Глава 8

Съемки «Трагедии любви» отложили до начала 1923 года. Несмотря на известность, даже Джо Мэю было нелегко наскрести денег на финансирование картин. Однако сценарий я получила и свою роль заучивала как одержимая, хотя одновременно играла еще в нескольких пьесах от академии, включая «Timotheus in Flagranti», где выходила попеременно в трех ролях. После девяти представлений пьеса была признана провальной, но, к моему удовольствию, Хельд сделал мне комплимент, сказав, что я исполнила свой долг лучше большинства других.

Разговоры с товарищами по учебе, которые уже снимались во второстепенных ролях, подготовили меня к тому, что работа в кино во многом отлична от игры на сцене. Ничто не отрабатывалось на репетициях; сцены часто снимали непоследовательно; сценарии изменялись в последний момент; и хотя многочисленные дубли могли исправить ошибки, необходимы были выдержка и умение показать себя в правильном ракурсе. Примитивное искусство, как заявляли некоторые, абсолютно не подходящее для совершенствования актерской техники.

Все это настолько усилило мою нервозность, что я пошла повидаться с дядей Вилли и умоляла его задействовать связи, чтобы меня взяли в какой-нибудь фильм, съемки которого начинались в ближайшее время. Нужен опыт, пояснила я, цитируя свою героиню из картины Мэя. Дядя сделал несколько звонков, и я получила предложение сыграть горничную у Эрнста Любича[43] в «Младшем брате Наполеона» – историческом фарсе о любовных похождениях брата императора. Роль оказалась весьма глупой, от меня требовалось хихикать и потворствовать своей госпоже в уклонении от авансов героя. Но главное – я оказалась перед камерой и постаралась узнать как можно больше об освещении и умении не выходить из роли, когда вокруг толпится съемочная группа. Через несколько недель на просмотре отснятого материала меня охватило уныние: выглядела я на экране, как толстая картофелина с кудряшками.

Спасти меня могла только строгая диета. Никаких пирожных, ни мяса, ни хлеба, я жила на воде и тонюсеньких кусочках сыра. К началу съемок «Трагедии» я сбросила несколько фунтов, что подтверждал теперь заметно убывший «курган» под подбородком.

Я должна стать совершенной.

Ведущие актеры в «Трагедии» были широко известны. Немцы пока еще не видели голливудских звезд, которых отливали за океаном, как новую монету, за исключением Чарли Чаплина. Ему мы поклонялись вместе со всем остальным миром. Однако резкое обесценивание марки не позволяло закупать для показа американские фильмы, и это было намеком на то, что надо растить свой урожай знаменитостей. В «Трагедии» я работала с Эмилем Яннингсом, одним из наших самых известных актеров, который прославился неотесанным и при этом задумчивым видом. Он играл брутального парижского борца, который в порыве ревности убивает любовника своей госпожи и предстает перед судом. Моя героиня Люси, жизнерадостная любовница судьи, отличалась закоренелым эгоизмом. Первую из двух сцен с моим участием снимали крупным планом – я звонила судье и уговаривала его разрешить мне присутствовать на процессе, где будет решаться судьба борца.

В день съемок я, наряженная в отделанную перьями ночную сорочку, так нервничала, что монокль все время выпадал из глазницы. Джо Мэй становился все более немногословным и наконец потребовал оставить эту чертову штуку в покое. Я сидела с телефонным аппаратом на коленях, вся тряслась и едва не плакала. Ко мне подошел Эмиль Яннингс с тюбиком спиртового клея и хрипло пробормотал:

– Приклейте его.

– Спасибо, – прошептала я, смазывая края линзы клеем.

Пока я вставляла монокль под нетерпеливым взглядом Мэя, Яннингс сказал мне:

– Марлен, вы такая милая. Слишком милая для этой глупой истории, которую Мэй надеется превратить в шедевр.

Его доброта совершила чудо. Руди тоже был рядом – следил за съемками с площадки. Сделав глубокий вдох, я сыграла всю сцену за один заход, вызывая в памяти воспоминание о своей веймарской юности и отношениях с Райцем. Я знала, как нужно выглядеть, как играть глазами и какую мимику использовать, чтобы подольститься к немолодому любовнику, даже по телефону. После этого дубля съемочная группа притихла, как обычно ожидая одобрения или осуждения Мэя.

– Неплохо, – хмыкнул он. – Давайте попробуем еще раз.

В следующей сцене я сидела в заполненном до отказа зале суда. Хотя судья не поддался на уговоры и разрешения не дал, Люси все равно пробралась на заседание. В последний момент я решила отказаться от скользкого монокля, отдав предпочтение театральному биноклю. Я прятала его, пока не началась съемка, а потом резко вытащила и стала смотреть, как хищная птица, на борца, которого признали виновным и приговорили к смерти. Никаких реплик я не произносила, но выжала из этого эпизода все, что смогла, наделив Люси пылом римской императрицы, следящей с балкона за тем, как львы разрывают на части христиан.

Сцены с моим участием снимали четыре дня, наконец Мэй знаком подозвал меня. Я ожидала выволочки: бинокль не входил в число аксессуаров из моего гардероба. Руди идея понравилась, но и он тоже насторожился и оставался напряженным, пока Мэй оглядывал меня с головы до ног, как на первом собеседовании.

– С лорнетом получилось хорошо, – произнес Мэй. – Но в следующий раз, фрейлейн Дитрих, посоветуйтесь с режиссером, прежде чем вносить изменения в костюм. Вы пока еще не звезда.

– Пока еще не звезда! – воскликнула я, когда вечером Руди повез меня домой.

Мы были немного навеселе, потому что отметили первый успех. Съемки будут продолжаться еще месяц, но с моей ролью было покончено. Я пришла в такое возбуждение, что отбросила обычную осторожность в отношении спиртного и выпила четыре коктейля.

У пансиона Руди взял меня за руку:

– Марлен, он действительно так считает. Он имел в виду, что ты станешь знаменитостью раньше, чем думаешь.

Я вся бурлила от радости, адреналин разливался по сосудам и будоражил сильнее, чем выпитый алкоголь. Порывисто потянувшись к Руди, я прижалась к его губам своими. Он не ответил и сидел как парализованный, пока я не поднесла руку к его паху. Не дав мне коснуться себя, Руди обхватил пальцами мое запястье и прошептал:

– Нет.

– Нет? – отпрянула я. – Но почему?

Подозрения насчет его сексуальности не покидали меня. Хотя он и признался, что испытывает ко мне влечение, однако не сделал ни малейшего движения, чтобы его желание осуществилось. К тому же ему нравилось посещать Ноллендорфплац, где процветали заведения вроде «Силуэта» и ему подобных. Однажды он попросил, чтобы я надела тот смокинг (я оставила его себе) и улыбалась, как ничего не подозревающая женщина, с которой заигрывают. Сам же изображал незнакомца, потягивающего коктейль у бара, после чего появился рядом со мной и спросил:

– Дорогая, что-нибудь здесь привлекает тебя больше, чем я?

Я знала, что некоторым мужчинам нравится нырять и сосать, но, когда спросила Руди, относится ли это к нему, он засмеялся:

– Нет. Но я люблю наблюдать, как тебя хотят другие.

Сейчас он рассмеялся так же:

– Я тебе говорил. Мне не хочется, чтобы наш первый раз был таким.

– Каким? Конечно, нет повода… – Я замолчала. – Ты любишь ее? В этом причина?

Он сглотнул:

– Думал, что люблю. А теперь не уверен.

Взяв сумочку и пальто, я открыла дверцу:

– Скажи мне, когда будешь уверен. Но не тяни слишком долго. Я устала ждать.

– Марлен… – (Я взглянула на Руди. В его глазах застыла мольба.) – Тебе обязательно мучить меня?

– Ты сам себя мучаешь. Женись, Руди. Тебе это явно нужно. А мне нет.

Не оглядываясь, я вошла в дом. В гостиной Труде играл граммофон, звучала какая-то крикливая музыка. Моя радость стремительно сходила на нет, по мере того как на меня наползала атмосфера старых ковров, пыли, плесени и застоялого запаха кошачьей мочи. Герда до сих пор так и не вернулась, а я оказалась там, с чего начала: снова инженю в академии, снова безвестная, как тысячи других девушек вокруг, вновь борьба и вновь поражение, хотя на этот раз меньшее, так как за съемки все-таки заплатили. Мне нужна была новая работа. Не могла же я питаться одной надеждой. Я совсем раскисла, пока еще не осознавая, что мое уныние вызвано неизбежным падением с высот фантазии и является первым приступом боли, связанным с отрывом от наркотика кинокамеры.

Запирая дверь в комнату, я вспомнила, что мне нечем кормить кошек, и не заметила, что нахожусь здесь не одна. Вдруг зажглась лампа, и Герда сказала:

– Где ты была?

Я стояла в замешательстве, наполовину спустив пальто с плеч, и с трудом повторила за ней:

– Была?

Последствия злоупотребления выпивкой стеной обрушились на меня. Я почувствовала тошноту.

– Да. Я спросила: где ты была?

Она воткнула сигарету в переполненную пепельницу. Воздух пропах дымом, вонь стояла нестерпимая. Я хотела попросить Герду открыть окно, но почувствовала, как рвота подступает к горлу, и вынужденно сглотнула:

– Я… я была на работе.

– Угу, я так и поняла. Труде говорит, ты получила роль в фильме Джо Мэя, – ровным голосом сказала Герда. – Мои поздравления. Я также поняла, что ты встретила нового друга. – (Я моргнула, пальто сползло с моих плеч и распласталось у ног.) – Это был он? На улице, в этом чудесном автомобиле? Он подвез тебя домой после работы? – Герда встала и сделала шаг ко мне. – Не удивляйся. Труде сказала мне, что милый джентльмен каждый вечер забирает тебя и привозит домой. Она говорит, он очень красив, просто очарователен.

– Да, он красив, – парировала я, ощущая, что злость пересилила опьянение. – Но что бы ты там себе ни думала, Труде его ни разу не видела. Он не переступал порог этого дома.

– О, в этом я сомневаюсь.

– Сомневайся в чем хочешь.

Я перешагнула через пальто и двинулась в кухню. Во рту пересохло, хотелось пить.

Напившись вволю, я подавила тошноту. А когда обернулась, снова увидела посреди комнаты Герду и за ее спиной нашу спальню. На кровати лежал раскрытый чемодан, вокруг кучами была свалена одежда. С выдвинутых ящиков комода свисали мои чулки и нижнее белье. Очевидно, в вещах рылись.

Это вызвало у меня усмешку.

– Ты искала пару оставленных им носков?

– Не смей надо мной глумиться, – ответила Герда.

Моя улыбка угасла.

– Не над тобой, а над твоей нелепой ревностью.

– Ты не спала с ним? Он каждый день сопровождал тебя на студию и привозил обратно каждый вечер и при этом пальцем к тебе не прикоснулся?

– Пока нет. – Я посмотрела ей в глаза. – Но не из-за того, что не получал приглашений.

Я намеревалась обезоружить ее, может быть, даже немного обидеть, не будучи готовой к такому повороту событий, ведь я не ожидала обнаружить ее здесь. Она не предупреждала меня о приезде, а сама я, загруженная занятиями, репетициями и съемками, ни о чем не спрашивала. Или, скорее, даже избегала этого вопроса, когда она звонила. Избегала, потому что мне меньше всего хотелось разбираться с этим.

Краска сошла с ее лица.

– Ты в него влюблена?

Я молчала.

Герда погрузилась в свои мысли и произнесла:

– Я так и думала. Достаточно, чтобы быть честными друг с другом.

Она пошла в спальню, к своему чемодану.

Качнувшись вперед, я торопливо объяснила:

– Я не знала, что сказать. Ничего пока не случилось…

– Ты обещала сказать мне правду, помнишь? Говорила, что если заинтересуешься кем-нибудь, то дашь мне знать.

В ее тоне не было осуждения, но слова кололи меня упреками. Герда свернула одну из своих юбок и положила в дорожную сумку. Наверное, моя подруга была дома уже несколько часов и занималась разбором одежды.

– Вот как ты это сделала, – заключила она.

– Да нет же, все не так, – прошептала я, почувствовав себя ужасно.

Я знала, что нужно ей сказать, но хотела сделать это по-своему, после того как она вернется и мы немного побудем вместе.

Герда посмотрела на меня:

– А как? Ты не любишь его, что ли? А он тебя любит?

– Он… он говорит, что да…

На самом деле он этого не говорил, но создавалось такое впечатление. Это было единственное объяснение, которое я могла найти для его сдержанности.

– …но он помолвлен, – призналась я.

– Естественно! – возликовала Герда. – Ничего другого и ожидать нельзя от симпатичного, просто очаровательного джентльмена. – Она помолчала. – Но ты так и не ответила на мой вопрос.

Не выдержав ее пристального взгляда, я отвернулась.

– Думаю… да, наверное, люблю, – наконец произнесла я, ведь она хотела услышать правду, а это было единственное объяснение моей собственной настойчивости.

– Поздравляю.

Герда снова начала методично складывать вещи, хотя никогда не отличалась особой аккуратностью и зачастую отправлялась в поездки с оторванным подолом или торчащим из чемодана рукавом блузки.

– Неудивительно, – фыркнула она.

– Но, Герда, – двинулась я к ней, протягивая руки, – ничто еще не решено. Мы ничего не сделали. Не сердись. Я не хотела, чтобы так получилось, но так вышло, и все.

Она съежилась.

– Не надо. – Голос ее дрожал. – Не делай все еще хуже, чем оно есть. Я вернулась, чтобы сказать: мне предложили постоянную работу в Мюнхене и я согласилась. Редактору нравятся мои статьи, он считает, что там я могу сделать писательскую карьеру. Я уезжаю из Берлина.

– Уезжаешь? – ошарашенно спросила я. – Так просто? А если бы я сегодня не пришла домой?

– Я бы оставила тебе записку и попросила приехать ко мне, когда закончатся съемки фильма. Но этого никогда не произойдет. Ты не можешь. Ты думаешь, что влюблена.

От ее слов у меня внутри будто развязался какой-то узел, и это принесло облегчение.

– Проблема не в нем, – тихо сказала я. – А в нас. Ты и я… Мы хотим разных вещей.

– Возможно.

– А мне что делать?

– Ты останешься здесь, конечно, – нахмурилась Герда. – Труде будет довольна, что в комнате кто-то живет, к тому же она тебя очень любит. У тебя сейчас много работы и…

– У меня была роль в фильме. Две сцены.

– И будет больше, – заявила она, вынимая из ящика чулки. – Твой герр Очарование проследит за этим.

Это не прозвучало сарказмом. Казалось, Герда всерьез верит, что я найду ей замену, кого-то, кто лучше приспособлен удовлетворять мои потребности. Но это было менее болезненным, чем сам факт, что моя подруга считала меня настолько безразличной к тому, что она мне уготовила.

– Я… я люблю тебя. И не лгала об этом, – прошептала я.

– И теперь не надо, – сухо сказала Герда и примяла вещи в чемодане. – Марлен, я просила не обманывать меня. – Помолчав, она добавила: – Хотелось бы, чтобы это оказалось правдой. Но нет. И мне тоже нужно двигаться дальше. Я не могу найти работу в Берлине, а сейчас у меня появился шанс сделать в жизни что-то значимое.

Я была ошеломлена и лишь молча смотрела на нее. Чего угодно ожидала я от Герды, но только не тех слов, что сорвались с ее языка. Да, я ее недооценила: думала, она прилепилась ко мне, чтобы достичь чего-то, на что не способна. Но я ошиблась. Она была гораздо сильнее, чем я себе представляла.

– Как ты можешь говорить такое? – прошептала я. – Я люблю тебя, очень.

– По-своему, наверное, да, – улыбнулась Герда. – Но это не такая любовь, какую чувствую к тебе я. – Мою попытку возразить она оборвала сразу: – Нет, не стоит оправдываться, совершенно ни к чему. Я тебя не виню. Ты – это ты и никогда не притворялась другой. Это была моя ошибка – думать, что я могу тебя присвоить. Но я хочу, чтобы ты была счастлива и все твои мечты сбылись. А для меня ты навсегда останешься особенной.

Мои глаза наполнились слезами, и я произнесла:

– Не могу в это поверить. Не могу поверить, что ты меня бросаешь.

– Бросаю?.. – Дружеский смешок вырвался из ее груди. – Никто тебя не бросает. Я просто переезжаю в другой город. Тебя нельзя бросить, Марлен, потому что тебя невозможно забыть. – Она смягчила тон. – Не плачь. Ты испортишь наше прощание.

– А что с Оскаром и Фанни? – запоздало поинтересовалась я, вспомнив, что до сих пор еще не видела кошек и они, наверное, прячутся под кроватью от всей этой суматохи.

– Труде уже забрала их. Они ее обожают, а ей нужна компания. Ее старая кошка едва волочит ноги. Труде их избалует до безобразия.

– Но я сама могу о них позаботиться, – запротестовала я. – Я занималась этим все время.

– Правда? А сегодня забыла их покормить. Они были голодные, и миска для воды стояла пустая, когда я приехала. Пусть лучше этим займется Труде. Ты слишком занята, чтобы возиться с животными.

Я села, безутешно наблюдая за тем, как Герда заканчивает паковать вещи.

– Позже я пришлю за своими книгами, – сказала она, проходя мимо меня, чтобы поставить чемодан рядом с диваном. – Сегодня переночую здесь. Завтра рано утром у меня поезд. Разбудить тебя перед уходом?

Я кивнула и собралась было попросить ее лечь спать со мной в последний раз, но поняла, какой жестокостью это будет, а потому вяло сказала:

– Да, провожу тебя на вокзал.

Однако, когда я проснулась на следующее утро с тупой головной болью, диван пустовал. Ни Герды, ни ее чемодана не было. На столе она оставила записку со своим новым адресом в Мюнхене, но я прекрасно знала, как и она сама, что навещать ее не стану.