Глава 3

Премьера «Шанхайского экспресса» состоялась в феврале 1932 года. Это был огромный успех, картина принесла больше денег, чем все мои предыдущие фильмы, и предотвратила банкротство «Парамаунт». Она также была номинирована на пять премий Киноакадемии, но не за мою работу. Не наградили меня и за «Марокко», как и фон Штернберга, который заметил:

– Мы все равно фрицы. Не имеет значения, что благодаря нам студия платит по счетам.

И студия знала это. Решившись развеять осадок, оставшийся от невпечатляющей выручки, которую собрал фильм «Обесчещенная», «Парамаунт» обклеила всю страну афишами «Шанхайского экспресса», обещая возвращение нелепо гламурной Дитрих. Во время предпросмотров я кривилась от своей игры – моя манера томно растягивать слова, мои трепещущие ресницы, так же как роскошный гардероб, были предметом разговоров по всей стране. Любители кино цитировали мои реплики. Никто не задавался вопросом, как Шанхайская Лилия могла поместиться со всем своим багажом, в компании с Хуэй Фэй и ее граммофоном в тесном купе поезда. Никого это не заботило. Картина была классическим примером эскапизма, сработанным фон Штернбергом, с обилием подробностей: фантастический Китай, где локомотив изрыгает пар, как дракон, а ни на что не похожие пассажиры заброшены в неудобоваримый котел страстей и интриг.

В Германии нацисты пикетировали кинотеатры. По соглашению с «Парамаунт» студия «УФА» показывала мои фильмы, но «Обесчещенная» задела за живое своим обличением войны. Прислужник гитлеровской пропаганды Геббельс так ненавидел эту картину, что призывал наложить на меня партийный запрет, объявив непатриотичной за исполнение ролей вырожденцев, а следовательно – не-германцев.

– «Если Марлен Дитрих так заботится о своей стране, – читала вслух Герда отзывы в нацистской прессе, присланные Руди, – почему отказывается жить здесь? Почему она берет американские доллары, когда столько немцев страдают? Она чужая. Если бы она была для нас своей, то поддерживала бы Гитлера и наши устремления». – Герда фыркнула. – Он не просто пишет ужасно, в его словах вообще нет смысла. Американские доллары против обесцененной марки? В чем здесь вопрос? Ты, наверное, поступаешь правильно, раз они так тебя ненавидят.

Я попыталась засмеяться, но не находила это забавным. Закурив сигарету, я подошла к окну гостиной. Мой полностью меблированный особняк в Беверли-Хиллз был настолько роскошен, что больше и пожелать нечего, – пантеон моего элитного статуса с двенадцатью просторными комнатами и зарослями эвкалиптов и бугенвиллей у ворот. Мне этот дом казался холодным и неприветливым, как декорации в ожидании начала съемок. Снаружи, в саду у вольера, который купил фон Штернберг, чтобы отпраздновать наш успех, Хайдеде с горничной кормила птиц, насыпая зерно в клетки, и я подумала: как ее отец с голубями на крыше.

Не оглядываясь через плечо на Герду, которая была занята делами за столом, я сказала:

– Вчера мне на студию звонил Руди. «УФА» сотрудничает с нацистами, и «Шанхайский экспресс» сняли с проката. Начальство предложило ему более высокую должность, но он считает, это предложение исходит от Геббельса и цель его – сделать нас обязанными партии.

Герда перестала шуршать бумагами:

– Как он намерен поступить?

– Я сказала, что ему нужно уезжать. Он ответил, что будет иметь это в виду, но пока может, останется в Европе. – Я повернулась к Герде. – Я попросила, чтобы для него организовали перевод. Шульберг передо мной в долгу, я приношу студии столько денег, и у «Парамаунт» есть филиал в Париже. Шульберг обещал подумать, что можно сделать. И еще он сказал, что Руди может приехать сюда с визитом: пришло время нам сфотографироваться вместе, всей семьей. Он, но не Тамара. Студия не сделает для нее визу. – Я сердито выпустила дым. – Лицемеры.

– Что ж, если Руди переведут в Париж, они с Тамарой будут там в достаточной безопасности. – Герда встретилась со мной глазами. – У тебя обеспокоенный вид. Он сказал что-нибудь еще?

– Только обычное, – поморщилась я, и меня охватило тяжелое чувство. – Гитлер визжит по радио и набирает каждый день все больше популярности. Руди считает, что он выиграет следующие выборы в рейхстаг. Последние он проиграл, но этот дурак Гинденбург теперь идет на уступки партии. Руди говорит, многие думают, что если Гитлер победит, то начнет новую войну.

Герда притихла. Она выказывала одну лишь благодарность за мою помощь, отставив в сторону журналистскую карьеру, чтобы заниматься моей перепиской и образованием Хайдеде. Она разбиралась с невероятным количеством писем от поклонников, которые передавала студия, и подготавливала мои глянцевые рекламные снимки с автографами для моих почитателей в разбросанных по всей стране городках, о существовании которых я слыхом не слыхивала. Но я знала: Герда остается чуткой ко всему, что происходит за границей. Наш кружок экспатриантов ширился, и тогда, когда у меня не хватало времени на общение, этим занималась Герда. Несколько вечеров в неделю Герда проводила на встречах с коллегами-журналистами, которых занесло в Калифорнию. Все они были потрепанные жизнью и без гроша в кармане.

Помолчав, она сказала:

– Я тоже думаю, что он выиграет. Он жаждет власти любым путем, легальным или нет.

– Ты считаешь, он начнет войну?

Это становилось моим самым неотвязным страхом: маленький австриец со своими нелепыми усами снова вынуждает Германию ввязаться в вооруженный конфликт.

Герда пожала плечами:

– Многие из тех, с кем я общалась, думают так же, как Руди. Они говорят, признаки этого очевидны: он взвинчивает патриотическую истерию, чтобы подготовить страну к войне.

– Боже правый, не могу себе этого представить. После всего, что было.

– Я тоже не могу. Может, он не победит на выборах, – сказала Герда, но уверенности в ее голосе не чувствовалось. – Надо ли мне готовиться к приезду Руди?

– Да.

Я снова повернулась к окну. Хайдеде хлопала в ладоши, заставляя попугаев вскрикивать.

– Позвоню ему на следующей неделе, – сказала я. – К тому времени буду знать, состоится ли перевод в Париж.

Руди приехал с двумя дорожными сундуками, набитыми медвежатами и книгами на немецком для Хайдеде. Он был одет с иголочки и улыбался, как будто не провел последние двенадцать дней в путешествии. Я была так рада видеть его, что настояла на небольшом отпуске. Фон Штернберг не пришел от этого в восторг. Ему не терпелось начать работу над новым сценарием. Он сказал, что Шульберг хотел подумать над ролью матери для меня, если мы сами подготовим что-нибудь стоящее, так как студийные писаки ничего интересного не предложили. Я попросила отсрочки у фон Штернберга, сославшись на необходимость провести какое-то время с Руди и Хайдеде, что побудило его присоединиться к нашим поездкам по окрестностям и в Монтерей. Из-за тягостного присутствия фон Штернберга я не расспрашивала Руди о ситуации в Германии, так как одно упоминание о Гитлере могло привести режиссера в неистовство. Но я дала знать Руди, что для него есть работа в Париже и Герда при помощи посредников со студии устроит переезд туда Тамары и прекращение аренды квартиры на Кайзераллее.

Я снова погрузилась в домашнюю атмосферу. Мне нравилось, что семья рядом. Приготовление еды давало мне ощущение цели и смысла, поскольку в этом процессе я сама могла смешивать ингредиенты и получать результат, а не наоборот – когда другие замешивают что-то для меня. Кроме того, Руди не был привычен к американской кухне, если таковая здесь вообще имелась. И я ознаменовала начало нового этапа стряпаньем для мужа ростбифа, гуляша, картофельных оладий, блинных рулетиков с сыром и омлета с кусочками баварских сосисок, которые Руди привез с собой в сундуке.

Фон Штернберг часто составлял нам компанию. После недавнего развода ему больше некуда было пойти. Бросив его, жена подала в суд на алименты, которые он был не в состоянии заплатить. С язвительной усмешкой он наблюдал, как я накрываю на стол в переднике, а мой лоб был покрыт капельками поднимавшегося из горшка пара.

– Ах, какая образцовая домохозяйка! – насмехался фон Штернберг, уже наполовину опорожнив бутылку подпольной водки. – Вы готовы на все, лишь бы картина была снята, не так ли?

– Джозеф, прошу вас, – сказала я.

Хайдеде с любопытством разглядывала его: он ей нравился, и она наслаждалась его странностями. Он часто оставался ночевать в свободной спальне, а иногда вытаскивал в сад мольберт с холстом и начинал рисовать. В отличие от фильмов, его картины бурлили цветом: яркое небо и стайки райских птиц или лимонная акация. Одна из картин фон Штернберга висела в комнате Хайдеде. Я всегда удивлялась, как такой монохромный за камерой ум может производить столь радостное буйство красок на холсте.

– Готовка меня утешает, – объяснила я. – И нам нечего снимать. Но я начала набрасывать историю о матери, которая теряет ребенка. Я вам покажу, когда закончу.

– Она ее мне покажет! – С ехидной усмешкой он повернулся к Руди.

Мой муж проявлял понимание и принимал фон Штернберга, накрывавшего своей тенью каждое наше движение. Но было ясно, что режиссер, огорченный разводом, завидовал нам с Руди, ведь, несмотря на трудности, мы все еще были женаты.

– После «Шанхайского экспресса» она уже отвергла дюжину разных идей, настаивая, что на этот раз должна сыграть милую девушку, и теперь у нее есть история, – сказал фон Штернберг и добавил: – Шульберг не впечатлен. Он отказывается рассматривать ее.

– Что? – уставилась я на него. – Вы говорили, что он ее рассматривает, поскольку мы дали ему что-то в письменном виде, пригодное к предъявлению в Нью-Йорке.

– Я говорил? – Фон Штернберг налил себе еще рюмку и подвинул бутылку к Руди, но мой муж вежливо отказался, покачав головой. – Должно быть, меня неправильно поняли, – сказал режиссер. – Вы ведь не Кэтрин Хепбёрн. Вам нужно держаться того, в чем вы хороши.

– То, что я делаю, ставится под запрет, причем не только Геббельсом. «Офис Хейса» здесь тоже начинает выражать недовольство. Они говорят, мой образ «несовместим с американскими ценностями», – процитировала я прямой источник.

«Офис Хейса» был ужасной организацией американской цензуры, которую сам Голливуд поддерживал и таким образом создал собственного монстра, угрожавшего нам всем и без конца ужесточавшего правила в отношении того, что может, а что не может быть показано на экране.

Фон Штернберг издал такой звук, будто пёрнул, и Хайдеде засмеялась, а он сказал:

– Эти идиоты так раздулись от газов, что забудут о недопустимости чего бы то ни было, если они выйдут через их зад. Противоречия хороши: способствуют продаже билетов. – Он помолчал. Закурил, хотя мы еще не начали есть, и добавил: – Независимо от мнения «Офиса Хейса», студия не хочет слышать о том, чтобы вы надели передник и подавали на стол гуляш, как делаете это теперь. Это не та Дитрих, которую они нанимали.

Я повернулась к Руди:

– А ты что думаешь? Ты же читал сценарные планы, которые они присылали. Есть в них, по-твоему, что-нибудь хотя бы отдаленно интересное?

Не забывая о том, что рядом фон Штернберг, – несмотря на внешнее дружелюбие, между ними всегда сохранялась напряженность, так как режиссер не терпел вмешательства в свои дела, – мой муж сказал:

– Они очень согласуются с тем, чего ждет публика. Ты сделала успешную карьеру, играя женщин определенного типа, и…

Я оборвала его:

– Неужели тебе обязательно соглашаться со всем, чтобы только избежать конфликтов? Я поддерживаю тебя, разве нет? Нашла тебе работу в Париже. Женщины определенного типа – это не я.

– Я не просил тебя о помощи, – холодно ответил Руди.

– Но ты, разумеется, принимаешь ее, – возразила я и, резко отодвинув стул, чем удивила Хайдеде, вышла в сад и вынула из кармана передника сигареты. Сзади послышались шаги. Не оборачиваясь, я сказала: – Оставьте меня в покое.

Фон Штернберг хохотнул:

– Вот таких женщин я предпочитаю. – Он замер у меня за спиной, вдруг став совершенно безмятежным, и спросил: – Эта глупая идея сыграть роль матери действительно так много значит для вас?

– Да. И для вас это тоже должно иметь значение. Я не собираюсь продолжать карьеру, если мне придется все время исполнять одну и ту же роль. Как бы вы ни сокрушались по этому поводу, но я не шлюха.

Фон Штернберг потеребил кончики усов:

– Вы зарабатываете четыре тысячи долларов в неделю. Другие готовы отсосать Шульбергу за половину вашего жалованья.

– Пускай. – Я выбросила сигарету. – Повторяю, я не шлюха.

– Это из-за того, что вы не получили награду Академии за «Марокко»? – саркастически спросил фон Штернберг. – Я тоже ничего не получил. Мы тут на равных. Но это не причина менять подход к делу.

– Не говорите глупостей. Плевать мне на эту дурацкую награду! – Я хотела казаться равнодушной, но в голосе появилась нотка подозрения. – Может быть, вы считаете нас неспособными создать картину, которая сойдет с накатанной колеи? Вас, кажется, так же не трогают предложения «Парамаунт», как и меня, только вы до сих пор не выражали своего мнения по этому поводу.

– Мое мнение состоит в том, что нужно возвращаться в Германию, – сказал фон Штернберг, пугая меня. – Мне надоел этот город, надоел Шульберг и вся эта бесконечная карусель.

– В Германию?! – Я была поражена. – Но наши друзья уезжают оттуда толпами. Зачем думать о возвращении, когда этот боров Гитлер дышит нам в спину?

– Гитлер пока еще не боров. И может никогда им не стать. Он скотина, но, как и «Офис Хейса», я думаю, тут слишком много шума из ничего. – Фон Штернберг встретился со мной взглядом. – Вы можете поехать тоже. Я знаю, как вы скучаете по Германии. Все-таки это ваша страна, и там Руди…

– Руди собирается жить в Париже. Он принял предложение Шульберга, как только я ему передала. Джозеф, они запретили наши картины. Вы еврей. Они ненавидят нас. Я думала, и вы их ненавидите.

– Это так, – пожал он плечами. – Но я знаю, как такие вещи работают. Все дело в деталях. Геббельс поднимает эту вонь, потому что знает, как сильно вы можете воздействовать на настроения людей. «УФА» хочет заполучить вас, они подпишут с вами контракт в секунду. И да, я еврей, но, кроме того, я режиссер, сделавший вас знаменитой. Скажите мне, что вас это не соблазняет. У нас там будет гораздо больше свободы. Мы сможем сами составить контракт. Вы хотите иметь лучшие роли? В Германии вы их получите. Любые, какие захотите.

Разглядывая его в испуганном восхищении, я вспомнила, как в ту ночь в Берлине Руди сказал: «Он не похож ни на одного режиссера, с какими нам приходилось работать. Но я также думаю, что он, вероятно, немного не в себе».

– Лучшие роли – это нацистские фрейлейн? – ответила я. – Никогда!

И все же где-то глубоко в душе я почувствовала колебание. Фон Штернберг зародил во мне тревожное сомнение, подстегнул беспокойство, что чем дольше я остаюсь в Голливуде, принимая роли, которые представляют меня в определенном свете, тем больше загоняю себя в ловушку. Я наслушалась историй о звездах, которые засиделись на месте в момент признания публикой и в результате оказались низведенными до эпизодических ролей или остались вовсе без них. Отсутствие работы не пугало меня. А вот перспектива наскучить – очень. Я хотела останавливаться или двигаться вперед по своему усмотрению.

Фон Штернберг почувствовал мою тревогу. Он слишком хорошо знал меня.

– Никогда, потому что вы горды? – спросил он. – Или потому, что не можете отказаться от жалованья «Парамаунт»?

– Деньги ничего для меня не значат. Я беру, что дают, и трачу.

– Возможно. Однако слава имеет значение. – Фон Штернберг понизил голос, но не ослабил своей уничижительной проницательности. – Вы вовсе не преданная жена или мать. Когда-нибудь, возможно, вы ею станете, но прямо сейчас вы слишком озабочены тем, чтобы быть Дитрих. Я различил в вас эту страсть, когда мы только встретились. В вас нашел выражение Zeitgeist – дух нашего времени. И вы не можете оставить это в прошлом. Что бы ни случилось, вам нужно получить все целиком.

– Разве вы только что не убеждали меня, что все то же самое я могла бы иметь в Германии? – возразила я, отказываясь признавать жестокую правду его слов, заставлявших меня чувствовать себя бездушной и замаранной.

– Да, но здесь вам переплачивают за это. «УФА» не сможет обеспечить вам такое же жалованье. То есть деньги, в конце концов, что-то значат.

– Черт возьми! Вы, кажется, считались моим другом.

– Другом? Я вам не друг. Я ваш наставник. Ваш создатель. Ваш раб. – Лицо его стало жестким, и он без предупреждения притянул меня к себе и сказал: – Как вы думаете, что я чувствую, зная, что все, чем вы являетесь, что даете, происходит благодаря мне? По-вашему, мне легко было позволить вам поглотить все мое существо, зная, что вы никогда не отдадитесь мне так, как Гэри Куперу? Думаете, я наслаждаюсь, когда мне наставляют рога, как этот червяк, которого вы называете своим мужем? Или вы вообще обо мне не вспоминаете?

Глаза его превратились в щелочки, изо рта разило табаком и алкоголем. Опустив взгляд на его пальцы, сжимавшие мою руку, я процедила:

– Отпустите меня!

Разъяренный, вероятно впервые поняв, что я никогда не думаю о нем так, никогда не думала и не буду думать, он рявкнул:

– Ради роли ты готова переступить через труп Хайдеде!

Я размахнулась и хлестнула его по лицу:

– Никогда так не говорите! Никогда!

Фон Штернберг вдруг хрипло рассмеялся и будто презрительно каркнул:

– Преданная мать и жена, вот уж действительно! Вот ты кто. Вот какой женщине платит публика и какую хочет видеть. Дитрих – сильная, умелая, суровая. Знойная красотка с каменным сердцем.

– Уходите. – Я вся дрожала. – Убирайтесь из моего дома!

Он улыбнулся:

– Меня отправляют в изгнание?

Быстро, не успела я его остановить, как фон Штернберг взял меня за подбородок и поцеловал; его усы царапнули мне губы.

– Я добуду тебе эту роль, – шепнул он. – Я пошлю ее Шульбергу, даже если мне самому придется ему отсосать. Ты получишь шанс сыграть мать, но не говори, что я не предупреждал тебя. Потом тебе будет некого винить, кроме самой себя.

Фон Штернберг ушел. Услышав, как его автомобиль отъезжает от дома, я вспомнила, что мой гость был пьян, а значит, мог попасть в аварию. Я примерзла к месту, яснее сознавая опасность, которую он пророчил мне, чем ту, которую представлял сам для себя.

Он умел заглянуть внутрь меня и добраться до тех глубин, где уже начало пускать корни разложение.

Да, он был прав. Я хотела. Хотела всего. Любой ценой.