Глава 4

Удары молний, сотрясавшие самолет, заставляли членов моей труппы жаться друг к другу, а у солдат вдруг стал такой вид, будто они сожалели о том, что вообще вступили в армию. Я прихватила с собой фляжку коньяка, чтобы согреваться, потому как меня предупреждали: в самолете будет холодно. Дэнни тошнило, а я с удовольствием выпила, а затем стала развлекать солдат рассказами о моей жизни в Берлине, пела для них, пока самолет то закладывал виражи, то нырял вниз, и все, что не было прикреплено, скользило по полу. Через двадцать два часа, после двух остановок для дозаправки в Гренландии и на Азорских островах, мы приземлились на черную как деготь посадочную полосу в черной как деготь Касабланке, где силы союзников отбивались от нацистских ночных налетов.

После того как дежурные офицеры поняли, кто мы, начался легкий хаос. Ошибка в составленном USO расписании привела к тому, что нас негде было разместить. Во время торопливых переговоров на взлетной полосе мы с Дэнни нервно смотрели на вспышки от взрывов бомб, сверкавшие на горизонте. Потом нас проводили до ближайшего пустого барака, расположенного гораздо ближе к солдатскому, чем дозволялось правилами.

Нашим жилищем стала настоящая дыра – грязная, вонючая, со скрипучими, жесткими, как доски, койками и без уборной. Все мои партнеры по труппе – Дэнни, аккордеонист и пианист – чувствовали себя разбитыми, были утомлены поездкой и явно изумлялись, как случилось, что они собственноручно подписались на такой ад. Наведя порядок в бараке, я заняла койку и приспособила в качестве подушки мешок с платьями и косметикой.

Я была так взволнована, что не могла уснуть. Наконец-то я начну заниматься чем-то сто?ящим. На следующий день, подскакивая на ухабах и задыхаясь от пыли, мы поехали в грузовике Красного Креста по изрытой ямами дороге в Рабат и Танжер, где давали по два представления в день перед толпами скучающих мужчин. Мы были очень популярны. До сих пор они не видели ничего похожего на меня, в платьях с блестками и остротами на языке. Однако Дэнни предупредил, что нам не стоит почивать на лаврах.

– Это резервисты. Парни изнывают от безделья и готовы радоваться хоть приезду Кинг-Конга. Подождите, вот доберемся до Алжира. Там мы будем выступать в оперном театре перед тысячей солдат союзных войск, и я слышал, что это публика жесткая. Они кидались сосисками в Жозефину Бейкер.

Сосиски и кислая капуста, как я заметила, а также консервы из неидентифицируемого мяса были единственными блюдами на выбор, когда нам удавалось их добыть. В противном случае питание ограничивалось кашей и сухими крекерами из банок.

В Алжире, полузасыпанном битым камнем, здание оперного театра, построенное из ракушечника, было до самых стропил забито солдатами всех союзнических наций – солдатами, которые сражались, несли потери и были очень требовательны к качеству развлечения.

Мы с Дэнни переработали номер, чтобы включить в него элемент неожиданности. Но когда мой партнер впервые влез на сцену в измятом смокинге, две тысячи рассерженных голосов высмеяли его за то, что он не в форме.

– Форма? – отшутился он. – Вы спятили? Разве вы не слышали, что тут война? – Напряжение было снято. Раздался смех, и Дэнни продолжил: – Сегодня вечером тут должна была появиться Марлен Дитрих, но один американский офицер использовал свое положение, чтобы воспользоваться… ее услугами.

Внезапная тишина показала, что публика не знала, кто должен был выступать. Потом, когда Дэнни начали закидывать насмешками и освистывать, я закричала из дальней части зала:

– Нет! Погодите. Я здесь, – и побежала по проходу в военной форме, кепке на шерстяной подкладке и с чемоданом в руке.

На сцене я вытащила из чемодана одно из своих платьев и начала переодеваться.

Мальчики взвыли. Запихнув меня за клетчатую ширму, Дэнни обводил тяжело дышащую публику лукавым многозначительным взглядом, и через пару минут появилась я, уже в платье.

Восторженные крики могли бы эхом донестись до Берлина.

Я начала с «See What the Boys in the Back Room Will Have». Исполняя песню, я чувствовала их, всех и каждого, жадно тянувшихся ко мне со своих мест. Эта волна тепла, неприкрытого, заискивающего обожания была настолько ощутимой, пьянящей, что я не могла сравнить это ни с чем испытанным мною прежде. После четырех песен и еще одной перемены платья я сыграла на своей венской пиле. Какофония зрительских криков и свиста выражала чистый экстаз, голос у меня охрип. Дважды раздавались сигналы воздушной тревоги, заставлявшие всех бросаться на пол, и Дэнни так сильно наваливался на меня, чтобы защитить от ожидавшихся взрывов, что я прошипела: «Хватит закрывать меня. Ты выбьешь мне зубы».

В нашем завораживающем номере все смешалось. Мальчики продолжали кричать, чтобы я спела еще, пока я наконец не спустилась к ним, игнорируя беспокойные попытки Дэнни удержать меня на сцене. Пробираясь бочком по забитым солдатами проходам и останавливаясь то тут, то там, чтобы встретиться взглядом с парой похотливых глаз, я пела «Falling in Love Again». Голос срывался, я была переполнена нескрываемыми чувствами.

Я снова влюблялась, в четвертый раз и на самый продолжительный в моей жизни срок.

Я влюбилась в легионы незнакомых мужчин, разбросанных по траншеям и разграбленным городам Европы, храбрых и сильных, неутомимых в своей решимости избавить нас от смертельной опасности.

И они должны были влюбиться в меня.

Несколько часов прошло за раздачей автографов и поцелуев с отпечатками помады, подниманием подола для демонстрации своих ног призывникам, которые душили меня в объятиях и делали неформальные снимки. Я вернулась в барак едва живая, размякшая, как влажная тряпка, каждый нерв в моем теле пульсировал.

Дэнни заметил:

– Кажется, все прошло лучше, чем я рассчитывал.

Это была недооценка года.

На следующее утро один генерал сопровождал меня во время посещения лазарета. На бесконечных рядах коек я увидела такой ужас – оставшихся без рук и ног, ослепших, полусгнивших, – что меня едва не вырвало. Однако благодарность и слабая радость на искаженных болью лицах, то, как меня брали за руку, когда я наклонялась к больным, чтобы услышать их шепот: «А вы правда Марлен Дитрих?» – все это измучило меня и одновременно наполнило решимостью. Эти ребята умирали за нас. Они были нашими спасителями. То, что я вынесла, считала трудностями, – это пустяки.

Один раненый, розовощекий британец с оторванной левой рукой, сказал мне:

– Пойдите туда, в дальнюю палату. Там нацисты, а вы говорите по-немецки. Могу поклясться, они будут рады встрече с вами.

На миг я замерла, потом подняла глаза на генерала, и он сказал:

– Военнопленные, и не в лучшем состоянии. Вы не обязаны этого делать, мисс Дитрих. Ваш конвой отбывает через час.

– Нет, – произнесла я, удивляясь самой себе. – Я… я хочу их увидеть.

Что я рассчитывала обнаружить? Монстров с черепами на кепках, злобно глядящих с черных простыней? Я не могла сказать, но, приблизившись к перегородке, отделявшей этих пациентов, охраняемых солдатами с автоматами, от остальных, обнаружила еще мальчиков – бледных, слабых, с жуткими белыми повязками, под которыми скрывались оторванные руки и ноги, обожженные лица и скрюченные конечности.

Я остановилась у одной койки. Нацисту, который смотрел на меня, было не больше девятнадцати.

– Как тебя зовут? – спросила я, слыша шевеление на соседних кроватях: раненые старались приподняться, чтобы увидеть происходящее.

– Ганс, – едва слышно ответил он.

Вся правая сторона его лица была изуродована, в руку по капле втекал морфин, но парень был в сознании. Я почувствовала его страх, какой, должно быть, ощущал каждый немецкий солдат, но также уловила в нем остатки человечности – изумление юнца, которому приказали биться за честь нации и который не представлял, что повлечет за собой эта борьба.

– Привет, Ганс. – Я прикоснулась к его руке. – Ich bin Марлен.

– Актриса? – встрял голос с койки позади меня.

Я повернулась – там был темноволосый парень с прыщами на щеках и печальными зелеными глазами, обе ноги ампутированы выше колена. Длинная трубка, по которой в руку раненого каплями вливалась кровь, выглядела жутко на фоне его смертельной бледности.

Я кивнула.

Вдруг он запел дрожащим голосом. Я сразу узнала текст времен Первой мировой – песня о солдате, тоскующем по своей утраченной любви.

За бараком у фонаря

Я буду стоять и ждать.

Мы создадим мир для двоих.

Я буду ждать ночь напролет,

Лили Марлен. Тебя, Лили Марлен.

Когда голос паренька смолк, стихи все еще звучали внутри меня. Солдат встретился со мной затуманенным взглядом и сказал:

– Нам запретили петь эту песню. После Сталинграда Геббельс заявил, что она непатриотичная. – Парень задумчиво улыбнулся и добавил: – Но мне она всегда нравилась. И союзники… Думаю, им она тоже может понравиться, фрейлейн.

– Да, – едва слышно прошептала я. – Уверена, им понравится.

На нашей следующей остановке в Тунисе я впервые исполнила «Лили Марлен».

Я решила, что не перестану петь эту песню, пока мы не обретем свободу.