Глава 2

Я строго себя ограничила – занималась физическими упражнениями так много и ела так мало, что едва не падала в обморок, питаясь постной курятиной и приготовленной на пару морковью, без хлеба, масла и картофеля. Снова взялась за английский, намереваясь добиться совершенства. Когда я вернулась на студию для подгонки костюмов, то чувствовала себя постройневшей. Пока очень умелая, но издерганная костюмерша Рези, которую фон Штернберг, очевидно, изводил так же, как и всех, кто у него работал, демонстрировала мне наряды Лола-Лолы, я нетерпеливо ерзала и смотрела на них в ужасе.

– Бисер и блестки? Головные уборы с перьями? Она ведь портовая проститутка. Он мне сам так сказал. В такой одежде она будет выглядеть богатой наследницей.

– Герр фон Штернберг сам подбирал эти костюмы. Он высказался весьма определенно, – фыркнув, ответила Рези. – Она, может, и проститутка, но эффектная. А теперь прошу вас. Мне сегодня надо подогнать костюмы для всех актеров. Не могли бы вы раздеться и начать примерку…

– Нет! – отрезала я. – Где он?

– Нет? – Рези посмотрела на меня так, будто никогда прежде не слышала этого слова.

– Мне нужно увидеться с ним, – заявила я, выдержав ее обиженный взгляд. – Все это никуда не годится. Если бы я знала, то могла бы запросто взять свои костюмы из «Берлинера». Лола-Лола не может купить себе всю эту мишуру. Ей приходится одеваться, как… как…

Голос мой стих, наступила неловкая тишина. Я пока не задумывалась над тем, как могла бы одеваться Лола-Лола, в отличие от фон Штернберга и его художников по костюмам.

– Да? – Рези окинула меня снисходительным взглядом старого профессионала, который хочет только одного: выполнять свою работу – и не имеет времени выслушивать мнение начинающей актрисульки. – Пожалуйста, просветите меня, фрейлейн Дитрих. Я присутствовала при вашей первой встрече с герром фон Штернбергом и уверена, что вы захотите сперва рассказать о своих предпочтениях мне, прежде чем заявите о них режиссеру.

– Я не знаю, – ответила я, уязвленная ее высокомерием. – Но все это не подходит.

– Тогда вам в любом случае нужно дождаться герра фон Штернберга. Сегодня утром он на собрании в офисе «УФА», но должен вернуться сюда к обеду. Принести вам стул?

Она говорила так, будто смаковала предстоящую стычку между мной и фон Штернбергом по поводу костюмов, что заставило меня понять: нужно действительно подготовиться и определиться с предпочтениями. И не только с предпочтениями, решила я, беря пальто и сумку, но и с самими нарядами.

У меня появилась идея, где искать.

Вернувшись в город, я отправилась к Руди. Он находился на крыше – ухаживал за своими голубями, поверх костюма был надет кожаный передник, чтобы не испачкаться. Это вызвало у меня улыбку. Никто, кроме Руди, не стал бы кормить голубей в пиджаке и рубашке с запонками из оникса.

– Марлен? – удивленно посмотрел он на меня. – Уже вернулась? Как прошла подгонка? Должно быть, хорошо, раз это заняло всего… – Руди взглянул на свои наручные часы. – Меньше часа.

– Мой театральный чемодан все еще у тебя в шкафу? – спросила я.

Руди кивнул:

– Вместе со всеми вещами, которые ты забыла вернуть в разные места, где работала. Тебе нужна помощь? Покормив голубей, я собирался отвести Хайдеде в парк, но если я тебе нужен…

– Нет, справлюсь.

Обернувшись вокруг себя, я остановилась и, посмотрев через плечо, сказала:

– Ты знаешь, что они воняют? Твои голуби. Здесь пахнет, как в хлеву.

– Да, так что же. Они – пища, – махнул рукой Руди. – Иди, а то тебе не терпится.

Я нахмурилась:

– Если бы ты только видел, во что хочет одеть меня фон Штернберг! – И передернула плечами.

Руди вернулся к своим птицам, а я спустилась по лестнице и вытащила из шкафа чемодан, наполненный вещами, которые я много лет приносила из театров и со съемочных площадок, чтобы пополнить личный гардероб.

Хайдеде с радостью присоединилась к моей возне с чемоданом и смешно взвизгивала, когда я вытаскивала из него меха, шали и тонкие платьица, пелеринки, атласные туфельки и роскошные шляпы, даже мой театральный бинокль из «Трагедии любви». Все это было великолепно, прекрасно подходило для ночных увеселений в Берлине. Но я больше привыкла к своему мужскому костюму. Предпочитала брюки с изящными пиджаками всем этим вещицам, которые требовали обдуманного сочетания и бережного обращения, а кроме того, не давали тепла при наших непредсказуемых дождях и жестоких ветрах.

Когда все тряпье было разбросано по полу и кровати, а моя дочь вывалялась в нем, как лепешка в муке, Тамара тихо засмеялась при виде этого беспорядка. Я же вздохнула и сказала, глядя на любовницу своего мужа:

– Все это тоже не подходит. Слишком стильно. Лола-Лола не модная картинка. Она…

– Да мы знаем, кто она такая, – быстро проговорила Тамара, округлив глаза и покосившись на Хайдеде, которая села прямее и следила за нами с жадным любопытством пятилетнего ребенка.

– А кто она такая, мамочка? – спросила моя дочь, и я растаяла оттого, что она использовала такое слово по отношению ко мне.

– Шаловливая девочка вроде тебя, – прорычала я и сгребла ее в охапку, обняла за пухлую талию и стала чмокать и щекотать, пока малышка не завизжала.

Явился Руди. Передник уже был снят, и мой муж имел такой вид, будто собрался пойти выпить рюмку коньяку. Он посмотрел на меня с веселой улыбкой:

– Не нашла ничего подходящего?

– Даже близко. Мне нужно что-то кричаще-безвкусное, затрепанное, дешевое. Мне нужно… – Вдруг я поняла. – Надо, чтобы ты сегодня отвез меня на Ноллендорфплатц.

– Правда? – удивился Руди. – Зачем?

– Мне нужна твоя машина. Это для Лола-Лолы. Я должна найти для нее одежду. В «Силуэте».

«Девочки» были вне себя от восторга, увидев меня вновь. Я давно здесь не появлялась – с того дня, когда произошла наша с Лени стычка с нацистами и я получила роль в «Двух галстуках-бабочках». Наша дружба заметно поостыла. Лени заявила, что я получила роль, выставив напоказ слишком много ног. Вскоре после этого Анна Мэй уехала в Лондон сниматься в каком-то фильме, что положило конец выступлениям «Городских сестричек». Однако для трансвеститов время шло по-другому. Они хранили верность даже в твое отсутствие, при условии что ты хранишь верность им.

Когда я рассказала приятелям, что мне нужно, они утащили меня за кулисы и стали демонстрировать свои сокровища.

– Как насчет этих запонок с золотыми нитями? – спросил один, вынимая их из ящика. – Ты говорила, в них нет смысла без подходящих перчаток, но, может быть, для нее?

– Отлично.

Я засунула их в гобеленовую сумку, которую принесла с собой. Руди я оставила в баре, где он явно наслаждался привычной обстановкой и обществом наших старых знакомых.

– А вот это кимоно. Оно чье? – спросила я.

– Мое, Liebchen. И я его очень люблю, – сказал Иветт Сан-Суси, регулярно выступавший в клубе баритон и обладатель самых гладких ног, какие я когда-либо видела у мужчины.

«Наверное, он обрабатывает их воском каждый день», – подумала я, глядя на него с мольбой.

– Ладно, – хмыкнул Иветт, – только я хочу получить его обратно… – Он снял кимоно с вешалки. – Я серьезно. Знаю, какая ты. «Иветт, дорогой, можно мне взять это? Не одолжишь ли мне то?» И я больше этих вещей никогда не видел. Ты взяла у меня бежевые перчатки. Помнишь, пришла сюда с подружками, а на твоих было ужасное пятно? Интересно, где теперь эти перчатки?

– Обещаю.

Я склонилась над сундуком, набитым самыми скверными тряпками, какие только можно вообразить. Никто, кроме моих приятелей-трансвеститов, не мог бы носить это и делать обольстительным.

– О! – воскликнула я, извлекая из сундука пару панталон с оборками огромного размера. – Я это помню. Когда пришла сюда впервые сто лет назад, ребята бегали тут в этих штанишках, надетых под розовые пеньюары. Очень соблазнительно.

Я подмигнула Иветту, а «девочки» посмотрели друг на друга ехидными взглядами.

– Королевы фальшивых фаллосов, – сказал Иветт. – Шлюхи.

– Лола-Лола будет их носить. – Я запихнула панталоны в свой баул. – Она шлюха.

– Естественно, – согласился Иветт. – Все леди у фон Штернберга – шлюхи. Он ненавидит женщин.

Я помолчала:

– Правда?

– О да! Разве ты не видела его фильмы? Женщины ему отвратительны. Наверное, потому, что он такой коротышка. Маленький хрен и все такое.

– Я бы его трахнул, – встрял приятель Иветта, тощий и нервный рыжий парень, который, вероятно, сидел на всех наркотиках сразу. – За роль в его картине я бы отымел его и всю съемочную группу.

Иветт перевел взгляд густо накрашенных глаз на меня:

– А ты? Уже?

Я погрозила пальцем и усмехнулась:

– Тебе бы эта новость понравилась? Ну что же, есть у вас тут что-нибудь еще подходящее для меня? Только не обувь. У меня ее много, и у вас слишком большие лапы.

– Liebchen, ты раздеваешь нас, как мальчишек, – протянул Иветт. – Чего еще ты хочешь? Она девчонка из кабаре. Ей нужно обходиться тем, что у нее есть. Хотя, – сказал он, задумчиво разглядывая меня, – ты можешь дать ей немного от себя.

– Чего, например? – с энтузиазмом спросила я.

Красные губы Иветта растянулись в понимающей улыбке.

– Я уверен, ты что-нибудь придумаешь. Ты всегда знала, как потрафить клиенту.

На следующий день Руди отвез меня на студию на машине. Фон Штернберг показал ему съемочную площадку, скрывая под маской радушия злость на то, что я ушла с примерки. Закончив экскурсию и окинув меня недобрым взглядом, он не удержался от замечания:

– Я слышал, наши костюмы пришлись вам не по вкусу.

– Они очень красивые, но едва ли…

Моя уверенность в том, что в «Силуэте» я сделала хороший улов, испарилась. Фон Штернберг смотрел на меня хищной птицей, будто хотел сказать: мол, не знаю, кем ты там себя воображаешь, но я раздумываю, не сожрать ли тебя на ужин.

На помощь мне пришел Руди.

– Знаете, герр фон Штернберг, Марлен часто выбирает костюмы сама, – сказал он. – У нее безошибочное чутье на персонажей, и она очень старалась, работая над образом Лола-Лолы. Может быть, вы дадите ей несколько минут, чтобы показать вам результат? Я считаю, что с Марлен всегда лучше смотреть, чем слушать.

Фон Штернберг хмуро зыркнул на моего мужа, который был на голову его выше и выглядел безупречно в сером фланелевом костюме. Я вспомнила слова Иветта: «Он ненавидит женщин» – и подумала, что он может не питать симпатий и к некоторым мужчинам. Руди был наделен всем, чего недоставало фон Штернбергу, по крайней мере в физическом плане.

– Очень хорошо, – уступил режиссер, хотя и выказал язвительность своим тоном.

Закинув на плечо сумку, я зашла за стеллаж из ящиков со съемочным реквизитом, сняла пальто и брюки и надела вместо них панталоны с оборками, тунику без рукавов, рваные чулки и белые туфли на низком каблуке, которые окунула в вино и поскребла наждачной бумагой, чтобы они выглядели изношенными. В последний момент я прихватила свой шелковый цилиндр. Немного себя, как советовал Иветт. Что могло подойти лучше, чем какая-нибудь подлинная деталь моего образа певички из кабаре?

Когда я вышла из-за укрытия, раскачивая бедрами, выставив вперед таз и развязно зазывая, как делали девочки, то увидела одобрительно улыбавшегося Руди и стала ждать.

Фон Штернберг будто окаменел. Потом сказал:

– Я понял.

Я уперла руку в бедро:

– Она бедна и не может покупать себе новые вещи, поэтому я подумала…

– Да. – На лице режиссера появилось выражение, смысл которого расшифровать было невозможно. Он повернулся ко мне спиной и сказал Руди: – Вы правы. У нее безошибочное чутье. Поэтому я ее и пригласил. Вы не отобедаете со мной, герр Зибер? Думаю, пришло время свести более близкое знакомство.

И они оставили меня там, в костюме Лола-Лолы.

Фон Штернберг мог не признавать поражений, но все равно я выиграла.