Несыгранные роли: Сирано де Бержерак и д’Артаньян

Волков: К вашим несыгранным ролям принадлежит и Сирано де Бержерак, которого Эльдар Рязанов хотел с вами делать. А почему не получилось?

Евтушенко: Во-первых, эта идея была не его, не рязановская, это была идея его гримера. Он ему эту мысль подсунул. Это был очень хороший бондарчуковский гример, один из гримеров «Войны и мира» – Михал Сергеич. Он меня загримировал, а потом сказал: «Нос сам себе придумай какой тебе будет удобно». И я сделал – я больше такого носа ни у одного Сирано де Бержерака не видел. Я сделал его просто очень большим, но красивым, орлиным, ястребиным. Это не пародийный был нос, а такой вот странный…

Волков: А почему вас так привлекал Сирано?

Евтушенко: Ну как? Благородный человек! «А сердце большое в наш век так смешно / Несходством с другими, как нос Сирано, / И в роль я вхожу поневоле…» – есть у меня такие строчки.

Волков: Д’Артаньян – по этому же принципу?

Евтушенко: Ну, д’Артаньян – это немножко другое.

Волков: Или д’Артаньян – это аллегория шестидесятых? Д’Артаньян и его друзья…

Евтушенко: Конечно, конечно, да. А с Сирано… Дело все в том, что у меня не получалась эта роль. Но Савва Кулиш меня не узнал – а он же был мой друг! И он меня не узнал в гриме!..И у меня еще была одна история. Я сидел в одной гримерке с Севой Ларионовым – помните, такой был актер? Пятнадцатилетний капитан! А я когда-то пробовался на роль пятнадцатилетнего капитана.

Волков: В том самом фильме? 1945 года?

Евтушенко: Да.

Волков: А получил роль он…

Евтушенко: Ну, он красивый был парень очень в этом фильме, замечательный. Вообще очень хороший актер! Он забыл меня. Я-то его не забыл.

Волков: Ну, конечно…

Евтушенко: Что-то мне тогда, с Сирано, не удавалось. Я репетировал с Савельевой – она должна была играть Роксану. И вот когда вдруг она погладила меня – репетиции комнатные такие, – я покраснел, зажался. Все-таки понимаете: читать стихи – это одно, а взаимодействовать с актерами – это другое. И вообще, я зажался. Рязанов начал скисать. Не получалось, и всё! А Михал Сергеевич настаивал: «Слушайте, дайте ему в стихи войти! Давайте снимем его в одежде, с прожекторами, это его стихия!» – и сняли сцену в трактире. Сцену в трактире – двадцать минут без перерыва. Это очень много! Рязанов сказал: «Импровизируйте дальше как хотите!» И я вдруг почувствовал себя…

волков:…в своей тарелке.

Евтушенко: В своей тарелке! Но тут Рязанова вызвал Баскаков[121].

Волков: Он тогда был замминистра кинематографа, да?

Евтушенко: Да. И говорит: «Ты не знаешь, что ли, что этот Евтушенко не понимает миссии нашей армии и вообще того, что происходит в мире![122] Много раз выступает против всего! Сирано там убивают… Мало того, что Евтушенко уже героизируют, у него огромное количество поклонников – а тут его, значит, убивают, лужи крови, наемные убийцы… Это культ личности такой будет!»

Волков: Культ личности Евтушенко…

Евтушенко: «Кого угодно, только не его». А Евтушенко – бери вещички и на улицу иди! А ведь на роль Сирано пробовались и Высоцкий, и Миронов, Юрский, Олег Ефремов, и – самое главное – Смоктуновский. Это не фунт изюма! И я без всякой надежды уехал на Витим – это Угрюм-река. Мы шли по реке на карбусе с Лёней Шинкаревым, моим старым другом, четверо нас было, – огромные гребни, несколько раз нас перевертывало… И вдруг летит вертолет, и бросают оттуда с тряпочкой, чтоб не потерялся груз, консервную банку. В консервной банке радиограмма на военную вертолетную базу, которая находилась поблизости: «Вы единогласно утверждены на роль Сирано де Бержерака, немедленно вылетайте для уроков фехтования и верховой езды. Поздравляю от души от всей группы. Эльдар Рязанов».

А мы были в очень глубокой тайге. Я гордо отказался от сопровождения, потому что ребятам нужно было идти дальше. Почему, собственно, они должны меня провожать? Я сказал: я вообще родился в тайге! И забыл о том, что все-таки ориентируюсь неважно. Ну, оплошал как-то. Компас, конечно, у меня был. Ребята давали мне винтовку, а я не взял. И это могло плохо кончиться, потому что на меня вышла мама-медведица.

То есть сначала появился маленький медвежонок – вцепился мне в джинсы и стал сосать. А я знал, что мама появится тоже. У меня был нож еще туристический. Я открыл его. Замер. Самое страшное было, когда медведица была сзади. И вдруг я почувствовал: теплое льется по штанине. Она пописала на меня! Тут я понял, что она не будет ничего плохого делать. Потом она взяла своего медвежонка за шкирку и пошла. Плюхнулась в речонку с ним и поплыла. И тут меня дрожь начала бить. Жуткая, жуткая, знаете… И вдруг я вижу, что я сделал. Я открыл ножик, но знаете чем? Ложкой!.. Мне потом сказали охотники, что, может быть, это меня спасло. Потому что медведи знают, что такое острое. Потом я даже стихи написал об этом.

В общем, я шел километров так примерно пятьдесят сквозь бурелом. Один. Без всего. Прилетел в Москву и стал репетировать Сирано, покаРязанов не сказал про слова Баскакова: «Любой человек, но не Евтушенко!» Я Рязанову посоветовал: «На твоем месте я взял бы Смоктуновского, все равно он лучше всех». Да они все хороши были, но Кеша был лучше. Серьезно. Замечательный просто был. Такой сложный. Я помню, мы снялись с Рязановым у костра из алебард для нашего фильма. К сожалению, снимок куда-то делся. Ботфорты он мне подарил. А потом – это было ужасно для него и для меня – сломали монтажную и мою пробу смыли! Ну сохранили бы… хоть двадцать минут бы осталось. Сохранили бы и сейчас показали.

Волков: Было бы замечательно!

Евтушенко: Ничего не осталось, кроме фотографии с этим носом. Красивым, орлиным. И Рязанову год не давали снимать потом. Он свои книжки начал распродавать… Вот так всё и произошло. Но, товарищ Баскаков, обессмертил я вас за это в стихотворении «Прощание с Сирано»!

Волков: А что произошло с вашим кинопроектом «Конец мушкетеров»? Это ведь о трех мушкетерах в старости?

Евтушенко: Ну, это целая история, большая. Это должен был быть итальяно-американский фильм. И Витторио Гассман планировался, и Брандауэр… Я тогда даже не понимал, что такое настоящее большое кино. А итальянцы мне вперед заплатили… Я купил на аванс целый «Мерседес» тогда. В Москве еще почти не было частных «Мерседесов». Я был уверен, что они будут снимать. А они не договорились с американцами.

Волков: Почему?

Евтушенко: Они там разное начали плести. Что вот никто в Америке не знает про мушкетеров… Потом мне контрпредложение было – сделать фильм с Майклом Йорком, который уже сыграл, очень средне, д’Артаньяна. И даже у них деньги были. Потом был вариант…

Волков: С Шоном Коннери?

Евтушенко: С Шоном Коннери, да. Он мне сказал: «Я – скупой ирландец». Все, все соглашались на роли. Это должен был быть кооперативный проект.

Волков: Это когда актеры будут играть и не будут брать гонорара, а потом получат какой-то процент от дохода, так?

Евтушенко: Да. С Шоном Коннери, конечно, всё это было бы замечательно. И он бы здорово сыграл.

Волков: А Коннери кого должен был играть?

Евтушенко: Д’Артаньяна старого. Это же старый д’Артаньян, понимаете? Все мушкетеры старые уже. И потом уже самый последний вариант был с… одессит этот самый… Дуглас! Отец Майкла!

Волков: Кирк Дуглас?

Евтушенко: Да! Ему очень понравился сценарий. Он, конечно, уже был сильно староват, но в хорошей форме. Он мог бы сыграть. Мог. Это не то, конечно, уже было бы, но… Кстати говоря, очень понравилась роль эта Джеку Николсону. Мы даже репетировали с ним. Но он просто забоялся, сказал: «Я как-то не представляю себя в роли мушкетера, по-моему, зрители смеяться будут…» Действительно, он ни в чем подобном не снимался никогда. И вот последний был Кирк Дуглас.

Но там подлянка была… Американцы должны были выкупить права у итальянцев, итальянцы попросили вернуть им деньги, которые они мне заплатили, больше ничего. Но итальянцы – это люди с рынка Порта-Портезе. Они накинули немножко, чуть-чуть, они всегда так делают. А их итальянский агент залупился, запросил слишком высокую цену, да еще и наврал. Потому что у него другой был заказ, от другой кинокомпании, и они хотели перехватить Кирка на свой фильм. И как раз когда они стали снимать, Кирк попал в вертолетную аварию. Выжил чудом совершенно и уже, конечно, не мог сыграть д’Артаньяна. И всё наше дело было завалено.

У меня был точно такой же случай здесь, в Америке, с гениальным молодым пианистом. Я дирижеру Курту Мазуру, который тогда руководил Нью-Йоркским филармоническим оркестром, сказал: «Есть такой гениальный пианист, а может быть, и композитор даже». Его звали Брайан Хаас, он всякие шоу со мной устраивал. И с Мазуром я договорился, что он прослушает Брайана и точно даст ответ. Мазур сказал, что хотел бы открыть какого-нибудь нового пианиста, совсем молодого. Брайан год целый ждал, но ответа не было. А потом Курт уехал из Нью-Йорка, я его встретил в Лейпциге, и он говорит: «А мне никто ничего не передавал…» И потом я разговаривал с помощницей Мазура в Нью-Йорке, и она сказала: «Вы знаете, мы оберегаем наших боссов. Мы выбираем, что им предлагать». Я ей: «Так была же договоренность с Куртом?!» А она: «Ну и что? Это большие дети, это мы им выбираем…»

Волков: Да, так и делаются дела. Знакомая картина…

Евтушенко: Так и с моими тремя мушкетерами было. Увели! А потом выпустили свой фильм. Не украли, это не плагиат, совсем другой сценарий, поставили приличный фильм «Человек в железной маске». Хотя у меня совершенно другое было: настоящее кино. Сам Леонард Бернстайн врубился и хотел написать музыку, но умер. Он сказал, что это великий замысел. «Это, – говорит, – будет посильнее „Отверженных“[123]». Но не получилось, что делать…