Николай Зуб

Николай Зуб

Весенний день, ветер гнал с моря низкие облака, с них лило без перерыва два дня подряд. Боевых вылетов с Тамани в Крым не предвиделось.

Отоспавшись, я позже других пришел в опустевшую столовую.

— Осталось что-нибудь? — спросил официантку.

— Найдется, найдется, товарищ капитан, — почему-то засуетилась она. — Есть для вас что-то хорошее… — загадочно повела она бровью и скрылась на кухне.

Этой ночью немецкий самолет из-за облаков сбросил несколько бомб. Целил, конечно, по нашему аэродрому, а попал в Ахтанизовский лиман. Я грешным делом подумал, что мне подадут жареного сазана — одного из тех, что утром плавали в лимане кверху брюхом.

— Уж не рыба ли у вас сегодня на завтрак? — спросил я.

— Хо, рыба! А что мне будет, если еще лучший сюрприз преподнесу?

— Ну, сухие духи в Военторге попробую достать… — решил отшутиться я. А сам подумал: "Что же за сюрприз такой — лучше жареного сазана?"

— Вот вам… — она выхватила из-под передника газету "Известия". Посмотрел на первую страницу — Указ Президиума Верховного Совета от 13 апреля сорок четвертого года о присвоении звания Героя Советского Союза офицерскому составу ВВС. Нашел я там и свою фамилию, она мне показалась какой-то чужой… Зашарил глазами, задержался на фамилии двумя строчками ниже, и гулко заколотилось сердце.

"Гвардии подполковник Зуб Николай Антонович", — прочитал я.

…Еще весной сорок второго года в номере "Красной звезды" было напечатано:

"…К вражескому аэродрому на бреющем подошли штурмовики Н-ской гвардейской части… Наши летчики, действуя под командованием майора Зуба, стремительно атаковали фашистов. На земле сразу же вспыхнули 12 костров. Уничтожив 12 вражеских самолетов и повредив 9, наши летчики благополучно пересекли линию фронта. Налет был настолько неожиданным, что зенитные орудия немцев открыли огонь лишь вдогонку…"

И до этого в центральных газетах были заметки, где упоминалась необычная фамилия летчика.

— Вот это мастер… — говорили летчики, не видевшие Зуба. — И выпало же кому-то счастье с таким воевать!

Я тогда мысленно рисовал портрет Зуба, и он представлялся богатырем с картины Васнецова, только, конечно, не на могучем коне, а в кабине штурмовика в летном шлеме, с очками на лбу.

Вскоре судьба свела меня с ним.

На фронтовой аэродром я летел на самолете У-2. Пилотировал его из передней кабины Константин Николаевич Холобаев. Я уместился на заднем сиденье с пожитками, в руках же держал балалайку.

Холобаев летел низко, над самыми макушками деревьев, да все вертел головой: нет ли "мессеров"? Мне тоже знаки подавал, чтобы и пассажир мух не ловил. Через какое-то время мы прошмыгнули над речкой, и тут же урчание мотора стихло. Спланировали на зеленое поле, по краям которого виднелись валы опустевших капониров. "Полк на боевое задание вылетел", — подумал я.

Зарулили на стоянку и вышли из самолета — я с чемоданом в одной руке, балалайкой в другой. Из-за капонира неожиданно появился летчик в темно-синей пилотке с четырьмя боевыми наградами на груди. Какой-то плоский, лицо птичье. Он быстро шел навстречу и улыбался, щуря щелочки глаз. Пожал руку Холобаеву, заговорил высоким голосом:

— А я вас заждался. Почти все на другой аэродром перебрались… — Не переставая улыбаться, пожал руку и мне, да так, что пальцы слиплись.

— Майор Зуб, — назвался он.

"Вот тебе и богатырь!" — мелькнула мысль, но в ту минуту мне было хорошо от простого обращения.

Зашагали втроем к стоявшему вдалеке домику. Майор Зуб сказал мне:

— Вот теперь вместе и повоюем, — таким тоном, будто речь шла о какой-то обычной и совсем не опасной работе.

Навстречу нам, судя по облачению, шел техник. Зуб взял у меня балалайку. Я насторожился: сейчас спросит о ней… А он просто хотел, чтобы у меня освободилась рука. Вслед за майором я ответил на приветствие техника. Зуб заместитель командира полка — не отмахнулся небрежно, как это заведено у бывалых летунов, а четко поднес к виску прямую ладонь. И вышло это у него красиво, свободно — не так, как у заядлых строевиков. Кстати, и одет он был по форме: гимнастерка, галифе, сапоги. Кроме планшета с картой да пистолета на боку, не было на нем никаких "доспехов" летчика. Вместо шлема с очками предпочитал носить пилотку, а вместо кожаного реглана или комбинезона темно-синюю шинель довоенного образца с нашивками на левом рукаве и эмблемой летчика.

Меня часто подводило воображение, подвело и на этот раз. Совсем не таким ожидал я увидеть знаменитого летчика Южного фронта.

На аэродроме, куда мы прилетели с Холобаевым, остались только два самолета: их собирались отправить железной дорогой в ремонтные мастерские. Но командир посовещался с Зубом и принял решение — перегнать штурмовики в Морозовскую, хоть в этом и был риск. На одном из самолетов после аварии деформировался центроплан. На нем решил лететь Зуб. Второй самолет был тот самый знаменитый 0422, на котором переучивали летчиков в Миллерово. Перегонять его поручили мне.

— Вот и полетим в паре, — сказал Зуб. — Маневр "ножницы" знаешь?

Я ответил что-то невразумительное. Он взял карандаш, изобразил на листке бумаги сильно вытянутую цифру "8" и начал объяснять:

— Ведущий и ведомый, меняя крены, непрерывно расходятся то в одну, то в другую сторону. Пути их каждый раз пересекаются, — он показал на перемычку восьмерки. — Этот маневр применяется для обороны от истребителей. Так им трудно целиться. Если же проскочат вперед — сами могут попасть под наш лобовой огонь.

Я слушал объяснение Зуба, а сам думал: "Он мне сейчас об этом рассказывает, будто на боевое задание летим. На этих калеках нам не до восьмерок будет".

Первое время мой ведущий летел впереди строго по прямой. Высота была метров сто. Когда он убедился, что я уверенно иду у него справа, — неожиданно начал подавать команды на перестроение. Только я перейду на другую сторону, как новая команда — занять прежнее место. Долго я так увивался позади своего ведущего, а потом и его самолет начал с переменными кренами размашисто плавать передо мной то влево, то вправо. Это и есть "ножницы". Мотались мы так до самой станицы Морозовской целых 50 минут.

Вылез я из кабины взмокший. Зуб тоже вытер лицо, закурил:

— Вот и отработали маневр… — Он довольно улыбнулся. Еще запомнилось сказанное тогда за перекуром:

— Приучили нас летать по прямой, да чтобы в строю никто не шелохнулся. А война показала, что маневр должен стать для летчика постоянной потребностью. Как дыхание…

Ночевать отправились к знакомым Зуба. С аэродрома долго шли по пыльной улице, пока не показался высокий дом с крутыми ступеньками веранды. Хозяева дородный старик с пышными усами и седая женщина в чистом полотняном переднике — заметили нас еще со двора. Обрадованно всплеснули руками, сразу начали хлопотать у стола. Зуб выложил содержимое нашего свертка с фронтовыми запасами. Там оказался и шкалик, который пришлось разбавить водой. Нам были поставлены лафитники, а хозяевам — рюмочки. Зуб изучающе повертел в пальцах граненый лафитник и обратился к хозяину:

— А не найдется ли, Захар Иванович, и для меня такой же рюмашечки, какую вы себе приготовили?

— Да что же это вы, Николай Антонович, с нами, стариками, задумали равняться? Вы молодые, воюете — вам сам бог велел… А мы со старухой свое уже выпили…

— Вот когда мы, Захар Иванович, доживем до вашего, то, глядишь, и нагоним… А пока с этим делом торопиться не будем, — не сдавался Зуб.

Хозяин вроде бы нехотя уважил просьбу, но приосанился, расправил усы и, поглядывая на ордена Николая Антоновича, поднял рюмку:

— Чтоб таких у нас было побольше, кто о скорой смерти не думает!

Четыре награды тогда были редкостью. За выслугу лет и в круглые даты боевых орденов не давали, да и времени от начала войны прошло не так много. У Зуба рядом с орденами Ленина, Красного Знамени и Красной Звезды у самого рукава гимнастерки покачивалась на подвеске медаль "За отвагу". Медаль эта, прямо скажем, для летчика — награда невысокая, если не обидная. Но всякое случалось… Один корреспондент как-то спросил Николая Антоновича:

— Какую из наград вы больше всего цените? — и прочертил пальнем поперек его груди.

— Вот эту, — не моргнув глазом, Зу6 указал на медаль.

— Почему? — удивился корреспондент.

— Представили к высшей, а вручили ее…

— Так можно же эту досадную ошибку исправить!

— А разве важно, чем отмечен, а не за что? — ответил Зуб. Когда у нас в полку такую же награду вручили одному очень посредственному летчику, он сказал тогда друзьям:

— Я эту "заглушку" положу в чемодан на вечное хранение…

А Николай Антонович был куда скромнее, и медаль эта всегда красовалась на его груди.

Сидя в Морозовской за одним столом с Зубом, я ждал его рассказов о войне, но так и не услышал их. В конце ужина он чокнулся со мной и сказал: "За твое здоровье!" От этого потеплело на душе. Была и у меня мысль предложить тост за здоровье Николая Антоновича, но я тогда постеснялся.

…Спали мы с ним рядом на полу веранды. Только прогорланили петухи, он уже заторопился с бритьем. Потом умывался у колодца, раздетый по пояс. Попросил меня полить ему из кружки на "желобок". Лил ему струйку на спину, а он довольно отфыркивался, крепко тер шею и бока ладонями…

Нам нужно было ехать поездом в Сталинград: там предстояло получить два самолета и на них лететь в полк. Покинули гостеприимный дом и заспешили на вокзал.

Поднималось солнце, где-то в небе повис жаворонок. И тут послышался отдаленный гул моторов. Глянули — с востока к аэродрому идут самолеты У-2. Их много — сразу не пересчитать. Но летели они в беспорядке, словно стая грачей перед отлетом на юг. Лишь головное звено держалось клином, а остальные поодиночке болтались на разной высоте.

Зуб остановился, внимательно посмотрел на эту картину.

— Вернемся на КП, узнаем, что это за часть летит. Долго наблюдали за посадкой, которая прошла более организованно, чем полет. Из самолета, который приземлился первым, вышел нилот в комбинезоне. Судя по фигуре — вроде бы женщина. Быстро шагает на КП. Пилот сдернул с головы шлем, под ним гладко зачесанные на прямой пробор темные волосы, у затылка собранная в тугой узел коса. Зуб поспешил навстречу.

— Марина! Какими судьбами?! — воскликнул он.

— А тебя, Антоныч, каким ветром сюда занесло? — в свою очередь, спрашивает она, хмуря красивые брови.

— Ремонтироваться прилетели из Донбасса.

— Читала, читала о тебе… Мы ведь тоже в Донбасс летим.

— Что там делать будете?

— Будем ночью бомбить.

— Вот оно что… Это как раз то, что ты формировала?

— Да.

Я смотрел на смуглое, знакомое по портретам лицо Героя Советского Союза Марины Расковой, участницы дальнего беспосадочного перелета с Гризодубовой и Осипенко.

И вот стоит перед нами известная всему миру летчица, а Зуб с ней держится запросто. Не забыл и меня ей представить:

— Мой однополчанин… — Я был на седьмом небе: однополчанин знаменитого Зуба!

Раскова была не в духе. Зашла на КП, начала крутить ручку телефона, у кого-то выясняла, из какой части те самые истребители, которые хулиганили в воздухе. Оказывается, что истребители, заметив "армаду" У-2 и зная, что на них летят "необстрелянные птички", решили порезвиться около строя, имитируя атаки.

Девушки-пилоты приняли своих истребителей за вражеские, и четкий строй рассыпался. Озорникам потом нагорело.

Знакомство Николая Антоновича с Расковой было давним: им пришлось вместе служить в авиационном отряде при Военно-Воздушной академии имени Н. Е. Жуковского.

Когда думаешь о мастерстве Зуба, на память невольно приходит боевой вылет, совершенный с Николаем Антоновичем.

…Солнце уже клонилось к западу, от штурмовиков на жухлую траву ложились косые тени, а боевой задачи все еще не было.

Вчера летали с утра до вечера, сегодня же весь день на аэродроме было затишье. Да и противник вроде устроил себе выходной: ни одного самолета не появлялось. Но нам-то было известно, что фашистская авиация продолжает сосредоточиваться в Донбассе. На аэродроме в Сталино немцы скапливали временами до ста самолетов, в Константиновне — до двухсот, в Барвенкове более ста…

С обедом в этот день почему-то запаздывали: его должны были привезти из Старобельска. Летчики сидели под соломенным навесом и с тоской поглядывали на дорогу: не покажется ли наконец машина или подвода с бидонами?

Зуб и Холобаев тоже сидели невдалеке от нас и молча покуривали. Хуже нет этой неизвестности… До снятия готовности еще часа четыре светлого времени, а из дивизии с самого утра никаких дополнительных распоряжений не поступало.

Наши раздумья были прерваны возгласами: "Везут, везут!" Но в это же самое время от КП прибежал посыльный.

— Генерал Науменко к нам летит! — выпалил он командиру. Генерал-лейтенант Науменко — заместитель командующего 4-й воздушной армией — строгий генерал и редкий наш гость.

Холобаев вскочил в кабину стоявшей невдалеке дежурной полуторки, Зуб вслед за ним: взялся за борт, оттолкнулся ногой от колеса и легко перенес в кузов по-спортивному пружинистое тело. Машина покатила на старт встречать начальство. Что летит к нам в полк Науменко неспроста — мы понимали: не к запоздалому же обеду он подгадывал?

На аэродроме быстренько раскинули свернутые полотнища посадочного "Т", в это время из овражка вынырнул чуть не касавшийся колесами земли У-2. Генерал не стал делать над аэродромом круг, чтобы сесть в положенном месте, чиркнул колесами далеко в стороне от посадочных знаков и покатился — хвост трубой — до самого КП. А наша полуторка — вдогонку за ним. Недалеко от КП генерал выключил мотор, вылез из кабины, командир полка с заместителем уже перед ним стоят навытяжку, козырнули по всем правилам.

Глядим — к нам уже посыльный бежит:

— Боевой расчет, к генералу! — Мы бросились от расставленных на столе тарелок, и мысли о еде словно испарились.

Генерал Науменко — в гимнастерке, при орденах, белый подшлемник с очками на стриженной под бокс голове. У колена висит огромный маузер в деревянной кобуре. Мы застыли перед ним: стоим так близко, что чуем давно забытый запах цветочного одеколона.

Науменко говорил не спеша, глухим голосом:

— На аэродроме в Сталино противник сосредоточил большое количество самолетов… Сейчас, — он посмотрел на часы, — туда вылетел наш разведчик для уточнения данных. С получением от него подтверждающего радиосигнала — вам вылет. Зайдете в Половинкино, там к вам пристроится шестерка штурмовиков из другого полка. Истребителей, которые вас будут прикрывать, возьмете в Варваровке… На других аэродромах указания даны. — Генерал посмотрел на Холобаева: — Кто у вас сегодня ведущий?

— Капитан Елисеев, товарищ генерал…

— Ведущий — майор Зуб! — сказал Науменко, будто и не слышал произнесенную командиром фамилию другого летчика.

Мы даже вздрогнули от неожиданности.

Летчик, которому сразу же после утренней побудки объявили, что он в боевом расчете, исподволь готовит себя к выполнению боевой задачи. Он продумывает всевозможные варианты предстоящего полета, взвешивает, где его может подстерегать опасность и как ее избежать. И что бы он ни делал, его не покидает чувство напряженного ожидания. И эта постоянная собранность, как сжатая внутри пружина, помогает подавить предстартовое волнение, которое одинаково охватывает всех — и новичков и асов.

Зуб сегодня не был включен в боевой расчет — и вдруг генерал его назначает ведущим!..

Летчики уставились на Зуба, а он ничуть не изменился в лице, только выпрямил ослабленную в колене ногу и спокойно спросил генерала:

— Разрешите готовиться?

— Да, времени очень мало…

Зуб заспешил на КП, вслед за ним мы сбежали вниз по осыпавшимся ступенькам блиндажа, уселись вокруг стола. Разложили карты, дружно задымили. Наш ведущий, не выпуская изо рта прилипшую к губе цигарку, щурясь одним глазом от дыма, прикладывал к карте то масштабную линейку, то целлулоидный транспортир продумывал маршрут. Наконец он назвал четыре пункта, мы их обвели кружками и соединили линиями. Маршрут полета выглядел как сильно вытянутый с востока на запад ромб: одна вершина у Старобельска, противоположная — у Сталино. Записали под диктовку путевое время и компасные курсы. Общая продолжительность полета оказалась близкой к предельной. Зато мы обойдем стороной все пункты, прикрытые сильным огнем зенитной артиллерии, и аэродромы, где базируются истребители противника. И еще потому путь был так сильно удлинен, что заход Зуб наметил с запада, откуда противник меньше всего нас ждет.

— Ну как, казаки, с маршрутом все ясно?

— Все ясно, — ответили мы.

Николай Антонович начертил боевой порядок, показал каждому из нас место в строю. Я оказался в первом звене, справа от самолета ведущего. В воздухе буду его соседом.

Сидим в кабинах, ждем сигнала. Который уже раз взгляд скользит по приборной доске, а пальцы нащупывают многочисленные переключатели, краны и рычаги, проверяют правильность их положения. Мой механик Сережа Темнов давно все подготовил к полету и теперь топчется на центроплане рядом с кабиной и зачем-то усердно трет белой тряпкой и без того сияющее бронестекло фонаря. Я чувствую боковым зрением, что он то и дело посматривает на меня, будто собирается спросить: "Не помочь ли чем?" Спасибо, друг. Никакой помощи мне не нужно. Ты помог мне пристегнуть привязные ремни, а до этого сделал все, чтобы мотор работал безотказно. Сейчас мне хочется собраться с мыслями…

Слева стоит самолет ведущего. Я вижу, как Зуб неподвижно сидит в кабине, откинувшись затылком на бронеспинку. Неужели и ему не дают покоя тревожные мысли? Нет, наверное, этот мастер штурмовок вражеских аэродромов так же спокоен, как и в тот момент, когда его неожиданно назначили ведущим группы. Может, и я напрасно волнуюсь? Прилетит в Сталино наш разведчик, а аэродром окажется опустевшим… Или вообще он не долетит туда. Науменко пошлет другого разведчика, и нам еще долго придется томиться в кабинах…

Эти мысли вмиг оборвались вместе с глухим хлопком — над КП с шипением взлетела зеленая ракета, медленно падая и догорая, вычертила крутую дымную дугу. Нам — взлет.

В воздухе быстро пристроился к ведущему — стало спокойнее на душе. Немного прошли по прямой в хорошем строю, и вот уже на консоль левого крыла наползает почти лишенная травяного покрова плешина. Разбегаются маленькие, словно игрушечные, штурмовики, оставляя за собой веера бурой пыли. Мы вслед за Зубом сделали над аэродромом соседей круг, группа другого полка оказалась у нас точно сзади: до чего же ловко ведущий ее подобрал, рассчитав маневр!

Легли на курс, головной самолет начал медленно снижаться, потянул всех нас к земле. Внизу отчетливо видны разбросанные на склонах балок чахлые кустарники. На пустынном железнодорожном разъезде мелькнула будка путевого обходчика — наш исходный пункт маршрута, обведенный на карте кружком. С этого момента начинается исчисление путевого времени до цели.

Мы неслись у самой земли, над бурьянами и оврагами. Я косил взгляд на ведущего. Боковую задвижку фонаря Зуб держал открытой, и мне был отчетливо виден резкий профиль его худощавого, обветренного лица. Кожаный шлем туго обтягивал голову, очки подняты на лоб. Вдоль щеки ослепительно белела полоска шелкового подшлемника, подчеркивая загар. Зуб сосредоточенно выполнял привычную для него работу: то наклонится к карте, то осмотрится вокруг, взглянет на ведомых. Кажется, что мы летим не на опасное задание, а на полигон. Лишь кургузые немецкие грузовики, промчавшиеся по дороге, напомнили о действительности: мы за линией фронта, здесь противник.

Ведущий посмотрел в мою сторону, поднял руку, сделал знак ладонью — словно поманил. По радио — ни слова, как договорились перед вылетом, чтобы не подслушал противник. Жест понятный — я сократил дистанцию. Зуб показал большой палец — хорошо!

Над перекрестком дорог самолет ведущего плавно накренился влево, меняя курс. Впереди на горизонте поплыли мрачные конуса похожих на египетские пирамиды терриконов, и низкое солнце теперь засветило в лицо. Зуб начал пристально вглядываться вперед, козырьком приставляя к глазам ладонь. Полет против солнца, когда впереди почти ничего не видно, показался долгим.

Наконец еще разворот — и солнце начало уходить по правому борту к хвосту.

Курс на восток — значит, скоро атака. Летим над черным перепаханным полем, я уже потерял точное представление о том, где мы и когда будет цель. Зуб снова повернул лицо, показал большой палец — решил приободрить. Через минуту он легонько качнул крыльями — команда "внимание" — и начал заметно уходить вперед. Я сдвинул вперед сектор газа, чтобы не отстать, остальные тоже увеличили скорость. Впереди показалась лесозащитная полоса, а за ней желтое здание. Окна его под крышей поблескивали в лучах низкого солнца, словно вспышки орудий. Самолет ведущего потянул всех на высоту. Я перевел взгляд на землю и оцепенел: вблизи желтого двухэтажного здания сгрудилось с полсотни двухмоторных бомбардировщиков; между ними стоят пузатые бензозаправщики с длинными шлангами, протянутыми к самолетам, мечутся люди. А с другого конца аэродрома, навстречу нам, разбегаются два "мессершмитта".

Самолет Зуба уже опустил нос, от него заструились дорожки нацеленных на землю трасс. Передний "мессер" резко крутнулся, запахав крылом по бетонной полосе, задний тут же наскочил на него, рубя кабину вращающимся винтом…

Все это произошло в какой-то миг, когда у меня еще не прошло оцепенение. Нос моего штурмовика тоже оказался направленным вниз, на группу бомбардировщиков. Припал к прицелу, навел вздрагивавшее перекрестье на первый попавшийся самолет со стоящим рядом заправщиком, надавил на гашетки сорвались "эрэсы", побежали трассы, и внизу рвануло огнем: бомбардировщик пополз юзом в сторону, странно "присел", подняв одно крыло.

Почувствовав силу своего оружия, я продолжал строчить длинными очередями, полосуя скопище стоящих впритык друг к другу бомбардировщиков и стараясь в оставшиеся до сближения с землей секунды выпустить как можно больше снарядов.

Высота потеряна, бомбы сброшены. Выровнял самолет так низко, что отчетливо увидел огромные черные кресты с белой окантовкой, пробоины на крыльях и в фюзеляжах вражеских самолетов.

А где же ведущий? Зашарил глазами — впереди и выше в разрывах зенитных снарядов размашисто плыл с переменными кренами штурмовик. Я сразу узнал самолет Зуба по почерку — так он летел со мной в Морозовскую — и тут же услышал его высокий, но спокойный голос:

— Повторная атака, повторная атака…

Мы потянулись за ним на высоту, в забрызганное лохмами черного дыма небо. Бьют зенитки, внизу рвутся бомбы, полыхают самолеты, а штурмовики, сделав круг, снова один за другим опустили носы, лихорадочно отплевываясь острыми языками пламени, мелькавшими у концов пушечных и пулеметных стволов. И снова, как и при первой атаке, не осталось места для какой-либо другой мысли, кроме одной — тоненькой, как кончик ниточки, нацеленной в ушко швейной иглы: "Попасть, попасть…"

— Сбор, сбор… — слышится голос ведущего, и снова виден впереди размашисто маневрирующий самолет. Ведомые, растянувшиеся во время атаки, быстро сблизились с вожаком и идут вслед за ним вниз, к самой земле.

Ровно работает мотор, тихо потрескивает в шлемофонах. Зуб молчит. Отодвинул боковую задвижку фонаря. Опять хорошо виден его спокойный профиль с белой полоской шелкового подшлемника на темной щеке. Он снова то поглядывает на карту, то бросает взгляд на своих ведомых. И так хочется, чтобы он еще раз показал большой палец…

С задания вернулись все. Генерал Науменко выслушал доклад Зуба, стал ждать донесения разведчика-контролера, посланного за нами для проверки результатов штурмовки.

Вот оно и донесение: более двадцати сожженных бомбардировщиков да еще два "Мессершмитта", которых Зуб успел подсечь на взлете.

Науменко в знак такой удачи пожелал с нами сфотографироваться у штурмовика. А потом вместе с летчиками ел остывший борщ, а на второе гречневую кашу-размазню — любимое блюдо Николая Антоновича Зуба.

После обеда Зуб отозвал в сторонку своих ведомых.

— Пойдемте на травке полежим, — сказал он. Мы расположились поудобнее, закурили.

— Давайте восстанавливать в памяти, что заметили по маршруту. Ты запомнил, — обратился он к Артемову, — как над кукурузным полем пролетали?

— Запомнил, конечно…

— А что там было приметного?

— Да вроде бы ничего особенного… Большое кукурузное поле, зеленое…

— А людей там не заметил?

— Женщины платками махали, — подсказал Ворожбиев.

— Правильно, махали, — одобрительно сказал Зуб. — А сколько их там было?

— С десяток, наверное… — ответил Ворожбиев. Не один Ворожбиев заметил этих женщин, видел их и я, но посчитать не успел.

— Их было семь, — сказал ведущий. — А грузовики, что на дороге попались, видели?

— Видели, видели, — ответили наперебой.

— Сколько их было и куда они следовали?

У нас опять заминка: в подсчете машин расхождения были небольшие, а вот дорогу, по которой они ехали, не каждый указал на карте правильно. В Донбассе много дорог, их легко перепутать. Один сказал — на Дебальцево, другой — на Горловку…

— Надо научиться фотографировать глазами, — заключил тогда ведущий.

Для того чтобы лучше запоминать детали, Николай Антонович придумал "игру в предметы".

— Желающие играть — ко мне, — объявлял он на досуге. Мы группировались на одном краю стола, а Зуб на противоположном выкладывал из карманов зажигалку, расческу, перочинный нож, папиросы, карандаш… Несколько секунд мы смотрели на разложенные предметы и по команде отворачивали головы. Потом начиналось самое интересное — отгадывание.

Поначалу мы путались, а со временем стали более наблюдательными. и ответы так и сыпались:

— Нож не на том месте, он лежал рядом с карандашом!

— Папироса теперь повернута к нам мундштуком!

— Исчезла расческа!

Веселая и полезная была игра в предметы. Она давала нам разрядку и тренировала зрительную память.

…Зуб не любил лихачества в воздухе. Он исключал из полетов все, что было рассчитано на внешний эффект и лишено тактической целесообразности. У него все было подчинено лишь одной задаче — при минимальных средствах добиться максимального результата штурмовки. Он был противником громоздких боевых порядков, сложных перестроений в воздухе и как ведущий строил маневр, думая о тех, кто идет с ним рядом и позади. Поэтому ему удавалось внезапно вывести самолеты на цель с наивыгоднейшего направления, а после атаки быстро собрать группу в четкий строй. И уж истребителям противника не доводилось поживиться легкой добычей — отставшими одиночками, за которыми они охотились специально.

Зуб не мудрил не только в воздухе, но и в обыденной жизни.

— Все можно решить гораздо проще, чем кажется на первый взгляд, — говорил он, когда дело касалось самых запутанных вещей. Он был изобретательным и однажды поразил нас своим "открытием". Как-то потребовался чистый спирт, но его выдавали со склада для технических нужд только в смеси с глицерином: 75 процентов спирта, 25 процентов глицерина. В прозрачном сосуде эта жидкость выглядела как слоеный коктейль: внизу спирт, а розовый глицерин — сверху. Пробовали ложкой отбирать сверху — ничего из этого не вышло. Горячие головушки фильтровали смесь через противогаз — безрезультатно.

— Змеевичок бы сделать да перегнать, — предложил кто-то.

— Можно и без змеевика, — сказал тогда Зуб. — Приходите перед ужином в землянку, я вам покажу, как это делать.

Вечером пришли к Николаю Антоновичу и разочарованно посмотрели на стоявшую на полу бадью с розовой жидкостью — "ликером-шасси". Когда все уселись, Зуб сказал:

— Так вот как это делается…

Взял технический шприц, погрузил его конец на дно бадьи. Закончив всасывание, он впрыснул каждому в консервную банку "норму" чистого спирта.

Тогда кто-то сказал:

— А ведь можно еще проще: в дно бадьи вделать краник…

— Зачем же портить ведро, — сказал Зуб. — Налил в умывальник — и цеди…

Смеха было в этот вечер в землянке у Зуба!

На фронте Николай Антонович написал для центральных газет несколько статей по боевому применению штурмовиков. Позже они были включены в сборники, выпутавшиеся Военным издательством в серии "Библиотека летчика". Так боевой опыт Зуба стал достоянием многих летчиков штурмовой авиации.

Летом сорок второго года Зуба вызвали в Москву для участия в разработке проекта наставления по боевым действиям штурмовой авиации. Целый год воевали без этого наставления, так как опыта боевого применения штурмовика ИЛ-2, поступившего на вооружение перед самой войной, не было.

Майор Зуб внес много предложений, которые впоследствии стали узаконенными. Он еще тогда настаивал на том, чтобы основу боевого порядка составляло не звено из трех самолетов, а пара, как наиболее маневренная боевая группа.

Тогда, в Москве, Зуб выступил не только как теоретик, но и выполнил показательные полеты на полигоне перед военными миссиями Великобритании и США.

Штурмовик ИЛ-2 в печати называли противотанковым самолетом. Однако долгое время имевшиеся на самолете средства поражения не могли пробить все возраставшую по толщине танковую броню. Лишь во втором периоде войны были созданы специальные противотанковые бомбы — небольшие по калибру, но прожигавшие кумулятивным лучом броневую защиту танка. А до этого ставка делалась лишь на "эрэсы" — оружие, хоть и мощное по ударному воздействию, но оказавшееся недостаточно эффективным из-за большого рассеивания.

Зуб в числе очень немногих летчиков умел в какие-то доли секунды рассчитывать поправки в прицеливании и метко пускать ракеты. И тогда на опытном полигоне он одним залпом "эрэсов" вывел из строя трофейный танк.

— This pilot is master! — воскликнули наши союзники.

Летом сорок второго года мы расставались с Николаем Антоновичем: его назначили командиром другого, 210-го полка той же дивизии, в которую входил и 7-й гвардейский. До прихода Зуба этот полк за один месяц боевых действий в Донбассе понес большие потери и стал небоеспособным. Заново сформированный и обученный новым командиром, он успешно действовал на Северном Кавказе, затем на Таманском полуострове и был в дивизии на очень хорошем счету. Мы радовались каждому боевому успеху нашего соседа и ждали дня, когда в 210-м полку гвардейцем станет не один только Зуб…

Николай Антонович частенько наведывался к нам в гости. Когда случались у нас потери — огорчался, зато как радовали его наши удачи!

— Запомните, казаки, гвардейцы должны быть во всем впереди, а мы уж будем за вами тянуться, — говорил он.

Став командиром полка, Зуб продолжал летать на выполнение самых сложных боевых заданий, а когда поднималась в воздух вся дивизия, Николай Антонович со своим полком шел впереди.

…Я сидел в пустой столовой в станице Ахтанизовской с газетой "Известия".

Почти год прошел с того черного дня, когда у Киевской после первого залпа зениток так и не вышел из крутого пикирования дымивший головной штурмовик.

Зуб будто живой встал перед глазами: в темно-синей пилотке, с тремя орденами и медалью "За отвагу" на груди быстро шагает навстречу, улыбается, щуря глаза. Но никак я не мог представить его с Золотой Звездой Героя: ведь при жизни носить ее так ему и не пришлось…

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг

Николай II

Из книги Распутин и евреи.Воспоминания личного секретаря Григория Распутина [с фотографиями] автора Симанович Арон

Николай II В сущности, я Николая II всегда жалел. Без сомнения, он был глубоко несчастный человек. Он никому не мог импонировать, и его личность не вызывала ни страха, ни почтения. Он был заурядным человеком. Но справедливость все-таки требует подтвердить, что при первой


Николай II

Из книги Распутин и евреи автора Симанович Арон

Николай II В сущности, я Николая II всегда жалел. Без сомнения, он был глубоко несчастный человек. Он никому не мог импонировать, и его личность не вызывала ни страха, ни почтения. Он был заурядным человеком. Но справедливость все-таки требует подтвердить, что при первой


РУБЦОВ НИКОЛАЙ

Из книги Как уходили кумиры. Последние дни и часы народных любимцев автора Раззаков Федор

РУБЦОВ НИКОЛАЙ РУБЦОВ НИКОЛАЙ (поэт; убит 19 января 1971 года на 36-м году жизни).Со своей будущей убийцей, поэтессой Людмилой Дербиной, Рубцов познакомился за 9 лет до трагедии. 2 мая 1962 года они встретились в компании в стенах общежития Литературного института (их познакомила


РЫБНИКОВ НИКОЛАЙ

Из книги В военном воздухе суровом автора Емельяненко Василий Борисович

РЫБНИКОВ НИКОЛАЙ РЫБНИКОВ НИКОЛАЙ (актер театра, кино: «Тревожная молодость» (1955), «Весна на Заречной улице», «Чужая родня» (оба – 1956), «Высота» (1957), «Девушка без адреса», «Кочубей», «Рядом с нами» (все – 1958), «Нормандия-Неман» (1960), «Девчата» (1962), «Война и мир» (1966–1967),


СИМОНОВ НИКОЛАЙ

Из книги А. С. Тер-Оганян: Жизнь, Судьба и контемпорари-арт автора Немиров Мирослав Маратович

СИМОНОВ НИКОЛАЙ СИМОНОВ НИКОЛАЙ (актер театра, кино: «Красные партизаны» (1924), «Каин и Артем» (1929), «Чапаев» (1934), «Горячие денечки» (1935), «Петр Первый» (1937-1939), «Возвращение» (1940), «Остров Безымянный» (1946), «Сталинградская битва» (1949), «Человек-амфибия» ( 1962), «Рыцарь мечты» (1969),


ХМЕЛЕВ НИКОЛАЙ

Из книги Избранные произведения в двух томах (том первый) автора Андроников Ираклий Луарсабович

ХМЕЛЕВ НИКОЛАЙ ХМЕЛЕВ НИКОЛАЙ (актер театра; скончался 1 ноября 1945 года на 45-м году жизни).Великий мхатовец принял смерть, достойную артиста: в стенах родного театра. В тот день Хмелев присутствовал на генеральной репетиции нового спектакля «Трудные годы», уже надел


ЧЕРКАСОВ НИКОЛАЙ

Из книги 100 знаменитых тиранов автора Вагман Илья Яковлевич

ЧЕРКАСОВ НИКОЛАЙ ЧЕРКАСОВ НИКОЛАЙ (актер театра, кино: «Поэт и царь» (1927), «Горячие денечки» (1935), «Дети капитана Гранта» (1936), «Депутат Балтики» (1937), «Петр Первый» (1937, 1939), «Александр Невский», «Остров сокровищ» (оба – 1938), «Ленин в 1918 году» (1939), «Его зовут Сухэ-Батор» (1942),


ЭРДМАН НИКОЛАЙ

Из книги Козьма Прутков автора Смирнов Алексей Евгеньевич

ЭРДМАН НИКОЛАЙ ЭРДМАН НИКОЛАЙ (драматург, сценарист: «Веселые ребята» (1934), «Смелые люди» (1950), «Город мастеров» (1966) и др.; скончался 10 августа 1970 года на 68-м году жизни).У Эрдмана был рак. В конце июля 70-го его положили в больницу Академии наук на очередную терапию. Но сам он,


Николай Зуб

Из книги Хроники семьи Волковых автора Глебова Ирина Николаевна

Николай Зуб Весенний день, ветер гнал с моря низкие облака, с них лило без перерыва два дня подряд. Боевых вылетов с Тамани в Крым не предвиделось. Отоспавшись, я позже других пришел в опустевшую столовую. — Осталось что-нибудь? — спросил официантку. — Найдется, найдется,


Николай II

Из книги 22 смерти, 63 версии автора Лурье Лев Яковлевич

Николай II — Да из-за чего вся шумиха? — недоумевал А.С.Тер-Оганян по поводу всего, происходившего летом 1998 связанного с захоронением останков Романовых. — Риск быть убитым — революционерами ли, своими же царедворцами-заговорщиками, — профессиональный риск профессии


НИКОЛАЙ ПАЛЫЧ

Из книги Шаги по земле автора Овсянникова Любовь Борисовна

НИКОЛАЙ ПАЛЫЧ Время идет — нет портрета. Нет ни портрета, ни Бориса, ни адреса художника, у которого портрет за шкафом. Знакомые интересуются:— Нашли?— Нет еще.— Что-то вы долго ищете! Портрет, наверно, давно уже ушел в другие руки. Кто же станет Лермонтова за шкафом


НИКОЛАЙ I

Из книги автора

НИКОЛАЙ I (род. в 1796 г. – ум. в 1855 г.) Российский император, подавивший восстание декабристов, создавший Третье отделение, новые цензурные уставы.Вне всякого сомнения, царствование Николая I явилось вершиной утверждения государственного абсолютизма в России, основы


Николай I

Из книги автора

Николай I Хорошего правителя справедливо уподобляют кучеру. Жизнь вымышленного литератора Козьмы Петровича Пруткова (1803–1863) пришлась на три царствования: Александра I (до 1825 года), Николая I (с 1825 до 1855 года) и Александра II. Причем воздействие на Пруткова общественного


Николай

Из книги автора

Николай Когда Ане помогали устроиться на жильё в общежитие, приняла в этом участие и пожилая интеллигентная женщина — политрук ФЗО. Она очень сочувствовала молодой воспитательнице, пользовалась любым случаем поговорить, приободрить. Однажды в таком разговоре


Николай I

Из книги автора

Николай I Внук Екатерины Великой, сын Павла I и брат Александра I взошел на престол 14 декабря 1825 г. И это было очередное в российской истории вступление в царствование, сопровождавшееся кровью. Тридцатилетнее правление Николая I началось с подавления бунта


Николай

Из книги автора

Николай В летние каникулы у подростков был свой вечерний выход — в школьный клуб, где в большом зале стоял единственный на все село телевизор. Там завязывались симпатии, возникали романы, оттуда мальчики провожали нас, девочек, домой.Мечтой девчонок был Василий Буряк,