«Наш общий друг»

«Наш общий друг»

Существуют различные образцы людской породы. Одни друг с другом во многом схожи, как бы вылеплены из «одного теста». Другие — в своем роде единственны, внешне и внутренне в чем-то неповторимы. Именно к этой последней категории несомненно принадлежал один из наиболее любопытных и талантливых поэтов русского зарубежья, Александр Гингер.

Чтобы поглубже окунуться в ту атмосферу, которая когда- то была для меня привычной и в которой большую роль играло его общество, чтобы мысленно восстановить его голос, свойственную ему гнусавость, особенно им подчеркиваемую, когда он читал стихи, я разложил перед собой веером четыре его стихотворных сборничка, пятый у меня не сохранился. Один из них озаглавлен «Свора верных», другой «Преданность». Заглавия подлинно многоговорящи, потому что верность, преданность, непоколебимая лояльность были наиболее характерными его чертами. Но преданность и верность чему? Той внутренней этике, которую он раз-навсегда для себя выработал, не подвергая ее никаким привходящим политическим или иным ветрам.

Да, он был верным другом, на которого при любых обстоятельствах можно было положиться. Но все же притягивало к нему не это свойство — ведь в конечном счете никто от него никаких «подвигов» не требовал и сам он писал: «я считаю, что я недостаточно смел / И что это большой грех». Дело было скорее в том, что он все принимал и понимал. С одинаковой отрешенностью, я бы даже сказал — с одинаковым любопытством наклонялся он над добром и злом, не удивляясь, ничем не возмущаясь, ни перед чем не преклоняясь. Он не знал, что такое зависть и появление всякого нового таланта или даже проблеска таланта его искренно радовало, но его врожденная благожелательность никогда его не ослепляла, он был чужд любому проявлению маниловщины.

Гингер был некрасив, однако в лице его, в манере держаться было что-то, что делало его «общим другом». Он был на редкость умен, умен в мельчайших наблюдениях и замечаниях по любому поводу. У него было свое собственное видение мира и его нелегко было в чем-то разубедить. Он был фаталистом и даже когда черные тучи сгущались над его головой, он готов был считать, что «все к лучшему в этом лучшем из миров». Может быть, его фатализм основывался на его пристрастии к азартным играм, ко всему, где приходилось вступать в единоборство с неведомыми силами или испытывать капризы «теории вероятностей». Вероятно, из всех обуревавших его страстей любовь к азартной игре была наиболее сильной, наиболее его манившей и не зря он писал:

«О только тот достоин уваженья и между братий мужественно прав кто лишнего не сделает движенья отчаянную ставку проиграв…

В делах и днях небрежно-равнодушный я научился с молодой поры рок низлагать покорностью послушной и не жалеть проигранной игры».

Было в нем, конечно, немало чудаковатостей, которые в другом могли поражать и даже раздражать, но на Гингера было невозможно сердиться и в этом была его скрытая сила. Его странности были более внешними, чем внутренними и, собственно, были безобидными: то он наращивал какие-то взъерошенные баки, то появлялся в одежде альпиниста. В какой-то мере был он бессеребренником, хотя в расчетах с женой, на плечах которой лежали все материальные заботы дома, он был привередлив и требовал с нее каждую копейку, которая ему причиталась по установленной домашней конституции. Деньги ему были нужны только для того, чтобы иметь возможность обернуться, играя в покер, да еще на метро или на пачку папирос.

Зато стоило ему выиграть, как он тотчас же приобретал какие- то дорогостоющие и ненужные ему предметы, идущие вразрез со всем стилем его жизни.

Гингер был подлинным — не в переносном смысле — солнцепоклонником и едва наступала весна, он до сумерек исчезал из дому, отправлялся на какой-то пустырь и, наперекор докторским настояниям, пролеживал под солнцем, пока оно не заходило. Криком души были его строки:

«Отец мой солнце, я с тобой сегодня / лицом к лицу — к тебе влекусь любовней и свободней / чем сын к отцу.

Зовет меня, но тщетно, воля злая / людей чужих Им не желаю ни добра ни зла я, / не вижу их.

Звенит сирень запущенного сада, / блестит пчела уходит прочь житейская досада, / земли дела.

Я отступлю в стремительное лето / от суеты

Пребудь со мной, родник тепла и света — / ты, отче, ты.

Любопытно, что при напечатании эти строки посвящались памяти Боратынского, но впоследствии Гингер все былые посвящения снял.

Во имя объективности следовало бы отметить, что Гингер, не будучи Обломовым, был не в меру ленив, не только в быту, но и в работе над стихами. Его поэтическое наследство количественно не очень значительно, но зато у него был свой голос, свой язык, свои специфические интонации. Ему удалось найти собственный тон, который не позволяет спутать его строки с чьими- либо другими. Многие принимали кажущуюся вымученность его стиха, затрудненность иных его оборотов за юродство, за излишнее пристрастие к словесным вывертам, к ненужным архаизмам, обвиняли в нарочитом отклонении от общепринятых поэтических норм (точно такие существуют!). Между тем, едва ли в нашем окружении был кто-либо другой, так глубоко и так по-настоящему влюбленный — другого слова не подыскать — в русский язык, так безошибочно чувствовавший вес каждого слова, так хорошо знавший не только русскую поэзию во всех ее проявлениях, но и все тонкости русского стихосложения.

Пройдя через безмерно страшную эпоху и не раз находясь у рокового порога, Гингер иногда скулил, что «некрепка моя вера

худая, маловерная вера моя», чтобы вслед за тем патетически п ровозглашать:

«В мире наших ужасных волнений, / в море яда, в чугунном бреду преклоняю старинно колени, / славословлю, поклоны кладу.

Вас приветствую, слабые храмы, / сад единственный в пропасти зла — острия католической Дамы, / православных церквей купола;

мусульманский высокий обычай: / чистым сердцем и чистой пятой… Бейся, сердце, от разных обличий / человеческой веры святой.

О святая святых синагоги! / Если б я среди набожных рос я бывал бы в печальном чертоге / очистительно-жалобных роз.

Нет, я вырос без церкви, без быта. / Как же стало, что с каждой весной очевидней, сильнее открыта / глубина, ширина надо мной?

Хоть мученье, позор и увечье / на меня бы теперь низошло — совершилось мое человечье / незаслуженное ремесло».

В этих словах о «человечьем незаслуженном ремесле» все исповедание гингеровской веры, ищущей ответа и у Будды и у католической святой малой Терезы из Лизье:

«Как жалок лепет слов твоих напрасных в беспомощно молитвенных стихах, как жарок ворох роз приснопасхальных в твоих руках, в чахоточных руках!

Сюда, Тереза, умершая рано мне смертному на помощь поспеши: явись благоприятною охраной в ночи, в ночи, во мгле, в глуши, в тиши».

Однако, Гингер ограждает себя от «чудес», может быть, до конца в них не веря, но…

«Каких чудес желать? Ведь их не может быть:

они уже у нас и с нами.

О том, чтоб не заснуть. О том, чтоб не забыть.

О том, чтоб не забыться снами».

Жизнь — сама по себе — уже представлялась Гингеру чудом, но едва он овдовел, как его жизнелюбие, его радость существования сразу поблекли и после рокового для него события он вскоре заболел той страшной и неизлечимой болезнью, которая до того поразила и его жену.

В те годы я бывал в Париже только наездами и в последний раз виделся с Гингером больше чем за год до его кончины. Меня ужаснуло его внутреннее состояние, он стал как бы собственной тенью, говорил почти невпопад, хотя полуделовито рассказывал, что готовит сбоничек стихов, и торопится с его набором, точно опасаясь, что не успеет увидеть его. Как трагически в его устах звучало полное предчувствий стихотворение, которое он непременно хотел прочесть мне, хотя я его хорошо знал — оно было написано задолго до того, как его болезнь стала реальностью. Правда, без этих строк, которые Гингер озаглавил «Сестра», его образ был бы неполон:

«Не говори как все: одной не миновать, двум не бывать. Не две — неисчислимо много. Отряд живых смертей с тобой шагает в ногу.

Забудь. Не вызывай. Страшись именовать.

Она уже с тобой, хоть не пришла пора тебе ее познать и с ней соединиться — намеченная тень, враждебная близница: болезнь предвзятая, безмолвная сестра!»

Жизнелюбец никогда не забывал о теневых сторонах нашей земной юдоли, но невеждой будет тот, кто сочтет приведенные стррки упадочническими.

Последняя книжечка избранных гингеровских стихов «Сердце», в которую он включил все, что в течение его жизни шло от сердца, а не от рассудка, успела выйти за несколько дней до его смерти. Она оказалась его последним утешением, хоть он и утверждал, что за некоторые строки, вошедшие в сборник, ему уже стыдно, но исключить их он не может, так как в жизни бывают стыдные страницы, стереть которые всегда поздно.

«А когда спасения больше нет, надо чистую рубашку надеть, чтобы там не нашли, что в смертный час позабыл человек чистоту».

Чистоты в свой смертный час Гингер не позабыл. Еще во дни оны он нередко говорил, что считает себя буддистом и грешным делом я всегда полагал, что в этом утверждении таится элемент позерства, одно из тех чудачеств, которых он никогда не гнушался. Между тем, он завещал похоронить себя по буддийскому ритуалу, что и было в точности выполнено его сыновьями. Церемония погребения была совершена буддийскими священнослужителями в буддийском храме.

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг

ОБЩИЙ ВЫВОД

Из книги Русская судьба, исповедь отщепенца автора Зиновьев Александр Александрович

ОБЩИЙ ВЫВОД Я был антисталинистом и не превратился в сталиниста. В результате многолетних размышлений я пришел к такому выводу. Сталинский путь в условиях краха бывшей Российской империи и послевоенной разрухи был самым эффективным путем построения коммунизма, а может


Общий вывод

Из книги Отто Бисмарк. Его жизнь и государственная деятельность автора Сементковский Р И

Общий вывод Образ действий Бисмарка по выходе его в отставку служит новым доказательством того характера его деятельности, который так резко обозначается всеми вышеизложенными фактами. Как только он был уволен, он из бывшего правительственного деятеля, посвятившего, по


Общий язык

Из книги Автопортрет: Роман моей жизни автора Войнович Владимир Николаевич

Общий язык Как ни странно, в 1967 году мне удалось съездить в Чехословакию по частному приглашению. Это была моя единственная поездка за границу, не считая службы в Польше. Пригласила меня моя переводчица Ольга Машкова. Я подал заявление, и мне, к моему удивлению, разрешили.


I. ОБЩИЙ ЗАМЫСЕЛ

Из книги «Поход на Сталинград» автора Дёрр Ганс

I. ОБЩИЙ ЗАМЫСЕЛ Общие первоначальные планы кампании на востоке остаются в силе; главная задача состоит в том, чтобы, сохраняя положение на центральном участке, на севере взять Ленинград и установить связь на суше с финнами, а на южном фланге фронта осуществить прорыв на


ОБЩИЙ СБОР

Из книги Опознать отказались автора Мезенцев Борис Алексеевич

ОБЩИЙ СБОР Уже два месяца в Константиновке хозяйничали оккупанты. Фашистская армия на своих штыках принесла «новый порядок»: террор, жестокость, произвол…Мела поземка. Ветер пронизывал насквозь. Николай, поддерживая рукой воротник черной шинели, полученной перед


«Наш общий друг»

Из книги Литературные портреты: По памяти, по записям автора Бахрах Александр Васильевич

«Наш общий друг» Существуют различные образцы людской породы. Одни друг с другом во многом схожи, как бы вылеплены из «одного теста». Другие — в своем роде единственны, внешне и внутренне в чем-то неповторимы. Именно к этой последней категории несомненно принадлежал один


ОБЩИЙ ВИД

Из книги Очерки Москвы автора Скавронский Н

ОБЩИЙ ВИД Надо сознаться, что Москва очень странный город: какой-то причудливый, пестрый, самостоятельный, своеобразный. Прежде всего он вас страшно обрадует, потом рассердит, а потом, если вы одинокий и нет у вас кучи родных и знакомых — дядюшек, тетушек, кузин, то она


Общий ход войны

Из книги Восставшие из пепла [Как Красная Армия 1941 года превратилась в Армию Победы] автора Гланц Дэвид М

Общий ход войны В первые 30 месяцев войны Красная Армия проходила тяжелое испытание и дорого обошедшийся курс обучения у вермахта. За три месяца с начала войны гитлеровские силы вторжения практически уничтожили Красную Армию мирного времени, разрушив ее войсковую


Общий вывод

Из книги Война на море. Внимание рейдеры! [HL] автора Маршалль Вильгельм

Общий вывод Оторванные от жизни идеологи часто утверждают: «Вооруженные силы виноваты и в войне и в ее проигрыше». Это утверждение совершенно беспочвенно и является лишним доказательством того, что его авторы стали жертвой либо недобросовестности, либо других


Общий язык

Из книги Автопортрет: Роман моей жизни автора Войнович Владимир Николаевич

Общий язык Как ни странно, в 1967 году мне удалось съездить в Чехословакию по частному приглашению. Это была моя единственная поездка за границу, не считая службы в Польше. Пригласила меня моя переводчица Ольга Машкова. Я подал заявление, и мне, к моему удивлению, разрешили.


Глава 16 Их общий хозяин?

Из книги Маэстро миф автора Лебрехт Норман

Глава 16 Их общий хозяин? Он сидит в полутемной комнате здания, стоящего на 57-й стрит, напротив «Карнеги-Холла», и разрабатывает планы будущего дирижерской профессии. Портреты на стенах отсутствуют, бумаги на письменном столе — тоже. Эта комната вполне могла бы быть


Канон общий преподобным

Из книги «Буду верен словам до конца». Жизнеописание и наследие иеромонаха Василия (Рослякова) автора Автор неизвестен

Канон общий преподобным На хвалитех стихиры на 4, глас…Радуйся, земле Оптинская, Заиорданье Российское! Ангелом место возлюбленное, человеком страна светлая. Дивны красоты твоя, велия слава твоя, чудны обетования твоя! Красуйся, благословенная, и ликуй, яко Господь Богс


Глава 5. Общий язык

Из книги Любящий Вас Сергей Есенин автора Андреева Юлия

Глава 5. Общий язык Возможно, выучи Айседора русский или овладей Сергей английским, французским или немецким – Дункан говорила на всех этих языках, – сейчас мы бы имели в руках образцы нежной, страстной, часто доходящей до неприличия в своей откровенности переписки этих


А. М. Яглом Друг близкий, друг далекий

Из книги Он между нами жил… Воспоминания о Сахарове [сборник под ред. Б.Л. Альтшулера и др.] автора Альтшулер Борис Львович

А. М. Яглом Друг близкий, друг далекий Случайности играют большую роль в любой жизни. В моей обстоятельства сложились так, что я, по-видимому, знал А. Д. Сахарова дольше всех других (кроме, может быть, некоторых его родственников), с кем он продолжал встречаться до конца


Глава 45 Общий режим

Из книги Заложник. История менеджера ЮКОСа автора Переверзин Владимир

Глава 45 Общий режим Слышится скрежет открываемых металлических ворот – мы въезжаем на территорию колонии.Я живо выпрыгиваю с баулами из автозака и слышу команду:«На корточки, головной убор снять, руки за голову, лицом вниз».Я ставлю баулы на землю и делаю то, что мне