Глава 1

– Фрейлейн, не могли бы вы придать себе менее коровистый вид? Вы же не дешевое белье демонстрируете.

Режиссер говорил, растягивая слова, и речь его была столь же высокомерно-язвительной, как и манера поведения, хотя я не могла упрекнуть его в ординарности. Наоборот, находила оригинальным, что само по себе уже много значило в Берлине.

Ростом он был не выше пяти футов пяти дюймов, то есть на несколько дюймов ниже меня, и ходил в жокейских сапогах на толстой подошве, в которой, как я подозревала, были сделаны «лифты» – вставки, чтобы казаться выше. Насколько я могла судить, он был ладно скроен, хотя носил ядовито-зеленый бархатный сюртук, джодпуры – брюки для верховой езды, которые увеличивали объем его бедер, белые перчатки и шарф с бахромой. На голову был надет, будто в последний момент перед выходом, шлем авиатора. В руке он держал офицерскую трость – эта манерная деталь придавала его облику налет аристократизма, ушедшего в прошлое вместе с империей. Он метался туда-сюда со своей тростью, тыкал ею в мою сторону, а я смотрела на него с напускной скукой.

Он меня не выносил. Мог третировать просто для того, чтобы потешить душу, ведь я знала, какая он важная птица и каким полезным для продвижения карьеры может оказаться его внимание, невзирая на всю его эксцентричность.

Кто не знал Джозефа фон Штернберга!

Сначала я в это не поверила. Когда после вечернего представления в «Берлинере» за кулисы были доставлены его визитная карточка и записка с вызовом на принадлежавшую «УФА» студию «Бабельсберг», я это проигнорировала. После шести подряд вечерних и дневных представлений у меня не осталось ни сил, ни чувства юмора, чтобы оценить шутку. Но тут в нашу общую гримерную вошла Роза Валетти – ставшая актрисой звезда кабаре, чьи задиристая физиономия и скрипучий голос очаровывали наших зрителей.

Она стала бранить меня:

– Фон Штернберг приехал сюда из Голливуда. Он может сделать тебе карьеру. Посмотри на Эмиля Яннингса: роль в «Последнем приказе» Штернберга принесла ему главную награду Американской киноакадемии. Яннингс занят в главной роли в его новой картине – первом звуковом фильме нашей студии «УФА» по роману Манна «Профессор Унрат». Меня отобрали сыграть одного из второстепенных персонажей. Если он хочет попробовать тебя на роль, на любую роль, Марлен, ты должна пойти. Кто угодно дорого бы дал, чтобы работать со Штернбергом.

Руди эхом вторил словам Розы. Обустроив домашний очаг с Тамарой, он снова стал интересоваться моей работой.

– Фон Штернберг действительно очень знаменит. Его «Подполье» и «Пристани Нью-Йорка» хвалят за уникальную манеру использования света и тени. А ты к тому же работала с Яннингсом в «Трагедии любви». Может быть, он замолвит за тебя словечко.

– Яннингс?! – Я грубо хмыкнула. – Он уехал в Голливуд, чтобы стать звездой. С чего ему вообще меня помнить, тем более рекомендовать кому-то? Мы снимались вместе всего в одном фильме, да и то давным-давно.

– Но ты явно произвела на кого-то впечатление, – не унимался Руди. – Правда, я слышал, что фон Штернберг не уважает актеров. Говорят, он считает, актеры должны делать, что им говорят, и все.

– Тогда он ничем не отличается от других режиссеров, – отозвалась я, однако была уже достаточно заинтригована, чтобы отказаться от свободного утра и совершить поездку через весь город на студию.

Я не сомневалась, что фон Штернберг ищет статистов или исполнителей эпизодических ролей. Но мое жалованье в тысячу марок уходило на личные расходы, а также на Руди, Тамару и Хайдеде. Несколько дней работы на съемках – не важно, в какой роли, пусть даже самой незначительной, – пополнили бы мой кошелек. Да и упоминание фон Штернберга в резюме не повредило бы.

Когда нас представили друг другу, он проявил не больше дружелюбия, чем всякий режиссер. Вид имел безразличный, и в кабинете при нем находился всего один помощник – вертлявый молодой человек, державший в руке единственный листок бумаги. Не было ни камеры, ни ламп, ни гримеров. Это было прослушивание, а не кинопробы, и я почувствовала себя обманутой, когда ассистент передал мне свой листок, а фон Штернберг сказал:

– Читайте.

– Какие реплики? – спросила я.

– Любые, – ответил режиссер, стягивая перчатки, чтобы вправить сигарету в длинный белый мундштук, который вполне мог быть взят из моего реквизита в «Двух галстуках-бабочках».

Я обратила внимание на его руки – нежные, с тонкими, как у ребенка, пальцами, потом подняла глаза и увидела, что его взгляд сфокусирован на мне. Я посмотрела на листок. Лола-Лола? Из книги Манна я помнила не слишком много, но персонаж с таким именем на память не приходил. Там была портовая проститутка по имени Роза, чья ветреность разрушает жизнь профессора Унрата, главного героя романа. Была ли эта Лола-Лола товаркой Розы, придуманной для адаптированной версии сюжета?

– Любые, – повторил фон Штернберг, но там оказались слова одной только Лола-Лолы.

Я произнесла реплику:

– И ты не пришел встретиться со мной?

Он перебил меня:

– Еще раз. Теперь по-английски.

Я перевела строчку и повторила ее с утрированным произношением, как привыкла петь, ведь я редко разговаривала на английском.

Режиссер оборвал меня, взмахнув тростью:

– Теперь пройдитесь!

Кабинет был небольшой. Я ходила перед ним туда-сюда, задирала подол юбки, чтобы сверкнуть подвязками: эта Лола-Лола должна быть разбитной девахой, не то что наследница в моей пьесе, которую Штернберг, наверное, видел, что и подтолкнуло его вызвать меня на пробы. Я была вознаграждена суровым: «Достаточно», за которым последовал тот самый «коровий» комплимент.

И вот я стояла и разглядывала его, предвкушая отказ. Хоть я и была готова терпеть его упреки, принимая во внимание, с кем имею дело, но понять, почему он вообще позвал меня, хоть убей, не могла. Судя по поведению фон Штернберга, я заключила, что, какими бы ни были изначальные мотивы, впечатления я на него не произвела.

Ассистент склонился к нему и что-то тихо сказал.

– Нет-нет! – досадливо отмахнулся режиссер; кажется, досада была единственным чувством, которое он был способен выражать. – Я уже говорил вам, что не позволю Яннингсу диктовать мне условия. Люси Маннхайм не подходит. Она слишком отполирована. Я хочу послушать, как эта поет.

Возникла пауза. Люси Маннхайм была популярной киноактрисой, ее кандидатуру не стали бы рассматривать на абы какую роль. Неужели речь идет о главной роли второго плана?

Фон Штернберг снова перевел взгляд на меня и задал вопрос:

– Фрейлейн, вы можете?

Я уперла руки в бедра. Разве я думала, что этот вызов на студию к чему-нибудь приведет? А потому не подготовилась. У меня не было с собой никаких нот.

– Вы имеете в виду какую-то конкретную песню? – уточнила я.

– Любая подойдет, – ответил Штернберг, взмахнув тростью. – Я спросил, можете ли вы спеть. Думаю, вы знаете, как это делается. Вы достаточно часто поете на обоих языках в этой ужасной белиберде, которую разыгрывают в «Берлинере».

Он постепенно переставал мне нравиться.

– Да, я умею петь.

Мой дерзкий ответ был встречен ледяным молчанием, после чего фон Штернберг, не отрывая от меня взгляда, крикнул ассистенту:

– Приведите аккомпаниатора! И сделайте что-нибудь с ее волосами и костюмом.

Не успела я отреагировать на этот властный диктат, как ассистент утащил меня в соседнюю комнатку, где какая-то сварливая женщина щипцами для завивки накрутила кудряшек из моих волос, оставив в воздухе запах жженых перьев. Потом она сделала говорящий жест, сопроводив его кратким: «Сымай».

Только я успела стянуть с себя платье, как она уже накинула на меня другое – черное, полупрозрачное и слишком большое для меня. Пока я защипывала пальцами излишки материи, она щелкала языком, а потом, обойдя пуговицы на боку и несколько раз ткнув меня иглой сквозь сорочку, ловко приколола несколько английских булавок, так что платье село по фигуре.

– Вот. Так сойдет, если не будешь слишком много шевелиться. – И она указала на дверь, где меня дожидался ассистент.

Он провел меня через кабинет, потом по коридору в комнату без окон с роялем и стенами, обитыми войлоком для звукоизоляции.

Фон Штернберг возился с какой-то странной штуковиной, похожей на деревянный ящик на ножках. Я непроизвольно двинулась к нему:

– Что это?

Режиссер посмотрел на меня так, будто вообще забыл о моем существовании.

– А на что это похоже? – спросил он, но при этом поднял занавесочку, закрывавшую отверстие в этой напоминавшей шкафчик конструкции.

Внутри оказалась камера, очень уютно устроившаяся.

– Так меньше шума. Это необходимо для записи звука, – пояснил фон Штернберг и указал на большие микрофоны, висевшие наверху: – А не то, что вы подумали.

– Я ничего не подумала, – сказала я, ощетинившись из-за его тона. – Герр фон Штернберг, я, может быть, и не участвовала в создании звукового фильма, но на съемочных площадках бывала. Вам это должно быть известно. Вы попросили меня прийти на пробы и…

– Да, да, я знаю все о вашем неизмеримом опыте. Но вот что мне интересно: видели ли вы себя хоть в одной из этих так называемых картин?

Он снова оскорблял меня?

– Мне говорили, что я могу быть актрисой, – сказала я. – Режиссеры давали мне роли.

– Ну, может, они и давали вам роли, но ваш актерский талант всем еще только предстоит обнаружить.

Штернберг сделал мне знак подойти к роялю, за которым на банкетке сидел пианист, с виду такой же затравленный, как и все, кого я здесь встречала. Этот фон Штернберг – тиран, подумала я, занимая место рядом с аккомпаниатором; тот перелистал ноты. Я ждала и ждала. Фон Штернберг возился с ручкой камеры, потом дал знак ассистенту, чтобы тот переставил микрофон. Я выкурила три сигареты подряд, выдыхая клубы дыма, пока наконец режиссер не сказал:

– Начинайте.

С раздраженным вздохом я повернулась к аккомпаниатору:

– Что я пою?

И тут поняла: беспокоиться мне совершенно не о чем. В сложившейся ситуации провал был неизбежен, вероятно даже запланирован. Кто станет пробовать актрису на главную роль второго плана, не дав знать заранее, что ей предстоит делать?

– «Сливки в моем кофе», – промычал фон Штернберг из своей штуковины, в которую погрузился головой и руками, но при этом явно оставался чутким ко всему, что говорилось снаружи, хотя самого его стало слышно гораздо хуже. – По-английски, если не возражаете.

Раздраженная его манерами, не говоря уже о том, что едва знала слова, а времени на подготовку мне не дали, я положила на крышку рояля свою четвертую сигарету без фильтра, сняла с языка табачные крошки и без тени смущения приступила к исполнению популярной американской песенки или, по крайней мере, того, что могла из нее вспомнить.

– Ты – сливки в моем кофе. Ты – соль в мясной подливке. Ты нужен мне всегда. Без тебя я пропала…

Я закидывала голову и томно прикрывала глаза, выводя мелодию издевательским фальцетом, меньше всего напоминавшим хриплый голос портовой шлюхи. Роль мне не получить, да это и ни к чему – работать со Штернбергом было бы мукой. Но когда аккомпаниатор сбился и перешел в другую тональность, это меня разозлило. Я сердито глянула на него, затянулась и стряхнула пепел с сигареты в его сторону, после чего попросила начать сначала. Может, я и не получу роль, но выглядеть полной дурой мне тоже не хотелось. Пианист заиграл снова. Пока я готовилась к забавному представлению, которое собиралась разыграть, и постукивала пальцами по подбородку в манере Хенни Портен, просто чтобы посмотреть, как отреагирует фон Штернберг, аккомпаниатор внезапно опять неизвестно почему перескочил в другую тональность. Я услышала, как Штернберг хохотнул внутри своей коробки, но было непонятно, чем именно вызван его смех.

– Это звучит еще хуже, чем я ожидал. Как школьница, которая звонит в коровий колокольчик.

С меня было достаточно.

Ударив ладонью по крышке рояля, я зашипела на аккомпаниатора:

– Вы делаете это нарочно? Вы что, не знаете, в каком ключе играть? Это перед вами ноты или газета?

Пианист нервно взглянул на фон Штернберга, который не подал голоса, его голова и плечи так и оставались внутри коробки.

– Забудьте эту глупую американскую песенку, – сказала я, – сыграйте вместо нее что-нибудь немецкое.

Аккомпаниатор перевел взгляд на меня.

– Немецкое? – произнес он таким тоном, будто это было нечто неслыханное.

– «Wer Wird Denn Weinen»[48], – сказала я ему.

Когда он начал играть, я зашла ему за спину, влезла на банкетку и начала давить каблуком на первую попавшуюся клавишу, извлекая из инструмента нестройные звуки в надежде, что Штернберг поймает их своим микрофоном. Опираясь одной ногой на рояль, я подобрала подол усыпанного блестками платья выше колен, чтобы показать свои ноги, уперла руку в бедро, как делали трансвеститы в «Силуэте», и вложила в песню все, на что была способна. Фон Штернберг считал, что я пою, как школьница? Я ему покажу. Я устрою ему представление из самых низов Ноллендорфплац. Понизив голос, придав ему хрипотцу, как у заядлой курильщицы, я стала надрывно выводить печальные строки о жизни и любви, которые разлетались в стороны, как осколки стекла.

Когда я закончила и провела рукой по намокшим волосам – под лучами прожекторов я начала потеть, – то подняла взгляд и увидела вылезшего из своей коробки фон Штернберга.

Он стоял неподвижно.

В тот момент я подумала, что хотя он был груб и высокомерен, но не лишен привлекательности. Аккуратный нос, близко поставленные светлые глаза, загнутые дугой вниз усы над полными губами и подернутые серебром темные волосы, откинутые со лба набок, – все это придавало ему, несмотря на невысокий рост, вид довольно мужественный, даже отеческий. Особенно это стало заметно в тот миг, когда выражение его лица, казалось, смягчилось, будто он только что услышал выступление своей любимой племянницы.

– Приведите Яннингса, – сказал он ассистенту.

– Но он… Его здесь нет, – дрожащим голосом попытался возразить суетливый человечек. – Он не обязан присутствовать на съемках, пока…

– Он ведь уже приехал в Берлин, да? Приведите его.

Меня оставили дожидаться. Я переоделась в свое платье и курила сигареты одну за другой в кабинете, оба – и ассистент, и фон Штернберг – исчезли. Я и сама уже собиралась уйти, решив, что обо мне забыли, как вдруг они появились вновь, на этот раз таща на буксире Эмиля Яннингса.

С ним я не встречалась с 1923 года, когда мы вместе снимались во втором для меня фильме. Вскоре после этого Эмиль уехал в Голливуд, и, очевидно, это пошло ему на пользу. Он набрал вес и теперь был дородным и величавым, носил козлиную бородку, которая подчеркивала его насмешливую улыбку. После того как фон Штернберг еще раз заставил меня спеть – на этот раз мой голос звучал, будто я отплевывалась песком, горло саднило, – Яннингс пожал плечами, вроде как впервые меня видел.

– Нам нужно сделать пробы с Люси, – сказал он. – Имя этой никому не известно. Она не принесет нам никакой пользы. Кто знает, справится ли она?

Я собралась напомнить ему, что он определенно знает мое имя. Какими бы лаврами его ни увенчали в Америке, мы оба начинали с того, что бегали по кастингам, и со мной он уже работал.

Фон Штернберг упредил меня:

– Мне не нужна пресная леди с безупречной дикцией. Мне нужна неотесанная. Несдержанная. Я сказал аккомпаниатору испортить ей песню. Другая стала бы плакать или смущаться. Эта разозлилась. Вот что мне нужно. Вы не можете купить то, что у нее есть. Она – Лола-Лола.

Я привстала со стула настолько разъяренная, что едва заметила объявление о полученной роли. Он распорядился, чтобы аккомпаниатор намеренно испортил песню? Он сумасшедший?

– Герр фон Штернберг, прошу прощения, – сказал Яннингс, выпрямляясь во весь свой впечатляющий рост, – но я играю главную роль в этом фильме, и вы…

– И я режиссер! – Фон Штернберг ударил себя в грудь – жест был достоин самого Яннингса в его наиболее страстной роли. – Это моя картина. Мой сценарий. Мое решение. «Парамаунт» дала меня взаймы «УФА», чтобы снять эту ленту. Вы для меня никто. Не смейте мне перечить или бегать к продюсерам, иначе я удалюсь от дел, и тогда мы посмотрим, как вы все справитесь. Стоит ли мне напоминать вам, как вы недавно попытались с налету записать звук? У вас был голос, как у простуженного слона. Помешайте мне – и я за минуту найду десяток актеров, которые вас заменят.

Наступила тишина. Я позлорадствовала, видя, как с Яннингса сбили спесь, но тут он, покосившись на меня, проворчал:

– Я бы сказал, она слишком неотесанная. Она всю картину затопчет своими ногами. Вы еще пожалеете об этом дне.

– Не пожалею, если все будут выполнять свою работу, – возразил фон Штернберг и ткнул в меня пальцем. – Фрейлейн Дитрих, я хочу взять вас на главную женскую роль – певицы из кабаре Лола-Лолы, которая доводит профессора Рата до гибели. – Он не стал дожидаться ответа, как будто мое согласие было фактом само собой разумеющимся, и вновь повернулся к ассистенту. – Ей нужна последняя версия сценария. Фрейлейн, пойдемте со мной.

Я двинулась следом за фон Штернбергом, бочком обойдя Яннингса, который состроил мне рожу и буркнул:

– Мои поздравления, Марлен. Добро пожаловать в чистилище.

Значит, он меня помнил. Я позволила себе дерзкий кивок, но тут в коридоре раздалось блеяние фон Штернберга:

– Сегодня. Я очень занятой человек.

Я стояла на звуковой сцене, ошеломленная внезапным поворотом событий, не знала, как это воспринимать, но была уверена: если я возьмусь за эту роль, то отдам себя в руки деспота. Тем временем фон Штернберг притащил откуда-то лестницу и взобрался на нее. Он включил верхние прожектора и ослепил меня ими.

– Стойте спокойно, – сказал он, когда я подняла руку, чтобы прикрыть глаза от света.

Другие огни он выключил, а один светильник переместил так, чтобы луч от него падал прямо на меня.

– Зеркало! – крикнул фон Штернберг, ни к кому конкретно не обращаясь, и спустился вниз. Кто-то подбежал с компактной пудрой. Режиссер приподнял крышку, просыпая порошок, и поднес зеркальце к моему лицу. – Видите эту маленькую тень в форме бабочки под вашим носом? Она всегда должна быть там. У вас вздернутый кончик носа, что портит профиль. Никто не должен снимать вас без этой тени, а это значит, что основной источник света должен быть на идеально выверенной высоте.

Я пялилась на свое отражение, поворачивая лицо то в одну сторону, то в другую. Тень я видела, и эффект был поразительный. Этот единственный луч света сузил мое лицо, обозначил скулы и скульптурно вылепил веки, проблемы с шириной носа значительно уменьшились.

– Mein Gott, – прошептала я и посмотрела на фон Штернберга.

– Ваш нос мы подкорректируем позже, – сказал он. – Пока хватит ключевого прожектора. – Улыбка обнажила его пожелтевшие от никотина зубы. – А ваши фильмы, Марлен, – добавил фон Штернберг, впервые называя меня по имени и перекатывая его во рту, как леденец, – они не раскрывают вас. Я видел их, и они ужасны. Вы в них ужасны. Но я могу это изменить. Если вы послушаетесь меня и выполните в точности то, что я вам буду говорить, я сделаю вас знаменитой.

Я поймала себя на том, что киваю, зачарованная его светом и его удивительной, противоречивой уверенностью во мне. Всего пару минут назад я была готова бросить ему в лицо отказ от роли. Теперь мне хотелось только одного: чтобы он снова направил на меня этот волшебный свет и я могла наслаждаться гипнотическим обликом, которым, сама того не зная, обладала.

– Эта картина очень важна, – продолжал фон Штернберг. – «УФА» вложила значительные средства, чтобы я снял ее на немецком и на английском. Американские фильмы начинают заполонять европейский рынок. «УФА» должна с этим как-то бороться, и они наняли для этого меня. Вы понимаете? – спросил он, и я уловила под его угрюмой наружностью первый проблеск жесткого юмора – лицо осветилось проказливой улыбкой. – Яннингс может называть себя главным героем сколько угодно, в романе так оно и есть. Книга озаглавлена «Профессор Унрат». Но моя картина называется «Голубой ангел», и моя звезда – Лола-Лола. – (Я вновь безмолвно кивнула.) – Вы должны сбросить пять килограммов до начала съемок в следующем месяце, – добавил фон Штернберг, когда к нему подбежал ассистент со сценарием. – И сделать ваш немецкий более грубым. У вас слишком рафинированное произношение. Я надеюсь, вы забудете о своем берлинском лоске. Лола-Лола не пай-девочка, она не из хорошей семьи и особой утонченностью не отличается. Она шлюха, которая зарабатывает на жизнь на мужчинах. Она не пьет шампанское и не обсуждает политику на приемах. Вы должны говорить, как она. Знать ее выражения. Но самое главное – быть ею. Внутри и снаружи. Жить и дышать ею. Все, что вы чувствуете и делаете, должно нести в себе ее суть, ничто не должно мешать. Вы сможете сделать это? Или мне нужно устроить пробы для этой невыносимой Люси Маннхайм?

– Нет. Я… я смогу. – С этими словами я взяла протянутый мне сценарий.

Я не могла этого постичь. У меня не находилось объяснений: раньше я никому не позволяла доминировать над собой, а ему готова была сдаться. Причем безоговорочно. Я поверила каждому его слову. И распознала в этом моменте шанс, которого всегда ждала, – стать тем, кем мечтала стать.

– Этого достаточно, – кивнул фон Штернберг. – Я пошлю за вами на следующей неделе, чтобы под вас подогнали костюмы. Они маловаты, но вы говорите, что справитесь, так что лишний вес должен уйти. Хорошего вечера, фрейлейн. Теперь я должен идти убеждать этих идиотов из «УФА», что вы – мой единственный шанс. И остановить Яннингса, чтобы он не убедил их в противном. – Штернберг строго посмотрел на меня и добавил: – Я верю, мы докажем, что они ошибаются. Но что бы мы ни делали, никогда не разочаровывайте меня.

По пути домой в трамвае я пробежала сценарий. А перечитав его еще раз в своей квартире, кинулась к Руди, прервав его мирный вечер с Тамарой. Мама повела Хайдеде в зоопарк.

– Прочти это, – сказала я, вне себя от возбуждения. – Прочти и скажи, разве это не самая восхитительная роль из всех, какие мне когда-либо предлагали?

Но прежде чем он успел это сделать, Тамара взяла листы и, когда в ответ на ее молчаливый вопрос я согласно кивнула, удалилась с ними на диван.

Закончив чтение, она сказала:

– Ничего подобного я до сих пор не встречала.

Я обмякла, сидя на стуле. Между нами вился дым от моих сигарет.

– Ты правда так думаешь? Это не слишком грубо? – Меня охватило беспокойство. – Она шлюха. Это может оказаться чересчур для меня.

Тамара улыбнулась, вытряхнула переполненную пепельницу и принесла мне чашку чая, пока Руди внимательно изучал сценарий. Увидев, что Тамара начала отрезать для меня кусок штруделя, я протестующе подняла руку:

– Нет. Мне надо сбросить пять килограммов.

– Пять? – поразилась она. – За какой срок?

– За месяц. Или меньше, если мне удастся.

Я прихлебывала чай, поглядывая на Руди. Он хмурил брови, переворачивая страницы. Тамара сидела напротив меня, мы обе ждали его вердикта.

– Это роль на всю жизнь, – сказал он. – Но ты права: тут есть риск. Это вовсе не милашка. Она почти аморальна. Одержимость ею в конце концов убивает Рата. Я не знаю, Марлен.

– Не знаешь? – с недоверием спросила я. – Но это его одержимость, не ее. Он приходит посмотреть на нее в кабаре «Голубой ангел», он ослеплен ею. Она же никогда не притворяется другой, не такой, какая есть. Он отказывается от своей жизни ради нее.

– А она ничего не дает ему взамен. Он бросает школу, своих учеников. Ломает себя ради нее, деградирует, работает в ее номере как буффон. А когда она меняет его на другого мужчину, он умирает с горя. Думаю, зрители и цензоры могут не одобрить этого. Это слишком…

– Реалистично? – спросила я.

Он хмыкнул:

– Помимо прочего.

– Значит, это совершенно, – заключила я. – Реалистичность – это то, чего я хочу, что я долго искала. Кажется, будто эта Лола-Лола меня дожидалась. Там есть и музыкальные номера. Ты видел? Я буду исполнять песни в кабаре. Пока еще не знаю, какие именно, но фон Штернберг сделал некоторые пометки на полях, упоминая Фридриха Холлендера. Он один из наших лучших композиторов.

– Это верно. И ты, разумеется, можешь петь. Но на английском?

– Я научусь. Буду снова брать уроки. – В нетерпении я взглянула на Тамару, ожидая от нее поддержки. Она кивнула, и я продолжила: – Я смогу сделать это. Уверена, что смогу. А как он выставил свет для меня! У него глаз художника. Обещал широкий прокат. Он здесь от студии «Парамаунт». Что, если они начнут показывать картину в Америке? Для нас тогда все может измениться.

– Может, – сухо сказал Руди.

Казалось, он все равно сомневался, и это меня озадачило. Будто почувствовав, что нам нужно остаться наедине, Тамара собрала чашки и тарелки и ушла с подносом на кухню.

– В чем дело? – спросила я, садясь рядом с Руди.

Он попытался улыбнуться:

– Просто я удивлен. Главная роль в картине у фон Штернберга, в первом звуковом фильме производства «УФА» в паре с Эмилем Яннингсом – это невероятно.

Различив скрытый подтекст в его голосе, я положила ладонь на его руку:

– Если ты скучаешь по работе, я попрошу его нанять тебя. Ему понадобятся профессионалы, а ты знаешь, как все устроено на «УФА».

– Нет, – сказал он, и его улыбка угасла. – Я уже согласился работать в «Терра продакшнз» на трех картинах в качестве помощника сценариста. Тамара сейчас здесь, она присмотрит за Хайдеде, – добавил он, гася мой энтузиазм. – Платят не слишком много, но мне нужно начать что-то делать, кроме продажи голубей.

– Ты делаешь – ты растишь нашу дочь, чтобы я могла работать.

Эйфория по поводу внезапно забрезжившего впереди богатства сделала меня великодушной. Я никогда не могла злиться на Руди долго.

– Я имею в виду позже: когда ты уйдешь, – уточнил он.

– Уйду? Съемки еще не начались.

– Нет, но это случится. Я всегда знал, что так будет. – Он наклонился ко мне и поцеловал. – Фон Штернберг не дурак, – прошептал Руди, касаясь моих губ. – Он заметил то, что мне было видно с самого начала.

Я поцеловала его в ответ.

Ничего более приятного он никогда мне не говорил.