Глава 7

По прибытии в Лос-Анджелес я узнала, что загадочные обязательства фон Штернберга повлекли за собой тайную поездку в Берлин для встречи на «УФА», в ходе которой выяснилось, что студия, как и предупреждал меня Любич, не намерена привлекать его к работе.

Не успела я выгрузить свой багаж, как фон Штернберг, поджидавший меня на подъездной дорожке к дому с кучкой окурков у ног, разразился тирадой:

– Эти желтопузые свиньи! Они думают, что могут отказать мне, потому что я еврей. Без меня их вообще бы не было! Они бы обанкротились. Им позволил удержаться на плаву «Голубой ангел».

Фон Штернберг преувеличивал, но я налила ему коньяку, усмиряя его гнев, и постепенно мне удалось выпытать правду: он надеялся снова загнать «Парамаунт», и в особенности Любича, в угол, размахивая у них над головами предложением от «УФА».

– Трусы! – заявил он и залпом выпил коньяк, потом протянул мне стакан за новой порцией. – Они вели себя так, будто делают мне большое одолжение, впуская внутрь через заднюю дверь. «Мы встречаемся с вами лишь потому, что очень вас ценим, герр фон Штернберг, но мы должны придерживаться новой политики». Новой политики, – брызжа слюной, прошипел он. – Пресмыкаясь перед Гитлером, Геббельсом и остальными этими идиотами, как будто нацисты хоть что-нибудь знают о кино или культуре.

– Культуру они жгут, – напомнила я ему. – Вы могли бы сберечь себя от унижения, ведь знали уже: Эрнст хочет, чтобы мы работали вместе.

– С новым боссом на короткой ноге, как я вижу, – нахмурился фон Штернберг. – Разумеется, он хочет. Этот парень – кретин, но он не глуп. «Песнь песней» была вульгарностью. Вы знаете, что студия разослала десятки копий этой обнаженной статуи, чтобы их выставляли в холлах кинотеатров? Удивительно, что «Офис Хейса» не прихлопнул на месте этих любителей прятать выпивку в коричневый пакет и не снял картину за непристойность.

Я сердито посмотрела на него. Конечно, в свете перенесенного унижения мой режиссер должен был разносить единственную картину, в которой я снималась без него. Но я была рада, что он здесь, и испытывала облегчение оттого, что ему позволили покинуть Германию.

– Вы вели себя очень безрассудно, – сказала я. – Вас могли арестовать.

– За что? За то, что я привез в чемодане сценарий?

Я помолчала:

– Вы возили на «УФА» сценарий?

– Ну не собирался же я убеждать их заклинаниями на идиш?

– Понимаю. – Я налила ему третью рюмку коньяка. – И о чем этот сценарий?

Фон Штернберг пришел в страшное возбуждение. Таким он становился только в те моменты, когда им овладевала новая идея.

– Картина о Екатерине Великой. Все студии сейчас снимают что-нибудь о королях: Кейт Хепбёрн в роли Марии Шотландской, Норма Ширер играет Марию-Антуанетту, а Гарбо – королеву Кристину. – Он сделал паузу, предвкушая мою реакцию на известие о том, что королева «МГМ» изображает королеву, знаменитую своей любовью к переодеванию в мужскую одежду.

– Дубликат Гарбо, – сухо сказала я. – Как оригинально! – Налив себе рюмку, хотя напиваться в три часа дня не собиралась, я спросила: – Вы хотите показать его Эрнсту?

– Уже показал. Ему нравится.

– Правда? – уточнила я, и у меня сразу возникло подозрение. – Он возобновил ваш контракт?

– С абсолютным контролем. Кроме того, он уверен, что сделал мне одолжение. Так и было, потому что теперь мы можем поступать, как нам нравится, без вмешательства студии.

Как говорят в Америке, я почуяла крысу[63]. Нечасто случалось, чтобы у фон Штернберга был готовый сценарий до наступления первого съемочного дня, а то и позже. Он подпитывался неопределенностью, тем, что держал всех в подвешенном состоянии, чтобы иметь возможность создавать картину по ходу дела. В этом отчасти заключались секрет его гениальности и причина, почему многие актеры его недолюбливали. И все же Любич даровал ему «абсолютный контроль». Это казалось верхом безрассудства. Или доверия. Но в последнем я сомневалась.

– Мне бы хотелось прочесть сценарий, – сказала я, чем немедленно вызвала яростный блеск в глазах фон Штернберга.

– Разве я когда-нибудь обманывал вас?

– Как быстро мы все забываем, – ответила я, повторяя его последние слова, обращенные ко мне.

Он вытащил из кармана два мятых листка, бросил их на кровать и вышел, бормоча себе под нос что-то насчет всеобщей неблагодарности.

Это не был сценарий. Даже наполовину.

Я не смогла удержаться от мысли, что Любич, вероятно, был вовсе не так прост, как нам казалось.

В объемистом алом платье, под юбкой которого могло уместиться целое племя, я чувствовала себя еще одним канделябром в придуманных фон Штернбергом декорациях: вся съемочная площадка утопала в барочных арках, русских иконах и дверных порталах, по размеру вполне гаргантюанских. Постановочный размах больше подходил для эры немого кино.

– В этой сцене, – говорил мне фон Штернберг, вращаясь на своем новом режиссерском кресле, приделанном к изобретательно сконструированной платформе, которую можно было с помощью рычага поднять вверх для панорамной съемки, – вы отдаете приказ убить своего мужа, слабоумного царя Петра.

– Да.

Я опустила взгляд на листки, которые он положил в моей гримерной, стараясь не сбить набок богато украшенный драгоценностями парик. Как и ожидалось, фон Штернберг каждый день вносил изменения в сценарий, заставляя меня и сотни статистов теряться в догадках, что же мы будем снимать сегодня.

– Кстати, она должна быть такой жестокой? – спросила я.

– Он планировал ее убить. Она должна отомстить.

Я была рада, что не допускала Хайдеде на съемки. Ей было почти одиннадцать, то есть она уже достаточно подросла, чтобы после школы приходить ко мне. Моя дочь снялась в одном эпизоде, играя Екатерину в юности. Но после этого я оставляла ее в гримерной, беспокоясь, чтобы она не решила, будто весь этот гротеск и есть моя карьера.

– Кажется, она слишком много мстит, не особенно утруждая себя объяснениями. Не потеряет ли публика симпатию к ней, если она не расскажет, почему так поступает?

– Кому нужны объяснения, когда достаточно общего настроения? – сказал фон Штернберг и бесцеремонно махнул рукой в белой перчатке в сторону съемочной площадки.

Он вернулся к своему эксцентричному стилю в одежде и иногда давал команды группе, размахивая лётными очками.

– Вы читали материал. Это будет грандиозно, – заверил он. – Екатерина Великая, какой никто никогда не видел.

– Именно это меня и беспокоит, – пробормотала я, но заняла свое место.

К концу съемок я не имела ни малейшего представления о том, что мы сделали. Просмотрев неотредактированные пленки, Любич вышел из зала. И я поняла, что инстинкт меня не обманул.

– Он водил вас за нос, – сказала я фон Штернбергу, лежавшему на моем диване с мокрым полотенцем на лбу; режиссер был измучен творческим хаосом, который сам создал. – Он дал вам полный контроль, и вы увлеклись.

– Любич сказал, что ему не понравилось? Обещал, что не выпустит фильм или заставит нас его переснять?

– Нет, – ответила я, стоя над ним в сильном волнении. – Он не сказал ничего. Разве этого не достаточно?

– Он не сказал ничего, потому что это посредственность на важной должности. И он так и будет молчать, что для меня предпочтительно.

Весьма вероятно, однако на следующий день я все же договорилась о встрече с Любичем. К тому моменту, когда она наконец наступила, я превратилась в комок нервов.

– Так что же? – спросила я, сев за его стол.

Любич посмотрел на меня долгим взглядом:

– Прошу прощения. У меня не нашлось слов. Такая картина.

Я глубже села в кресло и уточнила:

– Вы считаете, она ужасна?

– Нет. Я считаю – это произведение искусства. Но мое мнение ничего не значит. – Любич обошел стол, чтобы сесть рядом со мной. Прожив всю жизнь в Берлине, он не был склонен к сочувственным жестам, но у меня возникло ощущение, что если бы был, то похлопал бы меня по руке. – Он не способен держаться в рамках. Марлен, он потерял чутье. Такие фильмы не продать американской публике. Люди сейчас хотят реальности, а не гипербол. И он это знает. Боюсь, я не единственный, кого он ненавидит.

Я вскинулась, обожженная его намеком:

– Вы же не имеете в виду, что он ненавидит меня.

– Он ненавидит себя. С тех пор как он снял вас в роли Лола-Лолы, он расстался со своей идентичностью. Фон Штернберг может заявлять прессе, что он – это Дитрих и Дитрих – это он, но в душе он жаждет признания собственных успехов. И заслуживает этого. Вот в чем его трагедия.

– Вы ему это скажете?

Меня поразила столь тонкая оценка человека, которого я всегда стремилась радовать своей игрой на съемочной площадке, но часто находила непостижимым за ее пределами.

– Что это даст? – сказал Любич. – Мы выпустим картину как она есть, но ясно одно: вы должны решить, в ваших ли интересах продолжать работу с ним.

Я морщилась, читая рецензии. «Тайм» разносила фильм, как «гиперболу, в которой фон Штернберг погребает Дитрих под гнетом горгулий». Кинотеатры не хотели показывать картину, и ползли слухи, что студия снимет ее с проката и прервет мое сотрудничество с фон Штернбергом.

Любич подтвердил это:

– Мы должны сделать так ради вашей карьеры. Наш интерес в том, чтобы поддерживать вас, а не его.

– Но ведь вы сказали… вы говорили, что решение за мной!

– Я так думал. Начальство решило иначе. Мы не можем себе этого позволить, – объяснил Любич. – По правде говоря, фон Штернберг никогда не приносил нам столько денег, чтобы оправдать понесенные из-за него расходы.

– Но другие наши картины удались. Вы дали ему полную свободу, сказали, он может делать то, что ему нравится… – Я помолчала. – Вы знали, что так случится, – выдохнула я. – Вы хотели этого.

Любич поднял вверх ладони, будто насмешливо сдаваясь:

– Он не оставил мне выбора. Сказал, либо так, либо никак. Угрожал, что заберет вас с собой. Ошибался ли я, полагая, что он бы так и сделал?

– Да. Он не мог. Я уже подписала контракт со студией на две картины.

– Тогда у вас есть еще одна совместная с ним картина. Воспользуйтесь этим.

Фон Штернберг воспринял новости спокойно. Меня удивляло, что пока он не заявил прессе, что следующая картина станет нашей последней совместной. «Распутная императрица» была его местью, прямым ударом по Любичу в надежде, что, как и в истории с Шульбергом, он сумеет опрокинуть соперника. Это открытие расстроило меня. Я почувствовала себя обманутой, он использовал меня в разрушительном конфликте с самим собой. Пока фон Штернберг выигрывал свою баталию против Любича, он ни на секунду не задумывался о том, как это может отразиться на мне.

Я неделями отказывалась отвечать на его звонки, с презрением относилась к его меланхолическим признаниям для публики, что нам пришло время расстаться, хотя не позаботился о том, чтобы сообщить мне об этом лично. Но когда он наконец появился у моих дверей, пришлось открыть.

– Это все из-за вас, – сказала я, преграждая ему путь.

Фон Штернберг примирительно пожал плечами:

– Любич, может быть, и умен. А я мудр.

– Мудр? – переспросила я; мне хотелось его придушить. – «Парамаунт» сняла картину с проката. Нам конец.

– Мне конец. Но не вам. – Он вынул из кармана пальто свернутую в рулон пачку листов, расправил их и съежился; от него разило окурками, которые он всегда держал где-нибудь при себе, как какой-то бродяга. – Прочтите, – сказал фон Штернберг. – Вы увидите, это лучшая вещь из всех, какие мы когда-либо делали.

– Это я уже слышала.

Однако меня остановило то, что сценарий выглядел полным.

– Моя любимая, – голос фон Штернберга стал обезоруживающе нежным, – покончим с этим. Я не могу… – Он оборвал сам себя. – Просто прочтите. Если вам не понравится, я расторгну контракт, чтобы освободить вас. Я уйду, и пусть студия винит во всем меня. Что они мне могут сделать, чего еще не сделали?

Он вложил сценарий мне в руки и, понурив плечи, вернулся в свою машину. Глядя ему вслед, я вдруг поняла: как сказал Любич, могло быть либо так, как хотел фон Штернберг, либо никак. А раз он не мог подобрать ключа, чтобы разомкнуть связавшую нас цепь, то решил разорвать ее.

Я села и стала читать, а закончив, не двигалась с места. Сигарета тлела между моими пальцами, превращаясь в столбик пепла. Меня охватила грусть.

На прощание мой режиссер, способный довести кого угодно, предложил мне сыграть самую желанную роль.