Глава 11

Они приезжали на скрипучих велосипедах и приходили пешком, осунувшиеся и одетые во что попало: изношенные шарфы, поеденные молью шапки, плохо сидящие пальто, которые едва ли защищали от холода. Ноябрь кулаком ударил по Берлину. Начиналась еще одна длинная зима, и мало у кого в этом городе имелись средства, чтобы ей противостоять. Не хватало всего: пищи, топлива для транспорта, керосина, угля, одежды.

Пока союзники торговались, решая судьбу нации, те, кто выстоял при нацистах и пережил последующие репрессии, столкнулись со свирепым голодом и разрухой. При виде их меня переполняла радость – эти люди, лиц которых я не помнила, были моими приятелями из искрящихся шампанским и пропитанных опиумом лучших дней нашей прошлой жизни, когда Берлин расцвел от послевоенного опьянения и будущее было неясным. Но разве задумывались об этом мы, переполненные неоправданными надеждами? Приветствуя их, когда они появлялись и наполняли мамину квартирку – мама уходила ночевать к вдовой соседке, – вытягивали из карманов контрабандную русскую водку и британский джин, а потом устраивались на диване, стульях и на полу, я оглядывалась назад и с умилением вспоминала нашу утраченную невинность. Мы верили в свою непобедимость. Мы пьянствовали, курили и спали друг с другом, как язычники. Но посмотришь на нас сейчас – потертое собрание ввалившихся щек да синяков под глазами – и понимаешь: мы пережили время, которое уже не вернется никогда, – великолепную живую картину протеста и извращенности, раздавленную сапогом нетерпимости и обмотанную колючей проволокой.

В дверь вошла Камилла Хорн, моя подруга-соперница из пансиона.

Я чуть не упала.

Она заключила меня в объятия. Одетая в пальто с опушкой из беличьего меха и элегантный берет, она совсем не изменилась. Высветленные кудряшки обрамляли ее узкое, все еще привлекательное лицо, нежданное видение из прошлого. Целуя меня в щеку, она шепнула о себе:

– Уже не так молода.

– Но волосы стали светлее, – сказала я, утирая слезы. – Разве ты была не рыжая?

– Ты ввела моду. Я только скопировала. – Она скользнула кошачьим взглядом по гостям и кивнула знакомым, заявив: – Мне надо выпить.

Актер, которого я смутно помнила со времен учебы у Рейнхардта, кинулся наливать ей водки в армейский оловянный стаканчик.

– Danke, – поблагодарила она. Мужчина вспыхнул и отошел, а Камилла сказала мне: – Я услышала, что ты здесь, и специально приехала из Вены. Сколько это продолжалось?

– Слишком долго, – ответила я и, взяв ее под руку, отвела в уголок. – Как ты?..

– Выжила? – Камилла опорожнила стакан. – С трудом. Конечно, не как Лени, – поморщилась она. – Ты знаешь, что она снимала для них пропагандистские фильмы?

– Один видела, – кивнула я. – «Триумф воли», кажется, он так назывался.

– Ужасный, правда? – раздраженно хмыкнула Камилла. – Как провальные эпосы Демилля. У Лени всегда была тяга к показухе. Она использовала заключенных из центров предварительного содержания в качестве статистов, а потом наблюдала, как их отправляют в Польшу на поездах смерти. Сбежала из Берлина, но американцы поймали ее, когда она переходила через Альпы. Ее задержали для допроса и пользуются ее же фильмами, чтобы выявить других скрывшихся руководителей. Надеюсь, ее повесят. Она трахалась с Геббельсом, жалким писакой-неудачником, сама провалившаяся актриса. Партия неудачников. Кто бы мог подумать?

Я была вынуждена согласиться. Лени Рифеншталь заслужила то, что ей теперь грозило. Она не была невинной овечкой, захваченной в водоворот событий; она принимала в них активное участие, подстегивая кружение водоворота и доводя его до убийственного остервенения своими со всем тщанием продуманными хвалебными песнями рейху.

– Тебе известно что-нибудь о Герде? – спросила я, внутренне сжавшись.

Я не получала от нее вестей с момента нашего разрыва после угрозы похищения Хайдеде. Она взяла причитавшиеся ей деньги, которые я оставила на столе, как обещала, и исчезла. Я думала, она вернулась в Европу. Куда еще она могла поехать?

– Давно уже ничего, – ответила Камилла. – Последнее, что я о ней слышала, – это что она в Австрии. Писала для венской газеты – разумеется, одобренной нацистами. Полагаю, ей надо было на что-то жить. Потом из-за ее связей с тобой Геббельс нанял Герду сделать несколько статей о твоей жизни в Голливуде. Они не были особенно лестными, но, вероятно, спасли ее.

– Она жива? – спросила я. – Ее не арестовали и она не исчезла в неизвестном направлении?

– Насколько знаю, нет. Слухи распространялись быстро, когда людей забирали. Как я уже сказала, должно быть, ее спасло знакомство с тобой. Нацисты, может, для публики и объявили тебя предательницей, но сами не могли тобой насытиться. Лени говорила мне после встречи с тобой в Лондоне, что ты отказалась принять их предложение и Геббельс пришел в ярость. Гитлер был твоим поклонником, он пересмотрел все твои картины, даже те, которые они запрещали, и хотел сделать тебя своей любовницей. Только представь, – сказала Камилла с кривой усмешкой, – ты могла помочь нам выиграть войну, если бы только согласилась приехать и спать с фюрером.

Я на мгновение закрыла глаза от чувства благодарности, что Герда выжила.

– Ты передашь, что я спрашивала о ней, если увидишь? – попросила я Камиллу.

– Конечно. Но Герда никогда не любила нашу компанию, сама знаешь. Маловероятно, чтобы я где-нибудь с ней случайно встретилась в ближайшем будущем. – Камилла помолчала. – Хочешь узнать, как я прожила это время?

Я пригнула голову, готовясь услышать худшее. Те, кто оставался здесь, несмотря на их жалкий вид, должны были что-то сделать. Каждый был в чем-то повинен, хотя бы в молчании. А Камилла обычно не упускала случая воспользоваться обстоятельствами.

– Ну, если тебе интересно, – сказала она, – я ни с кем не спала. А надо было – это могло сделать жизнь более сносной. Зато меня дважды арестовывали, один раз за отказ салютовать какой-то свинье из СС, а потом по подозрению в сотрудничестве с Сопротивлением. Я не была шпионкой, тогда меня осудили за перемещение по стране без разрешения. Три месяца в женской тюрьме в Фехте… Могло быть хуже. Я могла стать Лени. – Камилла пожала плечами. – Так как я понимала, что за мной будут следить, то уехала в Италию и снялась там в нескольких фильмах. Теперь вернулась и ищу работу. Не то чтобы здесь можно что-нибудь найти. Вена не лучше в этом смысле, чем Берлин или Рим. Мир мог сгореть дотла, но безработных актрис от этого меньше не стало.

Мне стало легче дышать.

– Не могу поверить, что ты здесь, – сказала я, когда Камилла выставила свой стакан и ее неотступный обожатель поспешил наполнить его вновь. – Прошло столько времени, и я думала…

Меня оборвал ее ироничный смешок.

– Ты никогда не думала обо мне. Была настолько занята тем, что ты знаменитость. Я понимаю. Жизнь идет. Мы оставляем кого-то позади. – Она помолчала. – Все еще замужем за Руди?

– Да. Он живет в Нью-Йорке с нашей дочерью.

Улыбка Камиллы стала шире.

– Он был хорошим призом. Я ненавидела тебя за это.

Говорить ей, что приз оказался вовсе не таким, каким представлялся, я не стала.

Потом мы сидели и предавались воспоминаниям. Я узнала, что многие наши приятели пропали и, предположительно, были мертвы.

– Труде умерла от удара, – рассказывала Камилла. – Худшего она не увидела. А вот Карла Хузара-Паффи – помнишь его, он играл хозяина паба в «Голубом ангеле»? – и Геррона, который играл иллюзиониста, – обоих отправили в лагеря. И «девочек» из «Силуэта» послали в Дахау. Там собирали всех дегенератов. Столько талантов, – задумчиво произнесла она. – Мы никогда не будем прежними.

Меня охватила ярость. Друзья и коллеги, самые энергичные и смелые, наполнявшие Берлин искрами жизни, ушли. Со мной, вполне вероятно, произошло бы то же самое, если бы я не уехала за границу. Или, возможно, позже, если бы я вернулась в Берлин. Обожание Гитлера не предотвратило бы его самоубийство.

Проглотив бесполезные слезы, я вернулась к нашей компании, умасленной дешевым алкоголем и вовлеченной в жаркую дискуссию.

– Мы станем другими, – страстно заявила я, как будто пыталась убедить саму себя. – Ничто не может отвратить артиста от творчества.

– Когда не осталось другого выбора, что еще мы можем сделать? – сказала Камилла и потянулась за своим стаканом с водкой. – Я, конечно, намерена и дальше быть актрисой. Мы уже добрались до самого дна, как с этой бутылкой, судя по ее виду, так что теперь должны начать карабкаться вверх. Германия – это феникс. Она возродится из пепла.

Я в раздумье посмотрела на нее:

– Так ли?

– Никто не мешает нам на это надеяться. – Она чокнулась со мной. – За отсутствующих друзей.

Я постепенно напивалась. В какой-то момент один гость упомянул известного мне продюсера из ревю Нельсона, который сейчас ставил одобренную союзниками версию «Трехгрошовой оперы» Вайля. Услышав это, я вскочила на ноги, взболтнув джин в стакане, и выкрикнула:

– Я куплю театр! Отремонтирую его, и мы с Камиллой будем звездами в новой постановке «Двух галстуков-бабочек». У всех здесь будет работа!

Компания зааплодировала. Только когда я развернулась к Камилле, та лукаво посмотрела на меня и возразила:

– Мы еще не слишком длиннозубы[79], чтобы играть девушек из шоу?

Допив залпом свой джин, я неверным шагом пошла на кухню готовить Ersatzkaffee[80]. Потом угощала всех американскими сигаретами и раздавала направо и налево советы, как вместе мы можем вернуть горькую радость веймарских дней, пока большинство гостей не отрубились.

Хотя Камилла и приняла на грудь больше моего, но осталась трезвой. Я проводила ее до дверей, чтобы пожелать спокойной ночи, и вдруг она приложилась своими пахнущими джином губами к моим. Потом отстранилась и с озорным видом сказала:

– Мы никогда не были с тобой вместе. За это я тебя тоже ненавидела.

– Так оставайся. – Я погладила ее запястье. – Мама ночует у соседей. Побудь со мной.

– О нет, для этого мы уж точно старые клячи. Пусть наша близость остается тем, чего ты никогда не хотела, а я буду хотеть всегда. Мы потеряли слишком многое, чтобы жертвовать своими сожалениями.

Больше я никогда ее не видела.

Камилла подняла воротник и растворилась в ночи, и я поняла: она не пропадет. Она продолжит выживать. Такие женщины никогда не терпят поражений.

Камилла была одной из наших хороших немок.

На следующей неделе, пока я совершала короткий военный тур за пределами Берлина, умерла мама. Это случилось 6 ноября, за несколько дней до ее шестьдесят девятого дня рождения. Как и у дяди Вилли и моего отца, у нее остановилось сердце. Это произошло внезапно. Безболезненно. Как она сказала бы, свершилась Божья воля.

Кладбище в Вильмерсдорфе, где мама похоронила дядю, было разрушено, поэтому яму вырыли на прилегающем к нему участке, покрытом грязным снегом и пеплом, а гроб сколотили из разобранных школьных парт. Несколько солдат вызвались помогать мне. Когда они опускали гроб в могилу, я печально размышляла о словах Камиллы.

У нас действительно не осталось почти ничего, чтобы приносить в жертву еще и свои сожаления.

То, что мне не удавалось проводить с матерью больше времени, стало моим сожалением. Она была моей единственной связью с родиной, последним человеком, напоминавшим мне, кто я. Магазин Фельзингов был разрушен. Несмотря на обещание, я не могла спасти его. Русские выставили невыполнимые условия. Или я отремонтирую разрушенное здание, или его сровняют с землей. Половину города уже утрамбовали бульдозерами, сметая загубленное прошлое, чтобы освободить место для бетонно-стального будущего. У меня не было средств, чтобы удовлетворить их требования, а даже если бы и были, какой в этом смысл? То, чего так боялась мама, уже произошло. Наше имя исчезло. Все, что я могла сделать, – это не наносить ему большего бесчестья.

Стоя под льдистым дождем вперемешку со снегом, я наскребла горсть земли и бросила на гроб, а потом прочитала стихи, которые мама однажды вышила и повесила над камином:

Люби, пока дано любить!

Люби, коль можешь удержать!

Настанет час, настанет час,

Раздастся над могилой плач.

Пора было прощаться. Здесь мне больше нечего было делать. Я уехала из Германии много лет назад.

Но когда я повернулась, чтобы уйти, а солдаты стали забрасывать гроб мокрой землей, я услышала голос матери так отчетливо, будто она стояла рядом со мной:

– Tu etwas, Лена. Делай что-нибудь.