Глава 34 СЕДИНА В БОРОДУ, БЕС В РЕБРО (1777–1778)

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

Глава 34

СЕДИНА В БОРОДУ, БЕС В РЕБРО (1777–1778)

Кипучая деятельность Бомарше, происходившая на виду у широкой публики, не мешала ему переживать бурю за бурей в личной жизни. Как справедливо заметил Сент-Бёв в своем исследовании, посвященном Бомарше, душой этого талантливого писателя владели два бога: Плутос, наделяющий людей богатством, и известный под именем Приапа бог плодородия и плодовитости.

Первые биографы Бомарше стыдливо обходили молчанием эту важнейшую сторону его жизни, а между тем невозможно по-настоящему оценить этого человека, не зная, что до конца своих дней он был одержим любовной лихорадкой, никогда не дававшей ему покоя. Два его первых брака еще удерживали его в рамках супружеской верности, но оба они длились совсем недолго, зато известность, пришедшая к нему в зрелые годы, открыла перед Бомарше массу возможностей, которые он никогда не упускал.

Когда на следующий день после тяжкого испытания, выпавшего на долю Бомарше, нежнейшая Тереза де Виллермавлаз пришла к нему, чтобы принести в дар свою девственность, казалось, самым разумным было бы сразу же жениться на этой влюбленной в него женщине, проявившей столько мужества и добродетели. Но Бомарше не оценил по достоинству ее качеств, для него это был лишь очередной эпизод в длинном списке его побед; правда, он старался не афишировать их связь, найдя для Терезы, которую называл г-жой де Виллер, должность секретаря в его компании, занимавшейся поставками в Америку. Этот статус позволял молодой женщине официально жить в доме Бомарше. Она оказалась не только великолепным секретарем, обладающим редкостной деловой хваткой, но и прекрасной хозяйкой.

Так почему он сразу же не дал свое имя этой очаровательной барышне, которая, родив ему 5 января 1777 года дочь, названную Евгенией, обеспечила продолжение его рода? Почему Терезе пришлось ждать долгих девять лет, прежде чем стать законной супругой Пьера Огюстена?

Это длительное ожидание, свидетельствующее о скромности и самоотверженности г-жи де Виллермавлаз, отнюдь не делало чести Бомарше. Порыв юной красавицы, ставшей любовницей знаменитого человека, конечно же, заслуживал ответной благодарности, но Бомарше самым бессовестным образом изменял той, кто пожертвовала ради него своей репутацией.

Одолеваемый, несмотря на зрелый возраст, постоянным любовным томлением, Пьер Огюстен попался в сети известной авантюристки г-жи де Годвиль. Он познакомился с ней в Лондоне в один из своих наездов туда, а позже она сама разыскала его в Париже.

Это произошло в конце 1776-го или в начале 1777 года. Беременность Терезы, видимо, досаждала Бомарше в эти суматошные дни, когда он одновременно занимался решением международных проблем и добивался своей реабилитации. За несколько дней до окончательной реабилитации Бомарше пригласили в Тампль к его другу принцу де Конти, который был серьезно болен.

«Мне уже не выкарабкаться, — сказал умирающий, — мой организм истощен войнами, вином и сластолюбием.

— Что касается войны, — ответил Бомарше, — то принц Евгений участвовал в двадцать одной военной кампании и умер в возрасте семидесяти восьми лет. Что касается вина, то маркиз де Бранкас выпивал по шесть бутылок шампанского в день и умер в восемьдесят лет.

— Да, но последнее… — проговорил принц.

— А ваша мать?.. — спросил Бомарше (принцесса умерла в семьдесят девять лет).

— Ты прав, — ответил Конти, — у меня еще есть шанс встать на ноги».

Для выздоровления принца этого шутливого диалога оказалось недостаточно. Тот, кого Людовик XV прочил в 1749 году на польский трон, знаменитый представитель младшей ветви рода Конде и вдохновитель «Секрета короля», всю свою жизнь занимал непримиримую позицию по отношению к церкви, будучи даже не деистом, а настоящим атеистом. На пороге смерти люди отбрасывают свою гордыню и склоняют голову перед Всевышним, ведь совсем скоро им придется держать перед ним ответ за все содеянное. Примером тому служит Людовик XV: умирая от оспы, он отправил в изгнание г-жу Дюбарри, покаялся в грехах и попросил у всех прощения за свое неправедное поведение. То ли больший гордец, то ли больший скептик, чем сам король, Конти, несмотря на то что смерть уже стучалась в двери его спальни, продолжал упорствовать в своем нежелании принять из рук церкви последнее причастие.

Вероятнее всего, Бомарше был удивлен тем, что семья умирающего именно на него возложила миссию уговорить Конти допустить к себе священника. По словам Гюдена, Бомарше «умел не только весело рассказывать фривольные анекдоты, но и, когда надо, с полной серьезностью решать важные проблемы». Итак, он согласился взять на себя эту миссию, столь мало подходившую ему, но Бог рассудил по-своему! «Я слишком поздно приступил к выполнению данного мне скорбного поручения, — писал он Верженну. — Принц де Конти умер за час до моего прихода. Я не могу выразить свое горе, оно безмерно».

В этот период Бомарше переживал один из самых разнузданных любовных романов в своей жизни. Г-жа де Годвиль, урожденная Левассор де ла Туш, была высокой и стройной красавицей, остроумной и не лишенной литературного дара. Скорее всего, она зарабатывала на жизнь, используя свои женские прелести, а кроме того, была замешана в целом ряде темных историй; поначалу она вращалась в кругу Тевено де Моранда, но потом стала любовницей одного полицейского агента, который и привез ее в Париж в конце 1776 года.

Некоторое представление о том, как развивалась ее любовная связь с Бомарше, наиболее активная фаза которой длилась примерно полгода — с марта по сентябрь 1777 года, можно составить по потрясающим своей откровенностью письмам Пьера Огюстена; чрезмерная их фривольность вынуждает нас тщательно отбирать цитаты оттуда.

Первое из сохранившихся писем относится к 24 февраля 1777 года, а вот что он писал г-же де Годвиль 23 марта, то есть спустя всего несколько дней после рождения Евгении, когда все внимание Бомарше должно было бы принадлежать Терезе де Виллер:

«Итак, вы из тех женщин, при ком у мужчин лопается пояс! Отлично! И если вы еще и из тех, кто с радостью распускают собственный пояс, на что я позволил себе надеяться, то возможность свободно пообщаться с вами представляется более чем заманчивой; и я, который не отказался еще от наслаждения, что дарят движения тела, буду очень рад вступить с вами в самые близкие отношения, и да здравствует хореография!»

Далее тон письма становился еще более непристойным: «Значит, вы дали обет затворничества и целомудрия? И что вы хотите, чтобы сталось со мной из-за этих ваших обетов? Ведь мои обеты — свобода и похоть, и в своих трудах на этом поприще я превзошел самого себя. Я не собираюсь сжигать ваше письмо, и если вы выцарапаете мне глаза, я буду вынужден действовать на ощупь. Что ж! Осязать — это тоже видеть!»

Осада, видимо, продлилась совсем недолго:

«Мой кабинет полон народа. Все думают, что я бросаю начатое дело ради другого, более срочного. Ах, если бы они только знали, чем я занимаюсь в этот момент!

К ужину у меня гости, но сразу после него, как бы невежливо это ни выглядело, я закрываюсь у себя в кабинете. И далее, мысленно представив тебя рядом, я запираюсь с тобой в комнате, я с тобой наедине, я увлекаю тебя на кровать, обнимаю, целую, сжимаю в объятиях и, естественно… тебя. Я ясно выразился? Ну так, да здравствует любовь!»

После этих приступов любовной лихорадки, которые новая пассия пыталась использовать с наибольшей выгодой для себя, Бомарше начал испытывать угрызения совести из-за того, что изменил Терезе; он решил пойти на попятную, и г-жа де Годвиль получила следующее послание:

«Двадцать лет тому назад я был милым молодым человеком, иначе говоря, самодовольным юнцом. И если тогда я делал женщин несчастными, при том, что каждая хотела только счастья, то лишь потому, что мне казалось, что в этом огромном саду, коим именуют наш мир, каждый цветок имеет право на внимание ценителя. Увы! Это счастливое время любовных побед уже давно позади! Сейчас я больше нуждаюсь в хозяйке дома, нежели возлюбленной, и женщина, которая ходит по моему дому в белом фартуке и решает все проблемы с прислугой и прачкой, имеет право на мою признательность. В моем чувстве к ней нет ни страсти, ни опьянения, есть всего лишь нежная привязанность, и даже самая строгая мораль не может не одобрить это чувство… Мужчина, сделавший молодую женщину, скромную и порядочную, матерью своего ребенка, не сделав ее до того своей женой, очень виноват перед ней и многим ей обязан… В моем возрасте и с моими принципами подобные обязательства гораздо крепче держат, чем самая страстная любовь… Так что оставьте для меня лишь мимолетные радости, и я обещаю, что домогаться их буду только тогда, когда, обуреваемый страстью к вам, просто не смогу больше без них обходиться, то есть когда для меня это будет вопрос жизни и смерти».

Г-жу де Годвиль. уже успевшую привязаться к Бомарше и извлекавшую немалую выгоду из их связи, не устраивала та роль, которую пытайся навязать ей Бомарше; чтобы удержать своего любовника, она пригрозила ему тем, что уедет навсегда.

«Почему вы хотите превратить связь, которая доставляет удовольствие, в мучительный роман? — вопрошал Бомарше в письме от 14 апреля 1777 года. — Воистину вы просто дитя. Фу! Как это некрасиво, плакать, когда можно смеяться, целуясь, или целоваться, смеясь! Разве легкий поцелуй или нежное прикосновение не стоят во сто крат больше мучительных пут любви, повергающей в отчаяние? Я не хочу прикипать к вам сердцем, потому что не могу и не должен этого делать, но вы могли бы внести некоторое приятное разнообразие в монотонное течение жизни, ставшей слишком тяжкой для такого веселого человека, как я. Вы такая же, как все пылкие женщины, которые ни от чего не получают удовольствия, если не владеют этим полностью».

Двумя днями позже он вновь писал своей любовнице, рассуждая о любви и дружбе:

«Люди разного пола не могут быть друзьями… Если мужчина будет честен сам с собой на этот счет, то в своем дружеском отношении к женщине он сразу же почувствует привкус любви, и я не знаю ничего более сперматочивого и возбуждающего желание, чем это. Отсюда я делаю вывод, что мужчина может с чистой совестью обращаться на „ты“ к своему другу женского пола, поскольку этого друга он при любом удобном случае е… Я не стал писать это слово открытым текстом, поскольку знаю, какую осторожность мне следует соблюдать у себя в кабинете…»

Чем дальше, тем труднее цитировать эти письма, изобилующие скабрезностями вперемежку с угрызениями совести:

«Ты, из-за которой я перестал быть честным человеком и которая терпит это лишь из снисходительности, каковую мы проявляем к тем ошибкам, что совершаются по нашей вине, какое доверие можешь ты испытывать к тому, кто обманывает другую, чтобы не обманывать тебя? Уж такова судьба, что одной из двух приходится быть обманутой. Бедняжка, которую беспокойство и страх заставляют проявлять настойчивость и одновременно нагоняют на нее робость, когда она заговаривает со мной и не получает нежного и искреннего ответа на вопрос, что у меня на сердце и люблю ли я ее по-прежнему, эта бедняжка сказала мне: „Друг мой, ты не умеешь лгать, а поскольку ничего мне не отвечаешь, значит, ты виноват передо мной“. И ты хочешь, любимая и жестокая женщина, чтобы я всегда был в разладе с самим собой и краснел перед той, кто верит моему слову! Как я несчастен! И все это из-за тебя».

Г-же де Годвиль совсем не понравились эти нравоучения, тем более что она прекрасно знала, что Бомарше не прекращал интимных отношений с Терезой, отдавая предпочтение любовнице лишь тогда, когда, по его словам, «у жены распускалась роза». Она решила разбить этот союз и подумала, что вернее всего может добиться этого, родив Пьеру Огюстену ребенка. Тот поначалу пришел в восторг от этой идеи, но быстро спохватился:

«Я слишком люблю мать, чтобы заставлять ее рожать, это мое последнее слово. Материнство — суровое испытание, с этим нельзя шутить и нельзя играть судьбой маленького человечка, который не просит нас производить его на свет, чтобы сделать несчастным».

Г-жа де Годвиль пришла в ярость от того, что ей не удалось добиться своего, и устроила Бомарше несколько бурных сцен, а потом попыталась привязать его к себе, всячески балуя и делая маленькие подарки: зажигалка, магическое кольцо и свой миниатюрный портрет, про который он говорил, что «на нем она так же хороша, как в минуты блаженства, хотя сама она считала себя дурнушкой». Свое письмо, в котором он благодарил ее за подарок, он закончил словами: «Знаешь ли ты эти прекрасные стихи? Думаю, знаешь, но это неважно. Они так явно соотносятся с тем, о чем я тебе говорю, что я не могу удержаться и не повторить их тебе:

Однажды, излив ту божественную жидкость,

Что является источником наших наслаждений

и дарит нам жизнь,

Ирис, сочащаяся этой чудесной влагой,

Выглядела так прелестно.

Что Амур воскликнул: „Скорее нарисуйте ее такой

Для моего храма в Пафосе“.

(2 июля 1777 года)».

Их любовная связь достигла апогея:

«Вчера гневное письмо, сегодня нежнейший гимн любви… Ты вся во власти изменчивых чувств, которые не дают тебе покоя, мне не следует искать логику в твоем поведении, а нужно принимать тебя такой, какой посылает мне тебя небо: злюкой или самим очарованием, в зависимости от момента».

Но тут вмешалась нежнейшая Тереза, она защищала свое счастье и хотела вернуть отца Евгении. Бомарше жаловался г-же де Годвиль:

«Сердце готово выскочить у меня из груди, когда я пишу тебе это письмо. Кое-кто, кому я не позволяю входить в мой кабинет, когда работаю, но кто частенько находит предлог, чтобы войти ко мне, застал меня за чтением твоего письма. Я бросил его под стол. „У тебя упало письмо!“ Ничего не отвечая, я наклонился и сунул письмо в тетрадь с деловыми записями, после чего я встал и заходил по комнате, чтобы скрыть краску, бросившуюся мне в лицо. Такое впечатление, что сам дьявол наводит ее на след, и мне редко удается прочесть твои письма так, чтобы мне не помешали. Но что делать? Показать свою ярость — значит разбудить подозрения, которые могут лишь навредить мне, навредить нам».

Подобная осторожность была совсем не по вкусу любовнице. Она хотела единовластно владеть чувствами Бомарше, а кроме того, претендовала на его кошелек; ей вдруг срочно понадобилось 200 или 300 луидоров, то есть, по иронии судьбы, почти столько же, сколько когда-то требовала от Бомарше советница Гёзман. Эти финансовые разборки пришлись на июль 1777 года и охладили пыл влюбленных. Затем чувства вновь взяли верх, поскольку г-жа Годвиль и на этот раз сочла более разумным умерить свои требования. А вскоре она получила от Бомарше такое послание:

«Ты еще не знаешь, что можно написать такое письмо, в котором нежная любовница, обращаясь к своему возлюбленному, с каждой строчкой все больше обнажается. Говоря ему: „Я люблю тебя“ в первой строчке, во второй она вынимает шпильку, а в третьей развязывает ленту; в десятой она распускает шнуровку и, чувствуя нетерпение возлюбленного, желающего увидеть ее всю, в начале второй страницы сбрасывает с себя сорочку. Ты привыкла заниматься любовью только в постели. Но иногда этим весьма приятно заняться на листе бумаги. И если плотские утехи двух любовников не знают того восторга, который, заставляя сметать все препятствия и преодолевать пространство и время, влечет их друг к другу, поскольку жить без этого они уже не могут, то утехи эти ничто. Подумай сама или позволь мне тебе все объяснить, и ты меня не сможешь удержать. Твой триумф — это наслаждение. Разжигать огонь с помощью чернил и бумаги — это твое предназначение, дурочка!»

В течение августа письма Бомарше просто источали сладострастие, для передачи коего он использовал самые что ни на есть откровенные выражения:

«Вчерашнее письмо, сердце мое, было, с позволения сказать, весьма фривольным, и хотя я после трехдневной диеты был не совсем в форме, но все равно почувствовал, как кое-что зашевелилось у меня под столом. „Что же это такое?“ — спросил я себя. Немного чернил на листе бумаги, разве это моя возлюбленная? Нет, но я вижу ее сквозь строчки ее письма в весьма непристойной позе, перебирающей своими ловкими пальчиками так грациозно и нежно, что от этого готов лопнуть пояс одного голландца. Я сейчас расскажу тебе некую историю и должен признаться (не знаю, к стыду своему или к чести), что она не совсем безобидна. Итак, ты напомнила мне одну мою любовницу, порой бывавшую капризной и надменной, но, как и я, обожавшую наслаждение, если не сказать большего. Иногда после ссоры, когда она видела, что я готов в ярости покинуть ее, она бросала мне: „Ну и отлично, убирайся, мне совсем и не нужен любовник, я сама прекрасно со всем справлюсь“ и, продолжая ворчать на меня, она откидывалась на кровати, выставив мне напоказ свои волнующие бедра, и начинала на глазах у меня ласкать своим пальчиком самое прелестное местечко на свете… „Убирайся, — говорила она, — убирайся же!“ Этого я уже выдержать не мог и бросался в ее объятия, а когда потом обессиленный и счастливый лежал на ней, эта хитрюга нежно целовала меня в лоб и приговаривала: „Уж я-то знала, что смогу вас образумить“. Она была права, она действительно знала, что вид получающей наслаждение женщины действует на меня неотразимо.

Так вот, моя дорогая, читая твое письмо, я словно видел тебя. Ты не менее сластолюбива, чем та шалунья, чьи выдумки я вспомнил благодаря тебе. У тебя самое красивое тело в мире, такое же, как было у нее. Ты умнее ее, но такая же взбалмошная. Возможно, ты любишь меня сильнее и более пылко, чем она. Ты описала мне, как проходит твоя утренняя молитва; при условии, что вечернюю молитву мы иногда будем возносить вместе, я разрешу тебе предаваться этой утренней молитве, но ты должна будешь подробно описать мне ее: все свои душевные и физические ощущения, все стадии сладострастия, главная прелесть коего заключается в умении по своему желанию замедлять или ускорять наступление оргазма. Вместо того, чтобы жаловаться мне на свои беды, лучше пиши мне о своих удовольствиях: и тогда одна мысль о том, что даже простое воспоминание обо мне способно возбудить тебя и довести до оргазма, всколыхнет мои чувства уже во время чтения твоего письма и, как и сейчас, составляя тебе ответ, я буду чувствовать, как любовь заставляет приподниматься мою столешницу.

Понедельник 18 августа 1777 г., без четверти одиннадцать».

А 22 августа 1777 года без четверти три Пьер Огюстен превзошел самого себя:

«Вопрос не в том, занимаемся ли мы любовью, потому что любим друг друга, или любим друг друга, потому что занимаемся любовью. Это бесконечный повод для споров и возможность блеснуть. Итак, тот, кто сказал:

„Любить, но не заниматься любовью, это нечто.

Заниматься любовью, но не любить — ничто“, не внес никакой ясности в этот вопрос; с тем же успехом он мог бы сказать и обратное. Если бы и я мог тебе сказать, но я больше не хочу ни говорить, ни позволять моему перу

Корябать своим заостренным кончиком

О том, что происходит в моем воспаленном мозгу.

Здравствуй, сердце мое! Ты мне сказала, что я вел себя как распутник! Но если человек уже создал себе дурную репутацию, то что еще ему остается делать, как не пользоваться ею в свое удовольствие?»

В этих словах один из ключиков к самой сути Бомарше, понять которую до конца невозможно, не познакомившись с этими откровенными и порой даже шокирующими письмами.

«Я вовсе не хотел бы иметь шлюху своей возлюбленной, но не возражаю, чтобы моя возлюбленная была немножко шлюхой», — писал он 28 августа 1777 года. Не догадавшись, что в этот самый момент она на какое-то время взяла верх над Терезой де Виллер, г-жа де Годвиль обиделась на Бомарше за эти слова, а он, разозлившись на нее за непонимание, нагрубил ей:

«Из-за какой-то несчастной фразы, которую вы сочли непристойно игривой, вы так рассердились на меня и так надменно со мной говорили, упрекая в том, что у меня в груди вовсе нет сердца. Но кто вам сказал, что его там нет? Или кто вам сказал, что у вас в груди оно есть? Эта чувственная любовь, которая живет в самой верхней части человеческого тела, а выражается излиянием из его нижней части, кажется мне чем-то похожей на тот самый обет святости, что дается Богу перед алтарем, а заканчивается лишением девственности всех встречных девиц… которых есть чего лишать».

А спустя два дня добавил:

«Мой тон показался вам слишком смелым, и вы испугались, что не сможете ответить мне тем же. Да, я груб, но зато честен. А вот вы жеманны (я хотел сказать — кокетливы) и манерны, что почти то же, что фальшивы. У женщин есть лишь одни уста, которые говорят правду, это те уста, за которыми следует перо, записывая их слова на бумаге. С такой особой, как вы, надо… Вы поняли меня? Это чересчур сильное выражение. И это тоже… Как вы его находите?

Дабы не ссорится, давайте останемся такими, какие мы есть. Я слишком пылкий любовник, чтобы быть деликатным. У меня несколько сперматочивый стиль, но разве я виноват, что я таков? Во всяком случае я вас не обманывал, так что меня нельзя упрекнуть в фальши. Ощущать сквозь строки, написанные возлюбленной, ее необузданное желание — это то же, что спать с ней, наслаждаться ею… ее (вы меня понимаете) каждое утро. Как я люблю все это…»

Хотя Бомарше продолжал эту легкомысленную переписку, он уже начал уставать от своей излишне требовательной любовницы, связь с которой потеряла для него пикантность новизны. Внимательно вчитываясь в его письма, трудно отделаться от мысли, что этот сорокапятилетний мужчина стремился любыми способами разжечь свою угасающую чувственность и наилучшим из всего возможного считал частую смену партнерш.

В сентябре 1777 года Бомарше стал реже встречаться с г-жой де Годвиль под тем предлогом, что у него было много других дел, что, впрочем, соответствовало действительности. Пытаясь ее успокоить, он дал ей следующий совет: «Пусть моя бедная любовница попытается заменить меня и с помощью своего нежного пальчика сама сделает то, что с большим удовольствием предоставила бы делать мне».

«Ах, в каких изысканных выражениях!» изъяснялся в этом письме последователь Мольера! Но заканчивалось оно несколько обескураживающе: «Надо думать, что я все-таки люблю тебя, поскольку мне совсем не хотелось бы, чтобы у меня пропадало к тебе желание».

Бомарше все больше и больше тяготился своей любовницей и уже не стремился увидеть ее, но 20 сентября 1777 года он писал г-же де Годвиль:

«Все, что мне нужно, так это нравиться тебе. Но сам я не большой мастак делать приятные вещи. Ты хочешь моей любви? Так бери ее, кто тебе мешает? Ты желаешь, чтобы я тебя ласкал, так скажи об этом. „Поцелуй меня. Жако, дай мне свою руку, сынок!“ Ты хочешь, чтобы мой палец позабавил тебя! Так шепни мне своим прелестным ротиком:

„Пощекочи меня, дружок“. Ты хочешь, чтобы твоя куколка таяла от наслаждения и чтобы душа отлетала со вздохом счастья, для этого нужно нежно пройтись рукой по внутренней стороне бедра… Ты что-то рассказывала мне о своем поясе, но так и не показала мне, что это такое. Иногда воспоминания о твоем местечке, покрытом растительностью и влажном от нахлынувшего желания, приходят мне в голову и отрывают меня от моих грустных занятий. Я вижу его, и мне хочется испить сладкую росу с него… Когда я прихожу к тебе, кто мешает тебе сказать мне: „Доставь мне удовольствие, я хочу этого, я не могу без этого, я умираю…“ Когда я не беру тебя и не вижу, как ты кончаешь, я просто твой друг, но когда ты загораешься сама и начинаешь распалять меня, я сразу же вспыхиваю, и хотя я всего лишь слабая спичка, но эта спичка всегда готова запылать для тебя сразу с двух концов… Жду твоего ответа, чтобы получить немного удовольствия, мечтая о наших удовольствиях».

Таковы эти письма, которые в обширной переписке Бомарше перемежались с деловыми посланиями главы торгового дома «Родриго Горталес» и с письмами политического характера Верженну, Франклину и американскому Конгрессу, при том, что все свое свободное время этот писатель-драматург посвящал работе над «Женитьбой Фигаро».

Меж тем он все реже писал своей любовнице. В одном из посланий, от 22 сентября 1777 года, он позволил себе весьма скабрезную шутку:

«Кто-то сказал мне вчера: „Чтобы добиться успеха в делах, сударь, нужно ввести в них женщин“. — С таким же успехом можно проделать обратное, — сказал я ему в ответ, — мы точно так же преуспеем, если „введем нечто в женщин!“»

Эта переписка продлилась, то затухая, то вновь разгораясь, до января 1778 года. Бомарше охладел к своей любовнице и пытался порвать эту связь, больше не доставлявшую ему удовольствия и истощавшую его кошелек, так как г-жа де Годвиль не отличалась бескорыстием. Его последние письма к ней стали настолько непристойными, что нам все труднее и труднее решиться цитировать их. Всего одного примера будет достаточно, чтобы читатель составил о них представление:

«Я часто наблюдал, как слова „ну что, любовь моя, сейчас я задам тебе жару“, вовремя произнесенные возлюбленным в тот момент, когда он проворным пальчиком возбуждал ваши желания, заставляли волны сладострастия мощными толчками нестись от вашей головы к тому месту, которое вам так хорошо известно! Разве вы исчерпали все свои очаровательные средства возбуждения желания, чтобы жаловаться на свое полное бессилие? Я помню, как видел вас несколько раз в такой любовной истоме и в таком виде, что и евнух бы воспрянул; вы получали удовольствие от одного того, что, держа в руке мое орудие любви, словно молитву повторяли: „Ах, как он берет меня, ах, как он берет меня!“ — и сжимали его своими прелестными сладострастными ручками, будто хотели передать ему все свои чувства. В другой раз вы взяли его за головку и стали нежно водить им по самому чувствительному месту, грубо говоря, чесать там, где чешется, после чего мы слились в таком экстазе, что уже нельзя было в этом наслаждении осознать себя отдельно друг от друга, и каждый испытывал удовлетворение и за себя, и за партнера. Это был настоящий потоп, который тушил пожар. Так какого черта вам надо? Моя память не может подсказать мне всех способов, коими вы в моем присутствии добивались прекрасных результатов. Дорогая моя, нужно постараться распалить себя, пошевелить кое-чем, собраться с мыслями и помолиться».

Эти игривые воспоминания, переданные в весьма смелых выражениях, не могли удовлетворить пылающую страстью женщину, предпочитавшую реальные любовные утехи их описаниям. Г-жа де Годвиль была не единственной, кто заметил, что Бомарше стал избегать интимной близости, поскольку получила на свои упреки следующий ответ:

«То, что ты написала мне, только что слово в слово было повторено мне моей хозяйкой; если бы я мог поверить в невозможное, я решил бы, что либо она видела, как ты писала свое письмо, либо ты слышала ее слова. Она сказала, что я больше не тот, каким был раньше, что, запершись в своем кабинете, я бегу от всех наслаждений, что мне больше ничего не нужно, что холод старости гораздо горячее моих чувств, что я совсем перестал доверять ей, чья нежность мне так хорошо известна, что я перестал заниматься с ней любовью и совсем разлюбил ее. После этих слов слезы полились у нее из глаз. В кого же я превратился, друзья мои? Органическая материя, которая питает наш мозг, видимо, одного рода с той, что вызывает возбуждение в центрах наслаждения, таким образом, то, что происходит наверху, сразу же сказывается на том, что делается внизу».

В то время как нежная Тереза заливалась слезами, чувствуя себя покинутой, г-жа де Годвиль завела себе нового любовника, более молодого и не подверженного приступам любовной депрессии. Бомарше философски отнесся к этому решению, сделавшему его свободным; отец Фигаро не был ревнив.

«На самом деле, если бы я мог как тот самый жеребец обхаживать вас, трепать за щечки, шлепать по попке, щипать за грудки и, наконец, довести вас к приходу вашего любовника до такого возбуждения, что ему осталось бы лишь взять вас и кончить, клянусь честью, я сделал бы это, потому что я добрый малый! Но последствия, моя дорогая, но последствия! Вы, к примеру, не сможете больше предаваться плотскому греху без такой вот подготовки. Мне же нельзя будет бросить ту, что дана мне лишь для того, чтобы я разогревал ее для своего приятеля… Ну нет, старушка, это уже не по мне, я тебе не доктор!»

Итак, пришло время поставить точку в этой любовной истории. Бомарше пообещал г-же Годвиль, что и после их разрыва будет выплачивать ей содержание, но делал это нерегулярно, стараясь не осложнять свое и без того непростое финансовое положение. Его трудности меньше всего волновали бывшую любовницу, которая не только выражала недовольство по поводу задержки денег, но частенько требовала аванс.

«Если бы вы хотели, чтобы вам заплатили всего на неделю раньше, я охотно бы на это согласился, и чтобы доказать вам, что это сердце подсказывает мне суровое решение не давать вам сегодня всего того, что должно быть выплачено по истечении трех месяцев, я, так и быть, согласен, из-за той нужды, в которой вы сейчас находитесь, выдать вам деньги за истекший январь и истекающий февраль. Но запомните, что с этого момента я буду неукоснительно и строго соблюдать установленные мною сроки».

У Бомарше было множество других финансовых обязательств, а дама, даже после того, как он выполнил свое обещание, вновь принялась просить у него денег, жалуясь, что ей вскоре придется продать весь свой гардероб и остаться совершенно голой. Для Фигаро это стало поводом окончательно порвать с бывшей любовницей, вместо денег она получила от него очередную непристойность:

«Ругайтесь теперь и говорите про меня гадости. Все ваши юбки будут проданы, и вы останетесь голой, как моя рука, и мне будет только удобнее хватать вас!»

Еще задолго до этого финала Гюден де ла Бренельри, расстроенный тем, что его друг предается разврату, тогда как множество важных дел требуют незамедлительного решения, задумал разлучить любовников, увезя Бомарше из Парижа. Во-первых, нужно было проинспектировать портовые склады, куда свозилось оружие и другие товары, предназначенные для воюющих за свою свободу американцев. Во-вторых, необходимо было вплотную заняться судебным процессом, слушания по которому вот-вот должны были начаться в Экс-ан-Провансе; этот процесс должен был наконец поставить точку в длившемся восемь лет споре между графом де Лаблашем и Бомарше, от его исхода зависело восстановление доброго имени и материального благополучия последнего.