Глава 4

Предложение поступило незадолго до окончания съемок. Я сидела в своей гримуборной – на самом деле, скорее, в гримкладовке, настолько она была мала, – когда у двери появился фон Штернберг.

– «Парамаунт» хочет заключить с вами контракт на два фильма, – с глумливой ухмылкой протянул он. – Крысы заслали шпионов на мою съемочную площадку. Они телеграфировали в Голливуд, что вы будете сенсацией, соперницей Гарбо. – Он вгляделся в меня. – Полагаю, вы не откажетесь. От идеи сместить ее у вас должны фанфары в ушах греметь.

– С каких это пор Гарбо стала моей соперницей? – спросила я, отказываясь заглатывать приманку, хотя на самом деле мне хотелось кричать от радости. – Но разумеется, я приму предложение, если вы будете моим режиссером.

Фон Штернберг хмыкнул, изобразив равнодушие, хотя мог испытывать любые чувства, кроме этого.

– Я могу спросить. Мне в любом случае придется вернуться в этот жалкий городишко, и пока у меня ничего нового на очереди. Почему бы нет?

Агенты «Парамаунт» в Берлине составили мой контракт. «УФА» подняла шум. У меня было подписано соглашение с ними. Чтобы отпустить меня, они требовали от «Парамаунт» выплаты за досрочный разрыв договора. Фон Штернберг не участвовал в переговорах. Срок, отведенный на съемки, истекал, бюджет был превышен, а график нарушен. Режиссер уехал в Америку до завершения монтажа. Яннингс пребывал в ужасе. Я – нет. Магия фон Штернберга была растрачена и запечатлена на уложенных в коробки пленках. Наш режиссер измотал сам себя.

«Голубой ангел» уже наскучил ему.

Пока команда редакторов пререкалась, какие катушки представить в качестве окончательной версии цензорам, я упаковала чемоданы и покинула съемки. Этот мир, составлявший самую суть моего бытия, где я дала жизнь женщине, которая определит мое будущее, теперь опустел, и эхо тирании постепенно умолкало.

Осталось меньше месяца до премьеры и даты отплытия в Америку.

Белое платье. Белая норка. Платиновые мех и волосы. Браслеты с изумрудами и в комплект к ним ожерелье вроде того, каким я восхищалась много лет назад, – подарки от дяди Вилли, чтобы отпраздновать мой успех.

Изумруды, конечно, были искусственные, но это не имело значения. На финальный поклон я вышла, как новоиспеченная богиня, с огромным букетом роз. Публика неистовствовала, я купалась в аплодисментах и ликующих криках одобрения. Заметил ли кто-нибудь веточку фиалок, приколотую к груди напротив ложбинки в качестве пародии на бутоньерку? Если и заметили, никто не заострил на этом внимания. Никому не было дела.

«Голубой ангел» стал хитом.

Мы пренебрегли цензурой, которая уже пресмыкалась перед моральными ограничениями, возведенными нацистами против декаданса. Однако нервная «УФА» наложила музыку Бетховена на чудовищную в своей молчаливости сцену ухода Рата, хотя ничто в картине даже отдаленно не напоминало классику. Режиссер пришел бы в ярость, узнав об этом, но то была незначительная уступка в деле, которое во всем остальном обещало быть крайне успешным.

Внезапно мое имя появилось всюду. Не успела я покинуть «Глория-Палас» на Курфюрстендамм, бульваре моих ранних надежд и разочарований, как «УФА» уже умоляла меня остаться и подписать новый контракт с ними на любую сумму, какую я потребую.

– И упустить возможность встречи с Гарбо? – сказала я, ослепляемая вспышками фотокамер и атакуемая поклонниками, желающими получить автограф. Они теснились вдоль ограждений, которые отделяли толпу от ожидавшей новую звезду машины.

Меня отвезли в дом дяди Вилли, где была устроена праздничная вечеринка. Руди на нее не пришел. Новая работа вынудила его уехать в Мюнхен на съемки. Он прислал мне поздравительную телеграмму, а вместо него прибыла Тамара, очень симпатичная в розовом атласном платье, и привезла с собой недовольную сонную Хайдеде с огромным бантом, прицепленным к кудряшкам, – мамина работа. Я тут же сдернула бант: это украшение напоминало мне о школьных годах в Шёнеберге.

– Мы расстанемся всего на шесть месяцев, – сказала я дочери, взяв ее за подбородок. – Знаю, моя дорогая, ты будешь скучать по мне, но я вернусь очень быстро, не успеешь оглянуться.

– Я не буду скучать по тебе, – резко ответила она. – Мама говорит, ты уезжаешь, чтобы ублажать гнома с манией величия.

Услышав такие слова из уст шестилетней девочки, я оторопела, а она между тем отвернулась и зарылась лицом в Тамарину юбку.

– Она устала, – сказала Тамара. – Я сегодня ходила на кастинг, так что Йозефина взяла ее с собой на работу, и вот… – Она вздохнула. – Мне очень жаль. Этого больше не повторится.

Я была расстроена тем, что Хайдеде повторяет за моей матерью ее ядовитые речи, и вдруг моя радость по поводу премьеры и приглашения в Голливуд затуманилась сомнением: а правильно ли я поступаю, оставляя ребенка и всю семью ради отъезда в чужую страну?

– Вероятно, мне стоит остаться, – сказала я. – «УФА» хочет удержать меня. Я могу работать и здесь.

Тамара покачала головой:

– Вы должны ехать. Как вы можете не поехать? Голливуд – ваше место. Там фон Штернберг, он о вас позаботится.

Я не была в этом уверена. Он позаботится о моей карьере, но не о моем благополучии. Вдруг его отъезд до выпуска картины показался мне зловещим предзнаменованием.

– Просто нервы перед дорогой, – успокаивала меня Тамара. – Вам станет легче, как только вы окажетесь на корабле. И вы не должны беспокоиться. Я здесь. Я буду заботиться о Хайдеде, как о своей дочери. Вы знаете, как мы с Руди любим ее.

– Да, – слабо улыбнулась я.

Это мне было известно, однако, хотя и обнадеженная, я все равно не обрела абсолютной уверенности. Ребенок рос без меня, как и предупреждала моя мать. Я наклонилась поцеловать Хайдеде, та отказывалась прощаться. Когда я проводила Тамару с моей дочерью к машине, которую заказала, чтобы их отвезли домой, на меня навалилась усталость. Настроения праздновать не было.

Чемоданы, набитые новыми нарядами, купленными студией для моей поездки, были уже погружены на корабль. В полночь мне предстояло сесть в последний поезд, который шел до пристани в Бремерхафене, а потом провести пять дней на судне, пересекая океан. Надеясь незаметно проскользнуть наверх, чтобы переодеться и снять макияж, я прошла через гостиную, но тут ко мне подскочила Жоли. Она была навеселе от шампанского, глаза ее сияли.

– Я это знала! Как только я тебя увидела, сразу сказала Вилли: она всех нас удивит.

Вдруг я вспомнила:

– Я же должна вам деньги. И лисий воротник.

Запустив руку в обшитую бисером сумочку, я вытащила оттуда горсть марок. Не считая мелочи на трамвай, я не носила при себе больше денег, чем намеревалась потратить.

– Вот, – протянула я. – Если останется что-то сверху, пусть дядя Вилли сбережет для Хайдеде.

Взгляд Жоли на секунду задержался на моей руке.

– Не нужно.

– Нет-нет! Я всегда расплачиваюсь с долгами. Раньше или позже. – Я смягчила голос, видя, как подавлена Жоли. – Спасибо вам за все. Я бы никогда не продвинулась так далеко без вашей поддержки. Пожалуйста, позаботьтесь о моем дяде Вилли.

Жоли прикусила губу. Я оглянулась и посмотрела туда, где стоял дядя: он веселился в окружении своих театральных друзей, многие из которых помнили, как в юности я восхищалась их разговорами об искусстве. Как обычно, Вилли был одет безупречно, кончики усов заострены с помощью воска.

– Не все у нас идет гладко, – сказала Жоли, чем привлекла к себе мой взгляд. – Вилли… – Она понизила голос. – Марлен, он…

– Да, – сказала я, – знаю. Но он любит вас, и в нашем мире это что-то значит.

Жоли вздохнула:

– Наверное. Иди, – сказала она со страстью, обхватила меня руками и прижала к себе. – Будь собой, пусть исполнится все, для чего ты предназначена. Никогда не сдавайся, Марлен. У нас одна жизнь, и мы должны прожить ее на полную. Теперь ты одна из тех, кто меня вдохновляет.

Я отстранилась. Утомление, которое я впервые заметила в Жоли перед нашей с Руди женитьбой, сломило ее. Вид у нее был пораженческий. Мой дядя оказался гомосексуалистом, и она с ним не останется. Мне было грустно за них – и за нее, и за дядю Вилли. Он не мог открыто заявить о своих склонностях, и я сомневалась, что когда-нибудь отважится на это. Он был Фельзинг и не вынес бы такого унижения. Из-за своей бесчестности он мог потерять эту замечательную эксцентричную женщину. Но я порадовалась, что мы с Руди не цеплялись за наш рассыпающийся брак, а вели себя как взрослые люди и устроили все так, чтобы иметь возможность остаться вместе. Несчастье было ужасной ценой за конформизм.

Я поцеловала Жоли и пошла наверх готовиться к отъезду. Я думала, что больше никогда ее не увижу. Мне было грустно оттого, что, говоря ей «прощай», я расставалась со своей берлинской юностью.

Несмотря на суровую мартовскую погоду и ветер, который швырял корабль, как игрушку, я нашла на борту приятную компанию: Ларри и Бьянку Брукс, юных владельцев фирмы по производству театральных костюмов. Они возвращались в Нью-Йорк после долгого отпуска за границей.

Хотя я находилась посреди океана, «УФА» все еще не теряла надежды убедить меня и присылала телеграммы, обходившиеся ей недешево. В них сообщалось об откликах на «Голубого ангела», которые стали поступать после запуска картины в прокат по всей стране. Чтобы немного развлечься, я пригласила Бьянку в свою каюту прочесть их.

– «Она поет и играет просто, не будучи простой. Совершенно исключительно», – говорится в «Берлинер бёрзен-курьер», – процитировала я, кладя свой пухнущий альбом на колени Бьянки. – И посмотрите сюда: «Лихт-бильд-бюне» называет меня «очаровательной, с наркотическим лицом и восхитительным голосом». – Я засмеялась. – Кто был никем, тот станет кое-кем. Вот какие перемены происходят из-за одной роли.

Я думала, Бьянка оценит это, ведь ее муж был в деле и во время наших совместных трапез в столовой, узнав, что у меня подписан контракт с «Парамаунт», они засыпали меня вопросами. Теперь же, сидя рядом с этой женщиной на диване в своей отдельной каюте, я наблюдала, как она внимательно изучала страницы альбома, пока не наткнулась на несколько забытых картинок, купленных мной в Берлине много лет назад, – эротические зарисовки женщин, которые я собиралась передать Герде, но не сделала этого. Я замерла, предвидя ее реакцию. Бьянка не произносила ни слова, просто смотрела на них как зачарованная. Тогда я сказала:

– Изысканно, да? Очень талантливый художник, но, клянусь, не помню его имени.

Я услышала, как у нее прервалось дыхание.

– Боюсь, вы ошиблись, мисс Дитрих.

– О?

Я была заинтригована и пододвинула к себе столик, чтобы выкурить сигарету.

Бьянка резко встала:

– Да. Ошиблись. Я не имею склонностей к этому.

Я откинулась назад:

– К чему «к этому»? – Выпустив дым, я забавлялась ее смятением. – Вы, конечно, знаете, что в Европе мы занимаемся любовью, с кем захотим.

– В Европе – возможно. Но не в Америке, – сказала моя строгая гостья и покинула каюту.

Я вздохнула. Окажется ли Америка такой скучной, какой рисует ее Бьянка?

Репортеры, поднятые на ноги студией, финансовая штаб-квартира которой находилась в Нью-Йорке, толпой встречали меня, будто я была знаменитостью. Так мне впервые была продемонстрирована мощь студии, способной созвать в порт орду журналистов, чтобы они сделали репортажи о приезде человека, о ком слыхом не слыхивали.

Я позировала перед ними в соболином манто, сидя на своих чемоданах, и отвечала на вылетавшие из их ртов пушечными залпами глупые вопросы.

– Как вам пока что нравится Америка, мисс Дитрих? – кричали они.

Наконец личный автомобиль отвез меня в гостиницу. Впереди было несколько дней отдыха, и я намеревалась порыскать по этому городу небоскребов, пусть и в сопровождении одного беспокойного, нанятого студией журналиста.

Запрет на спиртное действовал, но действовали и «говорильни», где из-под полы торговали самогоном, как я узнала, когда один из управляющих «Парамаунт Ист-Кост» взял меня на ночную прогулку по городу. Я понятия не имела, что такое «говорильни», пока не сообразила: этим словом обозначают подпольные заведения с барами, которые могут быть мигом превращены в танцевальные площадки, о чем все дружно помалкивали, чтобы не привлекать внимания полиции. Мне казалось абсурдом запрещать людям делать то, что они все равно делают. Для меня же злоупотребление алкоголем больше не составляло проблемы. Я решила заказать несколько новых портретных снимков. Комплименты страстного управляющего укрепили меня в этом намерении больше, чем выпивка. Я хотела продемонстрировать себя в наилучших ракурсах, когда окажусь в Калифорнии. Особенно в профиль. Мой нос все еще не давал мне покоя, я даже подумывала, не отдаться ли в руки хирургов. Все здесь должны были почувствовать, что я умею держаться перед камерой.

Меня снимал самый дорогой фотограф, какого мог предложить Нью-Йорк. Счет он выписал весьма значительный, и я тут же переправила его на студию. Мой журналист тоже, должно быть, делал свое дело, потому что через два дня пришла телеграмма от фон Штернберга, ершистая, как волоски на его запястьях:

НИКТО НЕ МОЖЕТ ДЕЛАТЬ ВАШИ ПОРТРЕТЫ БЕЗ МОЕГО ОДОБРЕНИЯ. УНИЧТОЖЬТЕ ВСЕ НЕГАТИВЫ. ПРИЕЗЖАЙТЕ В КАЛИФОРНИЮ. НЕМЕДЛЕННО.

– О боже! – воскликнула я, поворачиваясь к своему сопровождающему со студии; вид у него был бледный. – Я совершила ошибку?

Мой голос был пронизан сарказмом. Я подражала тревожному тону Бьянки Брукс, каким она говорила у меня в каюте.

– Таковы правила, – ответил он. – Снимать вас можно только с разрешения и под контролем студии.

– Жаль. Но если студия настаивает…

Я взяла папку с великолепными черно-белыми глянцевыми фотографиями: меня сняли во фраке из «Голубого ангела», томно смотрящей в камеру. На каждой из них я написала ярко-зелеными чернилами: «С любовью, папуля Марлен» – и передала их сотруднику отеля для отправки в Германию на студию «УФА», для всех журналов и газет, которые опубликовали рецензии на наш фильм. Американский контракт, может, и связывал меня обязательствами подчиняться правилам студии, но в нем ничего не говорилось насчет продвижения моего образа в родной стране.

Конечно, я знала, что некоторые журналы – те, что быстро напечатали мою фотографию на обложках, пестревших заголовками вроде «Папуля Марлен», – рано или поздно окажутся в Лос-Анджелесе.

Здесь я пока еще не была звездой. Напомнить «Парамаунт», что в Берлине меня ждут с распростертыми объятиями, не повредит.