В салонах и в штабах

В салонах и в штабах

Я уже писала о фрейлине императрицы госпоже Эдлинг. Злоязычный Вигель: «Наружностью ее плениться было трудно: на толстом, несколько скривленном туловище коровья голова. Но лишь только она заговорит, и вы очарованы, и даже не тем, что она скажет, а единственно голосом ее нежным, как прекрасная музыка. И когда эти восхитительные звуки льются, что выражают они? Или высокое чувство, или высокую мысль… и притом какая простота! Какое совершенное отсутствие гордости и злобы!» Р. С. Эдлинг всю жизнь имела особые, дружественные отношения с Александром. Эту цитату я привела, чтобы ясно было, что отношения ее с государем были чисто платонические. В своих «Записках» она приводит интересный разговор с Александром, состоявшийся после его приезда из Москвы в Петербург. Царь поселился на Каменном острове на даче, и императрица сказала, что государь хочет познакомиться со скромной и умной фрейлиной. «После обыкновенных вежливостей разговор зашел о тяжелом положении того времени… Говоря о патриотизме и народной силе, государь отозвался так:

— Мне жаль только, что я не могу, как бы желал, соответствовать преданности этого удивительного народа.

— Как же это, государь? Я вас не понимаю.

— Да, этому народу нужен вождь, способный вести его к победе; а я, по несчастью, не имею для этого ни опытности, ни нужных дарований. Моя молодость протекала в тени двора, если бы меня тогда отдали Суворову или Румянцеву, они меня научили бы воевать, и, может быть, я сумел бы предотвратить бедствия, которые нам угрожают.

— Ах, государь, не говорите этого. Верьте, что ваши подданные знают вам цену и ставят вас во сто крат выше Наполеона и всех героев на свете.

— Мне приятно этому верить, потому что вы это говорите, но у меня нет качеств, необходимых для того, чтобы исполнить, как бы я желал, должность, которую я занимаю.

Но, по крайней мере, не будет у меня недостатка в твердой и доброй воле на благо моего народа в нынешнее страшное время. Если мы не дадим неприятелю напугать нас, война может обратиться к нашей славе. Он рассчитывал поработить нас миром, но я убежден, что если мы настойчиво отвергнем всякое соглашение, то в конце концов восторжествуем над всеми его усилиями.

— Такое решение, государь, достойно вашего величества и единодушно разделяется народом.

— Да, мне нужно только, чтобы не ослабело усердие к великим жертвам. Лишь бы не падать духом, и все будет хорошо».

Вот такой разговор. Я не упускаю из памяти недоверие Лотмана к женским мемуарам, более того, я с ним согласна. Мужчины-историки стесняются широко цитировать дам, а я считаю, что они добавляют в текст красочку, женские мемуары «согревают» повествование. «Записки» писаны много лет спустя, и хоть госпожа Эдлинг утверждает, что «не забыла ни единого слова», это маловероятно. Кроме того, разговор этот, при всей важности темы, несет в себе черты салонной беседы. И все-таки он очень показателен, поскольку подтверждает сомнения и муки Александра, описанные и другими современниками. А ведь из этих описаний позднейшие историки и кроили свои труды.

В России вдруг все стали патриотами. До этого богатое дворянство не снисходило до родного языка, изъясняясь по-французски, теперь же все перешли на родную речь. Иногда квасной патриотизм приобретал почти комические черты. Вигель пишет, что в Пензе, где он тогда жил, было много эмигрантов из Москвы, Смоленска и прочих мест. Все ненавидели Наполеона. Из патриотических чувств дамы надели кокошники и сарафаны. Губернатор облачился в казацкое платье, чиновники последовали его примеру, даже сабли навесили к поясу. Еще из кисетов выкинули французский табак, из библиотек — французские книги, юные девы теперь не ездили к модисткам-француженкам. Они мечтали о работе в лазаретах и щипали корпию, то есть выдергивали нитки из старых простыней, готовя перевязочный материал, заменяющий вату.

А наша армия все отступала и отступала, и не было конца этому «скифскому плану», который не понимал народ и в который слабо верили, да и не хотели верить при дворе. Отступление наших войск вызвало огромное негодование и беспокойство у россиян. Но мирное население может думать что угодно, главная беда была в том, что в армии не было согласия. У каждого главнокомандующего были свои амбиции. Багратион был по званию выше Барклая де Толли, но он вынужден был ему подчиняться. Во главе русской армии стояли иностранные генералы, и многие в армии видели именно в этом причину наших неудач. Они немцы, какое им дело до наших, русских, дел. Солдаты считали, что их предали.

Барклай-де-Толли стал «козлом отпущения». Багратион писал в Петербург: «Министр ведет гостя прямо в Москву». Строки эти дышали яростью. А ведь Барклай великолепно провел начало войны, он сохранил армию. По отзыву современников, Барклай был одним из лучших русских генералов. Вот отзыв Ермолова о нем: «Барклай — человек ума образованного, положительного, терпелив в трудах, заботлив о вверенном ему деле, равнодушен к опасности, недоступен страха. Свойств души добрых!» Еще Ермолов пишет: «…он излишне скромно ценил свои способности». И это отзыв человека, которого Александр назначил присматривать за Барклаем, мало ли что… а если «что», то тут же донести царю лично. В армии часто не доверяли друг другу, каждая неудача могла обернуться подозрением в предательстве.

Багратион тоже не любил Барклая, уж слишком разный у них был темперамент. Багратион был менее образован, чем Барклай, и в военном деле, и в общем образовании и уже этого не мог ему простить. Главным врагом Барклая был великий князь Константин Павлович. Он настолько непочтительно и хамски относился к главнокомандующему, что тот вынужден был под благовидным предлогом удалить его из армии. Великий князь был направлен в Петербург с важным поручением — он вез депеши царю. Возвращение в армию цесаревича Барклай счел «бесполезным». Цесаревич не застал Александра на месте, тот был в Финляндии. В ожидании брата всем и каждому, был бы слушатель, Константин Павлович рассказывал о безобразиях в армии, о том, как мы плохо воюем и что по-доброму пора бы заключать с Наполеоном мир — нам, мол, его не одолеть.

В учебниках пишут, что, уступая желаниям народных масс и их логике, Александр сменил главнокомандующего, поставив во главе армии чистокровного русского человека. Речь идет о Михаиле Илларионовиче Кутузове. Обычно не сообщают, насколько эта фигура не устраивала самого государя. Он помнил унижение, которое испытал при Аустерлице, он был раздражен самовольством Кутузова при недавнем перемирии с Турцией, при котором Россия так и не смогла обрести Валахию и Молдавию. Кроме того, Кутузов был стар — шестьдесят семь лет уже. Кажется, отвоевал, но почему-то солдаты его очень любили.

Назначения Кутузова главнокомандующим негативно воспринял и Багратион. Он сам метил на это место, считая, что по праву должен быть спасителем России. Смиренно принял новое назначение лишь Барклай-де-Толли. Он подчинился воле царя, но считал себя глубоко униженным. При Бородине он искал смерти, три лошади под ним пало, но он остался жив. Позднее народ оценил его заслуги, около памятнику Кутузову у Казанского собора вполне заслуженно стоит и памятник Барклаю-де-Толли.

Для самого Кутузова новый пост был полной неожиданностью. Он сказал Ермолову: «Если бы кто два или три года назад сказал мне, что меня изберет судьба низложить Наполеона, гиганта, страшившего всю Европу, я, право, плюнул бы ему в рожу». Кутузов прибыл в армию у деревни Царево-Займище 17 августа 1812 года. Кутузов говорил: «Разбить меня может Наполеон, перехитрить никогда». Кутузов не хотел давать генерального сражения. Он так же, как Александр I, хотя вряд ли они договорились об этом, был уверен, что наши союзники в этой войне «пространство и время». Но надо было считаться с общественным мнением. Скажу кстати, что деревушка Бородино была собственностью нашего героя и поэта Дениса Давыдова.

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг