Глава 6

Платье для вечеринки, которое по приказанию Штернберга в последний момент прислали со студии, мне не понравилось: голубое, из органзы, и с таким количеством рюшей, что меня можно было скрыть в них от шеи до кончиков пальцев ног. Надо отдать должное режиссеру: он был умен. Любой из присутствующих на вечере, кто видел «Голубого ангела», а большинство боссов, без сомнения, видели, решит, что меня не узнать. Но как только я примерила платье, ткань, скроенная по косой, красиво заструилась, придавая мне загадочный вид, о котором твердили все вокруг. Однако оказалось, что оно мне маловато, хотя я ежедневно занималась физическими упражнениями и сидела на строгой диете, достигнув благодаря этому наименьшего веса в моей взрослой жизни – ста тридцати фунтов по американской шкале. Фон Штернберг прислал платье, сшитое по идеальным для меня в его представлении меркам, и я не смогла застегнуть молнию на спине до верха.

– Невозможно, – сказала я костюмерше со студии, которая пришла помочь мне и старалась поддернуть вверх замочек молнии, не разорвав шов. – Один вдох, и я с треском вылечу из него.

Я махнула рукой, чтоб костюмерша отошла. Это была одна из типичных американских девушек с волосами имбирного цвета и именем вроде Нэнси или Сюзан. Я так и не смогла запомнить, хотя она была у меня на побегушках во время бесконечных фотосессий.

– О чем он думает? Здесь что, все актрисы на студии нулевого размера?

Нэнси, или Сюзан, нервно сказала:

– Мисс Дитрих, через двадцать минут за вами пришлют машину. Может быть, если вы наденете грацию…

– Грацию? Ни за что! Я надену что-нибудь другое, – ответила я и стала рыться в шкафу, завешанном привезенными из Берлина вещами.

Однажды я уже вызвала небольшой скандал, явившись на фотосессию в пиджаке и брюках, которые здесь называли слаксами. Никто не давал мне рекомендаций, что надевать, и, когда я вошла на студию, человек, отвечавший за мое представление публике, пришел в ужас.

– Женщины не носят слаксы, – проинформировал он меня. – Они непривлекательны.

– Но вы их носите, – заметила я.

– Да, – согласился он, – но я мужчина.

– А я женщина, которая носила их в Берлине. Вы собираетесь снимать меня или нет?

Фотографии были сделаны, но парень продолжал бурчать фотографу, что Шульберг оторвет им головы, не оставив мне сомнений в том, что снимки будут обрезаны, так что мои слаксы никто не увидит. Парень заставил меня вернуться на следующий день, и на этот раз меня встречал целый набор платьев из костюмерного отдела студии, а также Нэнси, или Сюзан, которая должна была присматривать за мной в течение оставшейся части сессии.

– Ну что ж… – промычала я под нос, перебирая вешалки. – Вот это должно подойти. – И повернулась к Нэнси, или Сюзан, держа в руке выбранный наряд.

Глаза костюмерши расширились.

– О нет! – простонала она.

– О да, – улыбнулась я.

Отель «Беверли Уилшир» размещался в розовой, оштукатуренной и оплетенной ползучими растениями вилле. Как и все прочее, что мне довелось до сих пор увидеть в Лос-Анджелесе, а видела я немногое, она была аляповатой, без каких-либо черт определенного стиля: роскошный выставочный зал, где те, кто вошел в его двери, были важнее окружающей обстановки.

Как только я оказалась в вестибюле, фон Штернберг кинулся ко мне, чтобы задержать. Вид у него был как у сумасшедшего: черный смокинг с шейным платком, жокейские сапоги, в руках – трость с серебряным набалдашником.

– Во что вы одеты?! – ахнул режиссер.

Я могла задать ему тот же вопрос.

– Костюм для прогулки под парусом. Вам нравится? – спросила я и повернулась вокруг себя, демонстрируя ему белый берет, темно-синий блейзер с вышитой на нем эмблемой и брюки на широком поясе.

– Мне это не нравится. Вы сейчас же вернетесь домой и переоденетесь в платье, которое я вам прислал. Сейчас же, пока вас еще никто не видел.

– Платье, которое вы прислали, мало. Либо так, либо мой фрак, но, пожалуй, фрак – это слишком для такого случая. Мне бы не хотелось, чтобы меня приняли за жениха.

Фон Штернберг побледнел так, что казалось, его сейчас вырвет. Но у него не осталось на это времени, потому как мальчик-слуга в ливрее отеля подошел сообщить, что мистер Шульберг ожидает нас у входа в бальный зал.

Режиссер схватил меня за руку.

– Он собирается представить вас. Но я думаю, вместо этого отправит домой, и потом… – сказал он, сжимая пальцы и таща меня вперед, – вы можете принести ему извинения.

Я пожалела о своем решении. Думала, это будет шутка, которая заставит голливудские языки прийти в движение, как то случалось в Берлине. Однако я пока еще не встречалась с главным исполнительным продюсером студии «Парамаунт», тогда как он, разумеется, уже был наслышан о моей выходке со слаксами во время фотосессии.

– Вы вообще хотите работать в этом городе или нет? – прошипел мне в ухо фон Штернберг. – Все ваши поступки пока убеждают в том, что не хотите.

Он отпустил меня, когда к нам подошел с приветствием щеголеватый мужчина, по возрасту гораздо младше, чем я ожидала, – лет тридцати пяти, с темными курчавыми волосами и зловонной сигарой в руке. Вежливо поклонившись, что напомнило мою первую встречу с Руди, он поцеловал мне руку.

– Verzaubert, Sie zu treffen[50], фрейлейн Дитрих, – произнес Шульберг на безупречном немецком и немного помолчал, улыбаясь. – Прелестный костюм. Не прогуляться ли нам как-нибудь на яхте?

– Если она у вас есть, – ответила я, стараясь сдержать дрожь в голосе.

– Есть. Целых две.

Он протянул мне руку. Я встала рядом с ним и услышала, как кто-то постучал вилкой по бокалу для шампанского, призывая к вниманию.

В комнате стало тихо. Шульберг звучным голосом провозгласил:

– Дамы и господа, представляю вам новую звезду студии «Парамаунт» мисс Марлен Дитрих.

– Ну же, – прошипел фон Штернберг и, надавив мне на нижнюю часть спины, подтолкнул вперед – идти в тандеме с Шульбергом.

Я никого не видела. Все лица слились в один рассматривающий меня образ – я медленно вошла в зал под руку с Шульбергом. Он кивал тем, мимо кого проходил, у меня на губах застыла улыбка. Я была уверена, что выгляжу глупо, фланируя в своем матросском костюмчике перед людьми гораздо более известными, чем я сама, но старалась как могла не потерять достоинства, помня, что загадочность возбуждает интерес. Никто не был одет, как я, так что разговоров будет много, даже если больше ничего не произойдет.

Шульберг представил меня своему помощнику Дэвиду О. Селзнику, грубоватому на вид мужчине в очках с проволочной оправой, и его симпатичной невесте Ирен Майер, которая громко выдохнула:

– О, мисс Дитрих! Какой стиль! Я обожаю ваш блейзер. Где вы нашли его?

– В Берлине, – сказала я и поздравила их обоих с помолвкой, чувствуя, как глаза-бусинки ее жениха оценивают меня, будто высчитывая мою чистую стоимость.

Когда рядом со мной материализовался фон Штернберг, я обрадовалась и стала озираться, соображая, можно ли закурить, но вспомнила, что оставила сумочку в лимузине, потому как она не подходила к костюму.

– У вас есть сигарета? – едва слышно спросила я, но фон Штернберг проигнорировал меня, уже включившись в дискуссию с Шульбергом и Селзником.

– Нет, Джо, – оборвал режиссера Шульберг. – Будьте реалистичны. Мы уже обсудили все это. Вы должны начать съемки в июле. Звуковая сцена зарезервирована на сентябрь. Я понимаю, что сценарий нуждается в доработке и вы привыкли снимать последовательно, но мы дали вам достаточно свободы. И да, – добавил он, – мы настаиваем на Купере в главной роли. Просто постарайтесь использовать все это наилучшим образом, хорошо?

Услышав упоминание о моем партнере, я подступила к ним.

Фон Штернберг сказал:

– Извините меня, пожалуйста, – и, резко глянув на меня, добавил: – Идите. Общайтесь. Знакомьтесь с людьми. Вы здесь для этого.

Меня будто ледяной водой окатили. Улыбаясь начальникам, я извинилась и ушла, одинокая и потерянная, какой только и можно быть в толпе незнакомых иностранцев.

Я начала узнавать звезд: малышка Клодетт Колбер в серебристом платье, которое выглядело будто забрызганным блестками, смеется с каким-то записным красавцем – звездой дневных представлений. Вот нетрезвый Граучо Маркс держит руку на крестце молодой актрисы, что не помешало ему подмигнуть мне. Вот хохочущая женщина с вышедшей из моды стрижкой «распутница» и яхонтовыми губами, наверное Клара Боу, стоит рядом с умопомрачительной жилистой блондинкой в ярко-желтом платье. Я хотела хоть краешком глаза увидеть Гарбо, однако, как и говорил фон Штернберг, ее здесь не было. Учитывая статус, она должна была сторониться общественных мероприятий, не имея стимула лишний раз демонстрировать себя.

Однако мне хватило и тех, кого я увидела, – прекрасные, как иконы, отполированные до сюрреалистического совершенства, они вызвали у меня ощущение, будто я нахожусь среди идеализированных реплик, соседство с которыми доказывало только одно: Марлен из Берлина здесь совершенно чужая.

В животе у меня урчало, когда я выписывала узоры меандра у накрытых скатертями столов, тянувшихся вдоль стен и прогибавшихся под тяжестью подносов с закусками и охлажденных бутылок «Дом Периньон», несмотря на сухой закон. С момента прибытия в Америку я беспрестанно голодала. Убедившись в том, что фон Штернберг продолжает спорить с Шульбергом, – а он продолжал, – я быстренько подошла к столам и накинулась на канапе.

Только я положила в рот корзиночку со вкуснейшим лососевым паштетом, как где-то рядом раздался низкий голос:

– Как я понимаю, нам предстоит работать вместе.

Я обернулась. И замерла.

Это был бог. Другого способа описать его нет. Высокий – такой высокий, что мне пришлось откинуть голову, чтобы встретиться взглядом с его ореховыми глазами, которые казались желтыми в мерцающем свете свечей. Надо лбом у него взвивался пучок светло-коричневых, выгоревших на солнце волос. Ему не могло быть больше тридцати, на год или два старше меня. В вечернем пиджаке кремового цвета, с черным галстуком-бабочкой и в брюках, он имел впечатляющую фигуру – его длинные руки и ноги были мускулисты, и весь он источал чисто американскую самоуверенность.

Наверное, вид у меня был обалделый, потому как он усмехнулся и кончиком пальца снял комочек паштета с моих губ. Анна Мэй сделала со мной то же самое в Берлине, в тот вечер, когда мы ходили смотреть фильм с Гарбо. Дрожь удовольствия пронеслась по моему телу.

– Итак? – сказал он. – Похоже, студия не слишком хорошо вас кормит.

– Вы… вы, должно быть, Гэри Купер.

Налет загадочности с меня как ветром сдуло. Вот это была звезда, если я когда-нибудь видела звезд. Но теперь я понимала, почему фон Штернберг порочил его. Просто он был мужчиной того типа – красивый, с достоинством, атлетичный, – каких мой режиссер терпеть не мог.

– Пойман с поличным. И я знаю, кто вы, – заявил он, обшаривая меня взглядом с восхитительной наглостью. – Но если у меня и были хоть малейшие сомнения, этот костюм их развеял. Слышал, вы любите носить слаксы.

– Вы слышали?

– Да. Весь Голливуд и бо?льшая часть Америки уже знают об этом… – В уголках его глаз от улыбки собрались морщинки. – Ваши рекламные фотографии. Вы задали работу всей студии, разместив свои фото на документы в «Фотоплее»[51] и всех прочих развлекаловках для фанатов. «Женщина, которой восхитится даже женщина». Это немало, до такого еще нужно дожить. Надеюсь, вы готовы.

Я засмеялась:

– Эти фотографии опубликовал Шульберг.

– Да. Он считает, вы произведете сенсацию. Думаю, он прав.

Выпрямив спину, чтобы встать в полный рост (я не доставала своему собеседнику до плеча), я сказала:

– Мистер Купер, у вас, случайно, не найдется сигареты?

Он вынул из пиджака позолоченный портсигар. Наклонившись к зажигалке, я уловила намек на его запах или, скорее, заметила явное отсутствие одеколона. Он пах мужчиной – тоником для волос и табаком и еще чем-то неуловимым, но солоноватым, похожим на море.

На секс.

Я подняла взгляд и наткнулась на его заговорщицкую улыбку.

Совсем недавно, может быть час назад, у него был секс, и после этого он не принял душ.

– Я уже работал с нашим режиссером, – сказал Купер с сардонической ноткой в голосе, как будто догадывался, о чем я думаю. – В «Детях развода» с Кларой Боу. Меня отстранили, потому что спешка была страшная. Режиссера заменили на фон Штернберга, и он переснял мои сцены, сделал так, что я выглядел хорошо, помог спасти мою карьеру. Я его должник.

Мне вдруг стало жарко, будто внутри запылало пламя. Прошло уже несколько месяцев с тех пор, как я…

Я заставила себя остановиться, используя сигарету как сдерживающее средство. Вдыхала дым, а Гэри стоял рядом, чуткий, как настоящий джентльмен, но совсем не по-джентльменски. Он думал о том же, о чем и я. И я бросила еще один быстрый взгляд туда, где оставила фон Штернберга. Его там уже не было.

– С нетерпением жду начала нашей совместной работы, – удалось мне выдавить из себя, когда я снова повернулась к Гэри. – Фон Штернберг говорил мне, что очень рад делать эту картину с вами.

– Хм, сомневаюсь, – расплылся в улыбке Купер. – Он хотел взять на эту роль Гилберта. Но не смог отделаться от меня благодаря Селзнику.

– Что ж, – я придала голосу холодности, – рада, что мы не смогли отделаться от вас.

Глаза Гэри засверкали.

– Я также слышал, что ваш английский не слишком хорош. Но на мой взгляд, он звучит прилично. – Наклонившись ко мне, он шепнул: – Не хотите ли улизнуть с этой вечеринки и отправиться куда-нибудь…

Шанса завершить фразу ему не представилось. Казалось, выскользнув из ниоткуда, сбоку от него возникла женщина в белом платье без рукавов. Ее лоснящиеся черные волосы были разделены надвое и стянуты на затылке в затейливый узел. Лицо, будто выточенное специально для камеры, оставалось открытым, и на нем ярко выделялись неприветливые, по-кошачьи зеленые глаза.

– Гэри, mi amor[52], – сказала она, беря своего приятеля под руку. – Где ты был? Я везде искала тебя.

У нее был испанский акцент. Без сомнения, это была актриса, но я о ней понятия не имела.

– Я тут разговаривал с мисс Дитрих, – тихо ответил Купер. – Она будет работать со мной в следующей картине. Помнишь, я упоминал о ней?

– Нет, – женщина посмотрела на меня. – Не помню. Кто она?

– Марлен, – представилась я. – Я новичок на «Парамаунт» и…

– S?[53], – перебила она. – Теперь припоминаю. Вы – фриц.

Гэри опустил взгляд на свои ботинки, а она крепче обхватила его руку.

– Я Лупе Велес, – представилась она. – Из Мехико. Работаю на «РКО пикчерз».

Насколько я поняла, эта женщина не пыталась завести со мной приятельские отношения. Наверное, она была любовницей Гэри, это с ней он недавно провел время. Чувствуя угрозу, красавица заявляла права на свою собственность.

– Странно как-то, да? – сказала Лупе, оглядывая меня. – Вы одеты как мужчина.

– Да. Это модно у нас во Фрицландии, – ответила я.

Лупе нахмурилась, не понимая, насмехаюсь я над ней или нет. Потом фальшиво засмеялась.

– Вы забавляетесь. Но все о вас говорят, – сказала она, и ее голос напитался ядом.

– Пусть лучше говорят, чем в упор не видят. – Я заставила себя улыбнуться. – Приятно было с вами познакомиться.

Это была неправда. Лупе Велес мне не понравилась, как и я не вызвала симпатий у нее. Сработал безошибочный инстинкт, позволяющий женщинам определять соперниц. Только я не была ее соперницей. Пока.

– Пойдем, Гэри, – вернулась она к жалостливому тону маленькой девочки. – Клодетт спрашивала о тебе. Ты такой странный, вечно исчезаешь. Пойдем, mi cielo[54]. Скажи «до свидания» мисс Марлен.

Глаза Гэри на миг встретились с моими, и он попрощался:

– Увидимся на съемках.

Я кивнула, следя, как Лупе тянет его туда, где в окружении друзей сидела Клодетт Колбер. Это было намеренное пренебрежение. Шульберг представил меня собравшимся. Все знали, кто я. Но Лупе Велес увидела, что Гэри флиртует со мной, и разыграла оскорбление, исключив меня из ближнего круга, оставив стоять возле закусок, как будто я была честолюбивым ничтожеством.

Как скучно! Я съела еще одно канапе и пошла к входу в бальный зал. Фон Штернберг испарился. Пройдя в вестибюль, я вызвала машину и попросила шофера отвезти меня домой.

Нэнси, или Сюзан, все еще была там, ждала меня. Я застала ее за чтением растянувшейся на моем диване.

– Это не так уж плохо, – сказала она, нервно потряхивая сценарием. – У вас отличная роль Эми Джоли. В конце она бросает все, чтобы последовать за своей любовью. Это очень романтично.

– Да. – Я скинула шапочку и туфли, проходя в спальню. – Думаю, все вообще будет очень романтично. Пожалуйста, закройте за собой дверь, когда будете уходить.