Глава 5

Калифорния была жаркая, как печь, под необъятной голубой чашей неба, вся утыканная зубчатыми кронами пальм и столбами дыма из выхлопных труб. Автомобили стали таким обычным явлением в Америке, что старомодные экипажи и лошади, которых еще можно было встретить в Берлине, хотя все реже и реже, здесь практически исчезли. Каждый, кто мог позволить себе машину, выезжал на дороги, расчленившие город наподобие темных артерий, а вот метро здесь не было[49]. Восседающее на холме-пьедестале, написанное крупными буквами слово «Голливуд» – основа роста этого расползающегося во все стороны города, его божество и бич, искушение для многих тысяч, жаждавших попытать счастья за или перед камерой, – было видно почти отовсюду.

Город меня заворожил, он был так непохож на ветшающее величие Европы. Но я напомнила себе: не стоит формировать привязанности. Я здесь, чтобы сняться в двух картинах. А там – кто знает?

Фон Штернберг встретил меня на вокзале. На этот раз никаких фанфар не было. Загорелый и с виду отдохнувший, он отвез меня на «роллс-ройсе» с личным шофером в арендованную студией, полностью оборудованную квартиру на Хорн-авеню, в пяти минутах езды от позолоченных ворот «Парамаунт» на Марафон-стрит. Багаж доставила другая машина.

Только я успела снять пальто и туфли и с опаской опуститься на диван, накрытый леопардовой шкурой, напомнившей мне о Лени, как фон Штернберг сказал:

– Завтра у вас весь день занят. Макияж и пробы со светом, затем фотосессия. Я буду следить за всем. Мы дали вам лучшего на студии специалиста по гриму – Дотти Понедел. После этого мы снимем для торговых представителей рекламный ролик «Знакомьтесь – Марлен Дитрих».

Я устало посмотрела на него:

– Дайте мне сигарету, пожалуйста.

Фон Штернберг выполнил мою просьбу и дал мне прикурить. Я глубоко затянулась и спросила:

– Почему на станции меня никто не встречал?

– Там был я. Или это не имеет значения?

– Я имею в виду, что не было репортеров.

Меня охватила меланхолия. Я задумалась: что-то сейчас поделывают Тамара и Руди (наверное, спят, учитывая разницу во времени), а Хайдеде – скучает ли она по мне? Я без нее истомилась. Тосковала я и по Берлину – по желтеющим липам на Кайзераллее и крылатой колеснице на Бранденбургских воротах, по людной Курфюрстендамм, где у входов в кабаре толпились люди, по смешанному запаху опилок, духов и пота, наполнявшему воздух, когда начиналось шоу.

Фон Штернберг нахмурился:

– Никого не было, потому что вашу нью-йоркскую выходку не оценили. В местном офисе наслышаны о вашем кутеже с их обходительным боссом. И о фотосъемке. Они провода оборвали, названивая самому Шульбергу, нашему директору по производству, с вопросами, почему вы так старательно пускаете под откос их планы относительно вас.

Сев прямо, я сморщилась от боли в шее после трехдневного пребывания в поезде.

– Я не нарочно. Это была всего лишь прогулка, а потом несколько снимков. Так, для забавы.

– Вы не в отпуске. Вы новое лицо «Парамаунт», и они рассчитывают на наше сотрудничество. У вас подписан контракт. Они купили права на прокат «Голубого ангела» в Америке, но не выпустят его, пока мы не снимем успешную картину для них. Ваша зарплата – пятьсот долларов в неделю, это достаточно большая сумма для актрисы, которая пока еще ничего не сделала, чтобы заработать эти деньги. Вы теперь принадлежите студии и должны делать то, что вам скажут. Такая у них система.

Я холодно посмотрела на него:

– Это их система? Или ваша?

– Я – это они. Шульберг – мой босс. Он одобрил мое предложение привезти из-за границы новую звезду, которая составит конкуренцию «МГМ» и Гарбо. «Парамаунт» владеет двумя сотнями киноэкранов в Америке, а также студиями на обоих побережьях и долей в Колумбийской радиовещательной сети. Здесь собрались все лучшие таланты: У. К. Филдс, братья Маркс, Клодетт Колбер, Клара Боу и Фредрик Марч. Все работают вместе от производства картины до премьеры. Именно так добиваются успеха эти студии, через единство взглядов. Это не одно из захудалых кабаре и не малобюджетная студия, к каким вы привыкли в Берлине. Бросьте вызов «Парамаунт» – и ваша карьера закончится, даже не начавшись.

Я затянулась. «Парамаунт» одобрила его предложение. Он крысятничал на собственной съемочной площадке. Я должна быть польщена, видя, какие хлопоты он взял на себя, чтобы притащить меня сюда. Но я его не поблагодарила, а дождалась, пока он не дошел до точки, после которой мог наступить взрыв, и сказала:

– Значит, мне нужно выспаться, чтобы хорошо выглядеть.

Фон Штернберг сверкнул глазами:

– Моя квартира рядом. Никуда не выходите. Вас нужно окутать покровом тайны. Я больше не хочу ни слова слышать о том, как вы скучаете по своей семье. Вам вообще не следовало говорить нью-йоркским репортерам, что вы счастливы замужем. Таинственные женщины не бывают счастливы замужем. – Он обшарил меня взглядом. – И вам надо сбросить вес. Задница у вас просто огромная. Вы что, съели на корабле все припасы, пока пересекали океан?

К моему облегчению, после этой тирады фон Штернберг удалился. Я обмякла на леопардовой шкуре и закрыла глаза.

За всю свою жизнь я ни разу так не скучала по дому.

– Если выщипать ваши брови здесь, у наружных уголков, – говорила Дотти Понедел, пока я смотрелась в обрамленное лампочками зеркало, – и вот здесь, чтобы сделать дугу более высокой, а потом подрисовать их, это увеличит глаза… – Гримерша улыбалась, опытной рукой орудуя щипчиками. – Видите, мисс Дитрих? Гораздо лучше. У вас прекрасные глаза, с такими глубокими веками. Идеально для любых эффектов: дымчатые тени, яркие краски, длинные ресницы. Мы тут называем такие глаза спальными.

– А мой нос? – спросила я, инспектируя ее работу. – Он не слишком?..

– Широкий? Я вижу, что вас беспокоит. Камера имеет свойство преувеличивать наши мельчайшие недостатки. Но у меня есть простое решение.

Взяв с подноса, где стояла косметика, тоненький тюбик, Дотти нарисовала на моей переносице едва заметную серебристую линию.

– Теперь я похожа на клоуна, – засмеялась я.

– Под правильным освещением – нет. И Джо у нас самый лучший. Никто, кроме него, не знает, как освещать лицо.

Дотти подмигнула. Меня впечатлила ее техника, а также то, что она на «ты» с моим режиссером, хотя вскоре я узнала: в Голливуде ко всем обращались по имени до самой смерти.

– Вот почему мы с ним ладим, – сказала она. – Может быть, он и медведь, когда не стоит за камерой, но когда стоит – он волшебник.

– Я тоже так считаю, – согласилась я, рассматривая себя в зеркале.

Теперь я выглядела по-другому. Щеки стали более впалыми – помогло ограничение в еде, – а искусно подрисованные карандашом брови, которые создала Дотти, изгибались, забираясь на лоб, что придавало мне томный, хотя и немного неестественный вид.

– Вам очень повезло, – продолжала гримерша, подкрашивая мне губы матовой темно-красной помадой, поверх которой наложила тонкий слой блестящей, как лак для ногтей. – Он так нахваливал вас всем. Заверял нас, что вы настоящая находка… – Дотти отступила назад, восхищаясь моим отражением. – И должна сказать, я с ним согласна. Это лицо затмит саму Гарбо.

– Студия серьезно намерена сделать меня ее соперницей? – удалось мне произнести, хотя рот сковало слоями помады.

Легкими прикосновениями пальцев Дотти добавила сверху прозрачного геля, чтобы увлажнить мои губы. Она не ответила на мой вопрос, но я решила, что, скорее всего, так и есть. Позже меня направили к стилисту по прическам, который взбил мои кудри в пену залакированных волн, как у Гарбо.

– Нам нужно осветлить их, – сказал этот чопорный, хорошо одетый мужчина, которому, как я подозревала, понравилось бы в «Силуэте». – В них слишком много рыжины. На пленке они будут выглядеть темными. А кудри, полагаю, следует завить щипцами. Но сегодня на это нет времени. На следующей неделе мы выберем момент для окраски и горячих процедур, если ваш режиссер это одобрит.

Если мой режиссер одобрит…

Фон Штернберг действительно нес за меня полную ответственность.

Много часов я позировала фотографу в роскошных платьях, которые восхитили меня, и наконец ослабла от голода. Завтрак под надзором фон Штернберга состоял из кофе и одинокого грейпфрута. Режиссер отвел меня в служебную столовую – кафетерий на студии, где актеры и члены съемочных групп питались, пока их работа шла на соседних звуковых сценах или в уличных павильонах. В столовой было пустовато, обеденное время уже миновало. Это меня разочаровало. Я надеялась хоть краем глаза увидеть кого-нибудь из хваленых талантов «Парамаунт» и подозревала, что фон Штернберг специально устроил все так, чтобы этого не произошло.

Пока мы жевали безвкусные гамбургеры, принесенные на подносе, он сообщил, что, согласно графику, мне предписано впервые появиться на публике во время ближайшей студийной вечеринки.

– Ассистент Шульберга, Дэвид О. Селзник, который на хорошем счету и идет в гору, обручился с дочерью Луиса Б. Майера, Ирен. «Парамаунт» устраивает прием в «Беверли Уилшир». Шульберг хочет представить вас там.

– А Гарбо разве не в «МГМ»? – спросила я, возбужденная мыслью, что, возможно, увижу ее.

– Да, – кивнул фон Штернберг и одарил меня одним из своих нетерпеливых взглядов. – Но ее там не будет. Это глупая вечеринка, а она звезда. – Режиссер многозначительно кивнул. – Однако многие другие важные в нашем деле люди будут присутствовать, включая актера, которого прочат на исполнителя главной роли в нашей следующей картине.

– Ох! Уже есть сценарий?

Я села прямее. До сих пор реальную работу мы еще не обсуждали.

– Пока нет, – махнул рукой фон Штернберг. – Он основан на романе о парижской проститутке, которая находит спасение в любви к иностранному легионеру. Я сейчас его переписываю.

– «Эми Джоли»? – спросила я, и у него одна бровь подскочила вверх.

– Вы читали? – спросил он.

– Много лет назад, когда была в Веймаре. – Я заколебалась. – Книга не так уж хороша.

– Вот потому я ее и переписываю. Шульбергу не понравился «Голубой ангел». Он хочет, чтобы ваша дебютная роль на этой студии была попроще. И ваш английский, – добавил фон Штернберг, – тоже требует доработки.

– Ему не понравился «Голубой ангел»? Как странно. В Германии это хит. Вы видели анонсы? В них говорится…

– Я знаю, что в них говорится. У них тут имеются свои коды, как у наших цензоров, только здесь ограничения накладываются самостоятельно. Фильмы должны отвечать определенным критериям, прежде чем их выпустят в прокат, поэтому «Голубого ангела» отредактируют, чтобы подогнать под эти критерии. И наша парижская проститутка станет певичкой с сомнительным прошлым.

К моему изумлению, фон Штернберг только пожал плечами. В Берлине он готов был до смерти биться с «УФА», чтобы настоять на своем, а здесь соглашался с тем, что ему предписывали?

– Как я уже сказал, – продолжил он, – стоит нам привести сценарий в порядок, и все заработает. Ваши реплики я хочу урезать до минимума. Акцент слишком заметен, поэтому вы займетесь английским с преподавателем, его наняла студия.

– Парижская певичка с туманным прошлым, – усмехнулась я и отодвинула от себя поднос с несъедобным гамбургером. – Сценария нет. Мой английский требует доработки. Им не нравится, как я выгляжу, или я недостаточно похожа на Гарбо. Они сами на себя наложили ограничительные коды. Все это звучит проблематично.

– Так и есть, – не стал спорить фон Штернберг и впился в гамбургер; на поднос закапала ярко-желтая горчица.

– И у меня нет права слова? – добавила я, начиная жалеть, что проделала весь этот путь через океан. То, как фон Штернберг описывал работу в Голливуде, напоминало рабство.

Режиссер заговорил тверже:

– Слова в чем? Вы подписали контракт. Студия выбирает для вас роли. И я обладаю исключительными способностями к тому, чтобы подводить их к выбору для вас самых лучших.

Между нами заискрило от напряжения. Мне было все равно. Я знала, как может разбушеваться фон Штернберг, и меня это не пугало. Но в кафетерии начали появляться люди – статисты в тогах, видимо, у них начался перерыв в съемках. Очень немногие поглядывали в нашу сторону. Мы разговаривали по-немецки, так что они, вероятно, не поняли бы ни слова, но мне не хотелось устраивать сцен, только-только приехав.

– Да, конечно, вы обладаете, – сказала я, закуривая. – Но еще одна певичка? Мне от этого не легче. Звучит так, будто это та же самая роль, созданная, чтобы никого не обидеть.

Фон Штернберг затих.

– И?..

– Нужны некие вводные. В конце концов, мне предстоит сыграть эту певичку.

Он нахмурился:

– Я принесу вам сценарий сегодня вечером. Но предупреждаю, он не закончен.

– Danke.

Я улыбнулась, заметив, что фон Штернберг раздражен не только моим настойчивым желанием прочитать сценарий. Подумала: должно быть, причина в том напряжении, которое он испытывал от необходимости сделать из меня звезду в картине, навязанной студией. В Берлине он был мастером, несмотря на бюджет и ограничения по времени, а здесь должен был ублажать неимоверное число мастеров давать советы и высказывать свои мнения.

– Расскажите мне об актере на главную роль, – предложила я в надежде ослабить накал сверкавшей на лице режиссера ярости, однако он лишь усилился.

– Это не мой выбор. Я хотел взять Джона Гилберта, но он на контракте у «МГМ», и его не хотят отпускать. – Фон Штернберг помолчал и вдруг недобро усмехнулся: – Вероятно, они тоже наслышаны о нашем успехе в Германии и знают, что вы скоро затмите их дойную корову Гарбо.

– Имя актера? – намекнула я.

Меня начинало утомлять это надуманное соперничество с актрисой, которую я ни разу не встречала. Конечно, Гарбо была звездой и примером для подражания, если я должна кому-то подражать. Но я надеялась разработать собственную марку, а не прятаться в тени другой женщины.

– Его зовут Гэри Купер, – с видимой неприязнью сказал фон Штернберг. – Может ли быть что-нибудь более американское? Эта жаба Селзник – друг Купера, наседал на Шульберга, чтобы застолбить для дружка место. Селзник считает, что Купер способен исполнить главную роль, хотя тот пока еще ничем этого не доказал.

– Ох, я никогда о нем не слышала.

– А кто слышал? В последнее время он добился кое-какого успеха, как мне сказали, в роли застенчивого героя. Сыграл легионера в картине под названием «Красавец-рубака», вот почему Селзник и навязывает его мне. И еще Купер был ковбоем в одном из вестернов. Жуткие картины эти вестерны, но публике здесь они, похоже, нравятся. В любом случае Селзник решительно намерен привести на эту роль Купера, а я так же решительно намерен остановить его.

У меня появилось чувство, что он чего-то недоговаривает.

– А если нам все-таки придется с ним работать, есть у него талант?

– Не больше, чем у любого актера. Меня интересует только ваш талант. – Фон Штернберг вдруг встал. – Мы опаздываем на съемки рекламного ролика. Хватит курить! Мне нужен ваш лучший голос.

Тем же вечером, когда я вернулась в свою квартиру в состоянии крайнего утомления, фон Штернберг зашел ко мне со сценарием.

Я посмотрела на заголовок:

– «Марокко». Мне нравится.

– Не слишком-то влюбляйтесь в него. Я говорил вам, что мы всё еще вносим поправки. Название может измениться, как и все прочее.

Фон Штернберг не задержался у меня, заставив задуматься: продолжал ли он лелеять свою обиду на то, что я попросила вводные, или дулся из-за главного актера на мужскую роль, которого хотел устранить.

Как бы там ни было, а я почувствовала интерес и любопытство перед встречей со своим предполагаемым звездным партнером.