Глава 8

Он говорил по-немецки. Это было первое, что он сообщил мне, после того как я отдала ему честь в кабинете, бывшем ранее пристанищем команды СС. Груды досье и других папок с делами в беспорядке лежали на столе, на некоторых стояли печати рейха с красным орлом. Увидев, что я смотрю на них, он сказал:

– Перед уходом они уничтожили массу документов. Но и того, что осталось, более чем достаточно.

– Знаю, – расправив плечи, ответила я. – Поняла по тому, что там, снаружи. Я хочу увидеть все.

– Майор Дитрих, – вздохнул он, – не думаю, что вам это следует видеть.

Это был крохотный лысеющий человечек с утомленным лицом. Если бы мы находились где-нибудь в другом месте и в другое время, я бы легко могла принять его за бухгалтера киностудии.

Он закурил и предложил мне сигарету. Я отказалась. За узким окном, дающим ограниченный вид на лагерь, с того самого поля мутным столбом поднимался густой дым. Там что, сжигают трупы?

– Мы обнаружили свидетельства каннибализма, – сказал мой собеседник, и я снова посмотрела на него. – И это только малая часть. Они перекрыли воду и доступ к запасам продовольствия, заперли ворота и оставили пленников выживать кто как может. Женщины и дети. Целые семьи. Целые поколения. Ушли. Вы не хотите это видеть. Поверьте мне, никому не нужно это видеть.

Не спрашивая разрешения, хотя он был старше меня по званию в соответствии с военным протоколом, я опустилась на стул перед его столом. Я не могла дышать. Уткнула лицо в ладони и отчаянно пыталась не завыть.

Он подошел ко мне и неловко похлопал по плечу:

– Выше голову, майор.

Я подняла на него взгляд, и он снова предложил мне сигарету. На этот раз я ее взяла. Нервно закурила, а он вернулся к своим бумагам.

– Элизабет Фельзинг-Вильс действительно ваша сестра?

Я заколебалась:

– Это ее имя. Но я… Мне нужно увидеть ее.

– Ну что ж, она здесь. То есть до недавнего времени находилась в нашем лазарете.

– В лазарете? – повторила я, и сердце тяжело забилось. – Она больна?

– Легкий случай инфлюэнцы. Ничего серьезного. По словам ее мужа, герра… – он справился с досье, которое держал в руках, – Вильса, они делали только то, что требовалось. Боюсь, это их общие слова. Они все говорят это. Они просто исполняли предписания.

Казалось, кабинет сжался и стены обступили меня.

– Предписания? – эхом повторила я; голос прозвучал как будто издалека, как будто и не мой вовсе. – Разве они не заключенные?

Он посмотрел на меня:

– Нет. Или не были ими, когда лагерем командовали немцы. Теперь… Ну, я думаю, все не так просто.

– Что вы имеете в виду? – прошептала я.

Он отложил в сторону досье:

– Во-первых, позвольте сказать вам, что я потерял своих близких. Моя настоящая фамилия Горовиц. Я еврей. Я убежал из Берлина в тридцать восьмом, и мне повезло поступить на должность в британской армии, хотя пришлось расстаться со своим «виц». – Он слабо улыбнулся. – У меня есть докторская степень по экономике, и, конечно, я бегло говорю по-немецки, так что люди вроде меня были необходимы для дела. Но другим моим родственникам не так повезло. Мои родители погибли в Чехословакии, в Терезиенштадте. Других родных удушили газом в Треблинке.

Я хотела выразить соболезнования, но это было бесполезно, они ничего не стоили на фоне неизмеримости его утрат. Вместо этого я услышала свои слова:

– Не понимаю.

– Да, вы не поймете. Простите меня.

Я сидела неподвижно.

– Вы мне чего-то недоговариваете? Если эта женщина, которая заявляет, что она моя сестра, и ее муж не были узниками, почему они здесь?

Он молча встретился со мной взглядом и произнес:

– Их сюда назначили. Георг Вильс был офицером Специальной службы, управляющим столовой для СС. Он также руководил ближайшим войсковым кинотеатром в Фаллингбостеле. Его хорошо обеспечивали. У него была частная квартира в городе, приличное питание, горячая вода и отдельная комната для сына…

– Сына? – вскочила я на ноги. – Тогда это не может быть Лизель.

– Нет? – Он нахмурился и потянулся к досье.

– Не слышала, чтобы она рожала, – сказала я. – Мой дядя в Берлине, с которым я говорила, об этом не упоминал.

– Недавно? – спросил он и на мое молчание добавил: – Если это происходило больше шести лет назад, то вы могли ничего не знать. Мальчику пять лет, согласно этим записям.

– Это не может быть она. Мне очень жаль, что я отняла у вас время.

Я начала разворачиваться к двери, мне хотелось как можно скорее убраться отсюда, но тут услышала его слова:

– Вы все же должны увидеться с ней. Я настаиваю. Когда мы нашли их, герр Вильс заявил, что у его жены есть известная родственница, связанная с американцами, которая играла важную роль в системе пропаганды. Он сказал, что эта связь может оказаться для них спасительной. Сначала мы не знали, кого он имеет в виду, пока дальнейшие расспросы фрау Вильс, находящейся в госпитале, не открыли нам ваше имя. Вот почему я дал телеграмму в Мюнхен. Замешанные в сотрудничестве, в любом качестве, теперь готовы ссылаться на что угодно, лишь бы избежать последствий. Нам необходимо удостовериться, кто они, прежде чем заполнить соответствующие документы. – Он помолчал. – Окончательное решение по их делу остается за военным губернатором. Я здесь не для того, чтобы производить отмщение. Я понимаю, что обычные люди в чрезвычайных обстоятельствах сделают все, что посчитают необходимым для своего спасения.

– Никогда, – я смотрела на него через плечо, – никогда я не опущусь до того, чтобы защищать нацистов.

Он подошел к моему пустому стулу:

– Майор, прошу вас. Мне нужна всего минута или две вашего времени. Фрау Вильс оповестили, что вы здесь. Пока мы говорили, она уже шла сюда.

Я подвинулась к стулу, но не села. Раздавив сигарету в переполненной окурками пепельнице, я молча ждала вместе с ним, пока не услышала шаги в коридоре.

Собравшись с духом, я повернулась к двери.

Когда она вошла, у меня перехватило дыхание.

На голове у нее была соломенная шляпка, которую она торопливо сдвинула на затылок, открыв болезненно-серое лицо. Она не была истощена. Даже не слишком похудела. Хотя и стройнее, чем при нашей последней встрече, которая теперь казалась произошедшей в другой жизни. Но все же это была Лизель, моя сестра, в выцветшем пальто и плохо натянутых шерстяных чулках. Узнав меня, она ахнула, а потом жарко обняла, сжала в объятиях, отчего я застыла на месте.

– Лена, я знала, что ты придешь. О, это было ужасно. Страшно. Эти милые люди… – Она отстранилась, чтобы натужно улыбнуться Хоруэллу. – Они, кажется, считают, что мы ответственны за все это. Но это не так. Скажи им, Лена. Скажи им, кто я. – Говоря это, Лизель беспокойно поглядывала на дверь, как будто ожидала прихода кого-то еще.

– Ваш муж герр Вильс не присоединится к нам, – сказал Хоруэлл. – Это личная встреча. Я не хочу перегружать майора Дитрих впечатлениями. Она очень беспокоилась о вашей безопасности и, узнав, что вы недавно были больны…

– Майор! – удивленно посмотрела на меня Лизель.

Она была нездорова, теперь я это видела. Ее слегка лихорадило, и от нее исходило слабое тепло. Но это был не тиф и не голодное истощение, поймала я себя на мысли. Ничто из того, чем страдали находившиеся вокруг люди.

– Ты теперь майор? – надула она губы. – Мне никто не говорил.

– Да. Похоже, нам обеим никто не говорил о многих вещах. – Я подождала, пока мой намек не будет понят и, когда глаза Лизель сузились, добавила: – Слышала, у тебя есть сын.

Она кивнула:

– Ох, Лена, он так напуган. Мой Ганс не понимает, почему нас содержат в таких условиях. Как заложников. Нас разлучили с Георгом, и он скучает по отцу. Все это ужасная ошибка. Не могла бы ты сказать этому милому джентльмену, кто мы такие, чтобы мы могли пойти домой?

– Домой? Я думала, вы тут и жили. Это и есть – или был – ваш дом.

– Ты, похоже, злишься, – скривилась она. – Честно говоря, Лена, если ты явилась сюда, чтобы порицать нас за…

– Сигарету, фрау Вильс? – вмешался Хоруэлл, протягивая портсигар.

Лизель жеманно улыбнулась и взяла одну, но когда он предложил ей огонь, она покачала головой:

– Благодарю вас, но я не курю.

– Тогда зачем ты взяла сигарету? – возмущенно спросила я.

Она посмотрела на меня с изумлением:

– Потому что от сигареты, предложенной британским офицером, не отказываются. Это было бы невежливо.

Невежливо? Она объясняет мне правила приличия после того, что сделала? Я сжала опущенные по швам руки в кулаки, переполнившись желанием размазать эту благовоспитанную, упрекающую улыбку по ее лицу.

Мне удалось выдавить сквозь зубы:

– Где мама?

– В Берлине. – Лизель засунула сигарету в карман. – В последний раз, когда мы с ней виделись, она была в порядке. Конечно, приходилось терпеть лишения, не было работы, но за ней присматривал дядя Вилли. Мы пытались звонить в его магазин. Но связи не было, – пожала она плечами. – Что-то случилось с линией, полагаю. Тут были большие перебои с электричеством и…

– Берлин разрушен. – Ярость расплавленным металлом влилась в мои вены. Мне пришлось сделать шаг назад, чтобы между нами образовалась дистанция и я не вцепилась сестре в горло. – Весь город в руках союзников, – продолжила я. – Гитлер мертв. Рейх мертв. Как и все люди, которых они послали в этот лагерь, где вы с Георгом… где вы… – Всхлипнув от злости, я не смогла договорить.

Лизель вскинула голову, внешний лоск сошел с нее, выдавая, что она прекрасно осознавала, в каком положении находится сама и окружающие ее люди. Она изображала безразличие, хотя боялась и за себя, и за мужа, и за ребенка. Они сотрудничали с нацистами. Крутили для них фильмы, а потом уходили домой, в свою частную квартирку с горячей водой и обильным рационом, в то время как за оградой люди умирали тысячами. В то время как я беспокоилась за них, старалась не терять головы и так долго держала рот на замке из страха подвергнуть опасности своих родственников.

Хоруэлл прочистил горло:

– Майор Дитрих, подтвердите, пожалуйста, для отчетности, что эта женщина, известная как Элизабет Фельзинг-Вильс, ваша сестра.

Лизель тревожно смотрела на меня с молчаливой мольбой во взгляде.

– Нет, – обернулась я к нему. – Она мне не сестра.

– Лена! Как ты можешь такое говорить? Я… я ее сестра. Я…

– Нет! – Я резко развернулась к ней. От звучавшего в моем голосе гнева краска сошла с ее и без того бледного лица, на щеках неопрятными пятнами высветились румяна. – У меня нет сестры, – сказала я. – Не знаю, кто эта женщина.

– Она лжет! – Всплеснув руками, Лизель обратилась к Хоруэллу: – Я Элизабет Фельзинг Вильс, дочь Вильгельмины Йозефины Фельзинг и лейтенанта Луиса Отто Дитриха. Мой муж – Георг Вильс. Мы показывали вам свои удостоверения личности… – Слова сыпались одно за другим в нетерпеливом, отрепетированном порыве. – Нас не за что винить. Нам дали назначение сюда, но мы никому не причинили вреда. Георг спас актера-еврея по имени Карел Степанек. Он прятал его в Берлинском театре, которым управлял, пока театр не закрыли, и помог ему перебраться в Лондон. Герр Степанек находится в вашей стране. Спросите его, если не верите мне.

– Разумеется, я проверю это. – Хоруэлл сделал пометку в досье.

Удовлетворенно приподняв подбородок, Лизель продолжила:

– И она моя сестра. Она Марлен Дитрих, голливудская звезда. Если вы причините вред мне или моему мужу, мир узнает об этом.

Хоруэлл задумчиво посмотрел на нее:

– Это я тоже приму к сведению. Майор Дитрих, это все?

Я кивнула, глядя на Лизель, пока он отдавал распоряжения капралу, чтобы тот проводил ее.

– Мир узнает, – снова провозгласила она, на этот раз бросая слова мне. – Мы не сделали ничего плохого. Мы исполняли правила. У нас не было выбора. Мы – не ты. Мы не знамениты и недостаточно богаты для того, чтобы показать нос своей стране, да тем и отделаться.

Я не произнесла ни слова. В тот момент, когда за Лизель закрылась дверь, воздух в кабинете сгустился, как будто весь ужас снаружи просочился сквозь стены и заполонил стерильное пространство.

Хоруэлл дал мне немного времени прийти в себя, после чего сказал:

– Она права, вы же знаете. Вы понимаете это? Они никому не причинили зла.

– Нет, – ответила я. – Они просто показывали кино, пока все вокруг умирали.

Хоруэлл снова закурил, задумчиво выпустил дым:

– Я понимаю, как это должно быть трудно, но у меня здесь хватает работы. Военный губернатор хочет, чтобы все выжившие в лагере были идентифицированы, насколько это окажется в моих силах, и репатриированы в страны, из которых прибыли. Кроме граждан Голландии, у нас здесь есть австрийцы, венгры, французы, чехи, русские и поляки. Каждый раз возникает одна и та же дилемма. К настоящему времени мы задокументировали уже более двухсот таких лагерей. Зафиксировали бессчетное количество смертей, но были и выжившие, с которыми никто не знает, что делать. Вы понимаете, в чем моя дилемма? – Когда я неуверенно кивнула, он сказал: – Они из тех стран, правители которых, вынужденные силой или по доброй воле, допустили их высылку. В Европе для них ничего не осталось, и в настоящее время ни одна из стран-союзников не хочет их принимать. Я работаю для того, чтобы приказы о репатриации были отменены и люди могли влиять на то, куда их отправляют, ведь, когда их забирали, никто их согласия не спрашивал. То, что сделали или чего не делали фрау Вильс и ее муж, меня очень мало волнует. Преследовать их по суду никто не будет. Они действительно только исполняли приказы, как и многие другие люди. Их наказание не вернет загубленные жизни и не поможет тем, кто остался.

– Но она… она видела это, – прошептала я. – Она знала. Знала и ничего не сделала.

– Вероятно, она и не могла ничего сделать. Подумайте о том, что фрау Вильс, возможно, была права в своих утверждениях: не все такие, как вы. Я не согласен с ней в моральном смысле, но она точно не уникальна и ничем не примечательна. Она из тех, кто делал то, что считал нужным, чтобы пережить войну.

– Вы намекаете, что я должна простить ее? – недоумевая, спросила я.

– Это не мое дело. Тем не менее я полагаю, что, будучи тем, кто вы есть, вам следует принять во внимание, какие могут быть последствия, если станет широко известно, чем занимался здесь ее муж. Появится пресса. Начнутся неприятные вопросы. Вы хотите разбираться с этим?

– Неприятные вопросы меня не пугают. Особенно после всего, что произошло.

– Я восхищаюсь вашей смелостью. – Он протянул мне свой портсигар и смотрел, как трясущейся рукой я достаю сигарету. – Но я все равно считаю, что вам следует все обдумать, – посоветовал Хоруэлл. – Как я уже сказал, маловероятно, чтобы против них возбудили дело. Наши трибуналы завалены работой. Есть много офицеров высокого ранга и других заметных сотрудников рейха, которых нужно выявить. Они спешно ищут прикрытие. И арестовать их – наш главный приоритет. Архитекторы этой машины, ее инженеры и планировщики, те, кто реально приводил ее в движение, – нам нужны они, а не те прислужники, которые смазывали шестеренки. Если бы дело обстояло иначе, боюсь, нам пришлось бы арестовать практически каждого в Германии.

– Вам следует сделать это. – Я не могла раскурить сигарету. Не могла даже затянуться. Положив ее, запачканную помадой, на стол, я сказала: – Чего вы от меня хотите, капитан?

– Чтобы вы подтвердили ее личность и позволили мне продолжить это дело. Герра Вильса еще раз допросят, но он уже рассказал нам все, что ему известно. Он назвал нам имена своих начальников. Я подозреваю, что в конце концов его и фрау Вильс отпустят и отправят домой в Берлин вместе с сыном.

Несколько мгновений я выдерживала на себе его взгляд, а потом кивнула:

– Очень хорошо. Это моя сестра.

– Благодарю вас, майор.

– Вы исключительно добрый человек, – пробурчала я.

– Для еврея, – усмехнулся он и, когда я поморщилась, смягчил тон. – Как я говорил, месть – не мой бизнес. Но поверьте мне, многие другие занимаются этим. Они добьются того, чтобы виновные предстали перед судом. Мир все равно узнает, что творилось.

Я протянула руку, и он пожал ее.

– Позволите ли вы мне обратиться к вам еще с одной просьбой? – спросил Хоруэлл.

– Разумеется. С любой.

Я ждала, а он смотрел на наши соединенные руки.

– Чувствую, что довольно глупо просить об этом после такого тяжелого для вас дня, но не дадите ли вы автограф для моей жены? Она обожает ваши работы. Посмотрела все ваши фильмы. Она была бы очень рада.

Меня разобрал нервный смех.

– У вас есть что-нибудь, что я могу подписать?

Он вынул из внутреннего кармана блокнот в кожаной обложке и серебряную авторучку. Выцарапывая свое имя, я подумала, что капитан хранил эти аксессуары из цивилизованной жизни даже здесь, среди полного опустошения, как талисманы. Вероятно, они напоминали ему о том, что за пределами Берген-Бельзена, за этим мраком, все еще существует более располагающий к себе мир.

Поддавшись порыву, кроме автографа, я написала пару строк и поцеловала лист, оставив отпечаток накрашенных помадой губ. «Дорогая миссис Хоруэлл, на этой войне я встречала много храбрых мужчин, но ни одного столь галантного, как ваш муж».

Он наклонил голову и тихо произнес:

– Вы оказываете мне слишком большую честь. Я солдат, как и вы, пытающийся найти смысл в непостижимом. Я не лучше других.

– Вы, может быть, и солдат, – негромко ответила я. – Но вы не такой, как другие.

Капитан проводил меня на взлетное поле к аэроплану генерала Брэдли и сделал все, чтобы я не увидела больше никакого варварства: мы дошли до джипа другим путем, и всю дорогу, пока не распрощались и я не поднялась на борт самолета, мой спутник болтал о разных пустяках.

Только взяв курс на Мюнхен, я осознала, что капитан Хоруэлл ни разу не произнес термин «нацисты». Это была жестокая ирония – совершенный немецкий джентльмен, выживший среди тех, кого хотели изничтожить, теперь отвечал за наведение порядка в том, что они натворили.

Но Лизель я никогда не прощу. Увиденного не смогу забыть. Два часа полета меня посещали воспоминания о нашем детстве, о ее хрипящих бронхах и прочих неопределенных недомоганиях, о процессии гувернанток и о маме, которая тряслась над старшей дочерью; и еще о том вечере в Шёнеберге, когда мы с мамой музицировали, а она сидела на диване, бледный призрак, воплощение почтительного послушания.

Она всегда выполняла свои обязанности. Мама выдрессировала ее. Долг превыше всего.

Но я от своих слов не отступлюсь.

Что касается моего мнения, то сестры у меня больше не было.