Глава 2

– Они снова здесь, – сказала Бетси, входя в мою гримерную на студии, расположенной в пригороде Лондона. – Всю неделю звонили каждый день. Может быть, вы все-таки их примете?

Я увидела свою гримасу в подсвеченном голыми лампочками зеркале, перед которым подводила глаза, готовясь к следующей сцене. Графиня Александра собиралась принимать ванну – порезвиться среди пузырей на глазах у своего восхищенного переводчика накануне революции 1917 года. Я намеревалась сниматься в этой сцене голой, хотя все ожидали, что я надену купальный костюм телесного цвета. Но из-за этого костюма у меня выпирали бедра. Учитывая зловещую тематику картины с бесконечными бегствами от свирепствующих большевиков, требовалось добавить немного реальности, как говорил мой предыдущий режиссер.

Я сидела, закутавшись в шерстяной халат (студию можно было назвать ледником), без всякого настроения встречаться с какими-то случайными посетителями, особенно с приехавшими из Германии.

– Вы сказали им, что я работаю? – спросила я у Бетси, которая остановилась рядом с висящим на стуле купальным костюмом. – Я не могу принять их сейчас. Скажите им…

Раздался стук в дверь, за которым последовало оживленное:

– Liebling! Это я, Лени. Я знаю, что ты там. Перестань прятаться. Я не кусаюсь.

– Mein Gott! – Ужаснувшись, я крутанулась на стуле к Бетси. – Это Лени Рифеншталь?

Бетси покачивала купальником:

– Она не представилась. Сказала только, что вы знали друг друга еще в Берлине и она здесь с официальным поручением.

С Лени я не виделась и не разговаривала уже больше десяти лет, но слышала от Анны Мэй, что та продвинулась вперед и больше не снимается в альпийских эпосах, обеспечив себе контракт на съемку съезда нацистской партии в Нюрнберге. Этот кусок пропаганды стал известен и в Америке, отвратительная демонстрация фальшивого имперского величия, насыщенная вспышками стробоскопов и мощными колоннадами, окружающими стадионы. Там не хватало только запряженных конями колесниц да голодных львов, готовых пожрать евреев.

Что, черт возьми, ей тут понадобилось?

Отодвинув Бетси в сторону, я открыла дверь. Бывшая «городская сестричка» приветствовала меня чрезмерно радостными душистыми объятиями:

– Дорогая Марлен! Я думала, ты меня больше не любишь.

Я отшатнулась. Мне пришлось бы напрячься, чтобы узнать ее, – такой она была холеной и наманикюренной, утопала в соболях, волосы коротко обстрижены и залиты лаком, и вся-то она будто искупалась в духах «Шанель № 5» и нацистском престиже.

– Почему ты так думала?

Говоря это, я заметила в нескольких шагах в стороне облаченного в кожаный плащ мужчину: немецкого офицера в штатском, который смотрел на меня из-под козырька кепки, с лицом, словно высеченным из камня.

Лени протиснулась внутрь. Я захлопнула дверь гримерной перед носом офицера и увидела, как Бетси скрывается за ширмой для переодевания.

– Это неожиданность, – сказала я. – Меня могут в любой момент позвать на площадку.

Я не была груба, но и особого дружелюбия не проявляла. Подозревая, что это лишь прелюдия, я наблюдала, как Лени садится на стул, сминая мой купальный костюм, и вытаскивает из кармана своего мехового одеяния золотой портсигар. Я даже подумала, что сейчас она достанет камеру и начнет делать снимки без прикрас для доставки Геббельсу, который опубликует их в нацистском журнале в доказательство того, что я с ними заодно.

– О, я знаю, как ты занята, – сказала Лени. – Я тоже. В Лондоне всего на несколько дней. На следующей неделе возвращаюсь в Германию. В этом году в Берлине будут проходить летние Олимпийские игры, как ты, наверное, знаешь, и меня наняли снимать их.

– Тебе повезло.

Она закурила. Я уже собиралась сказать, что ей нет нужды притворяться. Мне было известно, как она донимала Бетси, прося о встрече со мной, поэтому можно было отбросить в сторону пустую болтовню и просто объяснить, зачем она здесь. Но я сдержалась. Хотелось посмотреть, как Лени разыграет эту сцену. Должно быть, у нее были какие-то впечатляющие документы, раз ей удалось пройти охрану студии. К тому же, имея опыт выступлений на сцене, пусть она и не была хорошей актрисой, Лени никогда не могла устоять перед искушением поактерствовать. Могло кончиться тем, что она позабавила бы меня, но это вряд ли.

– Ты на официальном задании? – спросила я, пока моя незваная гостья курила, преувеличенно выпячивая вперед губы, будто боялась размазать помаду. – Не могу представить, что британцы прячут от тебя своих спортсменов.

Улыбка у Лени вышла больше похожей на усмешку.

– Марлен, ты, как всегда, такая забавная. Нисколько не изменилась.

– Ты тоже. – Я вернулась к туалетному столику. – Итак, мне сейчас совсем не до посетителей. Если хочешь, можешь сказать, где ты остановилась, и, когда я закончу съемки, мы…

– Это не займет много времени. – Она разглядывала меня в зеркале. – У меня к тебе предложение, причем очень выгодное. – Увидев, что я нахмурилась, Лени продолжила: – Герр Геббельс прочитал отзывы на твои последние картины. Дорогая, он знает, что дела в Америке у тебя сейчас складываются не очень хорошо.

– Правда? А здесь кажется, что Геббельс не в восторге от моей работы.

– Ты неправильно все поняла. Ему она очень нравится. По правде говоря, настолько, что он поручил мне предложить тебе пятьдесят тысяч фунтов за то, чтобы ты снялась в Германии. Ты можешь привлечь к работе любого режиссера, какого захочешь.

Теперь уже я не удержалась от смеха:

– Лени, ты проделала весь этот путь, чтобы передать мне такое гнусное предложение?

Она побледнела под румянами:

– Конечно нет. Боже упаси! – Бывшая «городская сестричка» попыталась рассмеяться, но голос у нее дрожал. – Я очень занята. Олимпиада и все прочее.

– А если бы я назвала фон Штернберга? – спросила я, но Лени не ответила, тогда я сказала, отрывисто кивнув: – Я не собираюсь этого делать.

– Марлен, правда…

Я подняла вверх руку:

– Как я уже говорила, это для меня сюрприз. Они хотят, чтобы я снялась в Германии? В последний раз, когда я интересовалась, что пишут обо мне там, отзывы были гораздо хуже, чем в Голливуде.

– Мы обещаем, что кампания против тебя будет моментально свернута, мы подготовим публику к твоему возвращению. – Она наклонилась ко мне с робкой улыбкой. – Фюрер хочет принять тебя лично. Он проявил большой интерес к встрече с тобой. И он умеет обращаться с дамами.

Лени ошиблась. Я все поняла правильно. Германия находилась в свете софитов в связи с Олимпийскими играми, поэтому жестокости рейха следовало замести под ковер, пока игры не закончатся. Приедут туристы и делегации из других стран. Смущать чувствительность иностранцев табличками «Juden Verboten»[67] или продолжительным отсутствием в стране самой высокооплачиваемой голливудской актрисы-немки будет проявлением негостеприимства.

Внутренне меня перекосило от отвращения, но я заговорила сладким голосом:

– Дорогая Лени, это действительно очень мило с твоей стороны, что ты проделала весь этот путь. Сожалею, но я не могу принять ваше предложение. Я тоже очень занята. У меня подписан контракт с «Парамаунт» на ближайшие два года, то есть по его окончании мы оказываемся в конце тридцать восьмого года. А после этого я уже обещала взяться за другие проекты. Можем мы вернуться к этому разговору, скажем, в тысяча девятьсот сороковом?

Лени замерла. Потом затоптала на полу сигарету:

– Весьма печально, когда от своего народа отказываются за доллары. Это долго не протянется. Женщина твоего возраста, не важно, насколько хорошо сохранившаяся… Они там не ценят зрелость так, как мы. И я боюсь, что в сороковом будет уже слишком поздно.

– А я попробую испытать судьбу.

Лени пошла к двери, но я не поднялась.

Она остановилась:

– В Лондоне я проведу еще день или два, так что, если ты вдруг изменишь свое решение, мой отель…

– Счастливо добраться до дому, – перебила ее я. – Передай от меня привет своему фюреру.

Она вышла, хлопнув дверью. Бетси вылезла из своего укрытия за ширмой и, встретившись со мной взглядом, хихикнула:

– Ее фюрер?

– Да, – подтвердила я. – Он определенно не мой.

На премьере я появилась в бриллиантах и платье из серебряного ламе. На студийной вечеринке после демонстрации фильма со мной сблизился жизнерадостный актер Дуглас Фэрбенкс-младший. Невероятно красивый, он весь вечер ходил за мной хвостом, как щенок, пока я не пригласила его в свой роскошный номер.

Не знавший сначала о том, что между нами семь лет разницы в возрасте, Дуглас был страстным и преданным. Сопровождая меня в поездке в Париж для встречи с Руди и Тамарой, он с удивлением обнаружил, что я замужем – очевидно, газет он не читал, – однако постарался изобразить беспечность и вел себя как ни в чем не бывало.

Руди посмотрел на меня с сарказмом:

– Что-то уж слишком юн, тебе не кажется?

Я это замечание проигнорировала, так как оно было сделано, когда мы садились в поезд, чтобы всей семьей на целый месяц отправиться в отпуск в Швейцарию.

Пока мы жили в арендованном шато на Люцернском озере, беспечности у Дугласа поубавилось: он увидел, какие у меня отношения с мужем и его любовницей. Мы не испытывали стеснения, проходя по лужайке голыми, чтобы погрузиться в пруд. Руди загорал и читал, а мы с Тамарой сидели под зонтами от солнца и разговаривали о моде или искусстве. Тами чувствовала себя неважно. У нее расшалились нервы, доверительно сообщил мне Руди, и это состояние обострилось в связи с переездом в Париж. После бегства из России Тамара стала крайне чувствительна к любым переменам и, случалось, впадала в депрессии, которые продолжались неделями. Я беспокоилась за нее и уделяла ей особое внимание, позволяла носить мою одежду и просила помогать мне готовить. Эта женщина была предана Руди, в этом я с ней не могла сравняться, но и не хотела видеть ее несчастной.

– Но ведь он твой муж, – говорил Дуглас. – Она – его любовница, и твоя дочь называет ее тетя Тами. Все это так… необычно.

Я скользнула по нему взглядом. Он был красив. Безупречная картинка, как сказали бы в Голливуде. Но я начинала понимать, что он действительно слишком юн. Дуглас недостаточно долго прожил в Европе или где бы то ни было еще, чтобы развить в себе зрелость, какую я ожидала встретить в любовнике.

– Я говорила тебе, что не сплю с ним, – сказала я. – В чем проблема?

Дуглас не ответил. Но однажды утром, после того как мы занимались любовью, я отправила его пить горячий шоколад, а сама стала читать ужасные отзывы о своем новом фильме, нежась в кровати с Руди и Тамарой. Ввалившись в нашу спальню, Дуглас пылающим взором окинул наше веселящееся неодетое трио – отзывы были настолько плохие, что нам ничего не оставалось, кроме как хохотать, – и заявил:

– Это возмутительно!

– Возмутительно, – холодно сказала я, – то, что вы, кажется, позабыли о хороших манерах.

Мне пришлось отвести его в нашу спальню, усадить и сообщить об отсутствии у меня привычки выслушивать от кого бы то ни было указания по поводу того, что я могу, а что не могу делать.

– Если ты хочешь, чтобы наши отношения продолжались, – предупредила я, – перестань вести себя как ревнивый супруг. У меня нет желания выходить замуж еще раз. Одного мужа мне достаточно.

Некоторое время Дуглас хандрил, но сдерживался и сцен больше не устраивал. К несчастью, более неприятный случай застал меня врасплох, когда Хайдеде, изрядно набравшая вес, в ответ на мое замечание, что она не влезет в новую одежду, если будет столько лопать, закричала:

– Мне наплевать на твои дурацкие платья! Я не хочу быть похожей на тебя. Не хочу больше быть твоей маленькой доченькой!

Тамара ринулась успокоить девочку, но я отстранила ее. Тогда Хайдеде в слезах сказала мне:

– Я хочу остаться с папой в Париже. Я ненавижу Америку!

Вспомнив обращенные ко мне слова Герды о том, что моя дочь несчастна и скучает по дому, я поняла: это моя ошибка. Слишком долго я не принимала в расчет ее переживания. Хайдеде уже приближалась к подростковому возрасту, и от меня ей нужно было больше, чем распорядок дня и новая одежда. Я боролась с сокрушительным чувством вины: да, мать из меня вышла неважная. Но разве я сознательно пренебрегала дочерью, которую так сильно любила? Сознательно или нет, но именно это я и делала. Не обращала внимания на то, как неуклюже она вступает в переходный возраст, никогда не интересовалась ее мнением, страшась ответов, которые могли означать, что мне придется перестать жить той жизнью, которую я вела. Но Хайдеде уже не ребенок, я больше не могу обращаться с ней как со своей любимой куклой. Ей почти тринадцать. От лишнего веса фигура ее потеряла форму, а выражение лица было крайне несчастное.

– Но, моя дорогая, у нас в Америке такой милый дом, – сказала я, – и твоя школа там, и все друзья. Ты не будешь скучать по своим вещам?

Хайдеде сердито посмотрела на меня:

– Это твой милый дом. Твои друзья. Твои вещи. Я ни с кем не общаюсь, кроме повара, горничной и телохранителя. Единственная моя подруга – это Джуди, с которой мы занимаемся верховой ездой, и она тоже снимается в кино. До того как она узнала, кто я, она спросила, не твоя ли я толстая сестра.

Я молча смотрела на дочь. Стыд за свое поведение придал резкости моему голосу.

– Ты могла бы попытаться завести себе других подруг, кроме этой девочки Гарлендов.

– Я не хочу! Я ненавижу Голливуд! Я все там ненавижу! Пожалуйста, мама, позволь мне остаться.

– Об этом не может быть и речи! – отрезала я.

Но после того как Хайдеде встала в угрюмую позу неповиновения, отказываясь покинуть комнату, вмешался Руди:

– Марлен, ты должна закончить работу по контракту. И потом тебе придется взяться за новую картину. Я здесь. Позволь ей остаться. Ты знаешь, так будет лучше.

В сложившихся обстоятельствах я не находила оправданий для того, чтобы заставлять свою дочь возвращаться в Голливуд. Если я хотела доказать, что она мне не безразлична, как можно было проигнорировать ее просьбу? И все же я не сдавалась.

– Жить с тобой в Париже? – спросила я. – Когда ты тоже работаешь? А Тами, с ее нервами? Чем же здесь будет лучше для Хайдеде?

Наконец мы сошлись на том, что устроим дочь в престижный пансион в Швейцарии, расположенный достаточно близко, чтобы Руди мог навещать ее в выходные, но со строгим распорядком, который помог бы ей избавиться от лишнего веса. Кроме того, Руди уговорил меня перед отъездом сдать некоторые из моих самых дорогих украшений на хранение в подвалы швейцарского банка. Я тратила без счета на одежду, поездки первым классом, люксы в отелях и никогда ничего не откладывала, будто пренебрегала любыми ограничениями, чтобы подтвердить – для меня их не существует.

– Тебе надо подумать о будущем, – сказал Руди, перебирая мои драгоценности. – Если ты положишь это в сейф, тебе будет на что опереться, когда возникнет такая нужда.

Он беспокоился обо мне, полагая, что мое пребывание в Голливуде ненадежно.

– «Парамаунт» платит мне жалованье в Париже, – добавил он, – и, кроме того, студия покрывает мои расходы на квартирную плату. Сейчас мне не нужна твоя поддержка.

Я поступила, как он советовал. А что касается Хайдеде, она так обрадовалась новому для себя обороту дел, что даже забыла поцеловать меня на прощание.

В Америку я вернулась с Дугласом, раздосадованная отсутствием дочери и тем фактом, что моя попытка создать себе новый образ за границей потерпела фиаско. Пройдет много лет, прежде чем я пойму, что моя одержимость этой идеей стала непосредственной причиной того, что произошло дальше.

Через несколько недель после моего возвращения «Парамаунт» подобрала для меня картину – второсортную, под названием «Ангел». В ней я играла жену дипломата, которая, не особенно сопротивляясь, постепенно вовлекается в любовную связь на стороне. Мне не хотелось сниматься в этом фильме. Сценарий был тонкий, как моя полупрозрачная сорочка, и рецензенты верно заметили, что «унылая история до смешного неловко замирает всякий раз, как Дитрих поднимает свои накладные ресницы».

После ничем не примечательной премьеры прошло несколько недель. Мой агент Эдди, обходительный мужчина, в список клиентов которого входили и другие звезды первой величины, пригласил меня на обед в «Браун дерби» – экстравагантный ресторан в форме шляпы на бульваре Уилшир, который считался обязательной для посещения достопримечательностью.

Выбор места был не случайным: публичное, но интимное, водопой для знаменитостей, где никто не повышает голоса. Это я заметила после того, как мы заказали два кобб-салата. Достав последний выпуск «Голливудского репортера», который еще в прошлом году превозносил меня как самую высокооплачиваемую актрису в мире, Эдди через стол передал его мне:

– Только не расстраивайтесь. Вы увидите себя в великолепной компании.

Я взглянула на статью, которую мой агент обвел красным. Там шрифтом, который набросился на меня, будто волк с обнаженными клыками, было напечатано, что владельцы американского независимого театра опубликовали результаты ежегодного опроса зрителей. Бетт Дэвис, Розалинд Рассел и Джин Артур стали новыми любимицами публики. Мэй Уэст, Джоан Кроуфорд, Кейт Хепбёрн и сама сфинкс Гарбо вместе со мной были объявлены «кассовым ядом».

Придя в ужас, я подняла на него глаза:

– Они подталкивают студии к тому, чтобы нас больше не снимали.

– Боюсь, что так, – кивнул Эдди.

– Боитесь, что так? Вы говорили об этом с «Парамаунт»?

Он оглянулся вокруг. Я сразу догадалась, что мой агент проверяет, не развесил ли кто-нибудь поблизости свои длинные уши, так как Луэлла Парсонс платила шпионам в «Браун дерби», чтобы те собирали случайные сплетни.

Когда я уже изрядно напряглась, Эдди тихо сказал:

– Я говорил. Они просят прощения, но, учитывая сложившуюся ситуацию, к сожалению, не могут возобновить ваш контракт. Как я сказал, вы в хорошей компании. Гарбо тоже здесь. Так случается даже с самыми выдающимися талантами.

Ошарашенная новостью, я сидела неподвижно. Судьба Гарбо, если моя соперница попала в такое же затруднительное положение, меня ничуть не беспокоила. Хайдеде училась в дорогой швейцарской школе, у меня был дом в Голливуде, и я привыкла к определенному стилю жизни. Если студия отпускает меня на все четыре стороны, как я смогу позволить себе все это?

Официант принес наши салаты и спросил, не хочу ли я немного тертого сыра. Я ничего не ответила, он фыркнул и удалился.

– Студия обожает вас, – продолжил Эдди. – Вы одна из их любимиц. Но сейчас вся индустрия находится в таком состоянии, что они просто не могут позволить себе удерживать вас и желают вам всего наилучшего.

Неплохое завершение поздравительной открытки, но прозвучали эти слова так, будто у меня обнаружили какой-то недуг, о котором неудобно говорить.

– Всего наилучшего, – эхом повторила я. – И больше ничего, после того, что я для них сделала?

Мой голос стал резким, и официант мигом подлетел обратно к нашему столику.

– Всем ли вы довольны, мисс Дитрих? – протянул он.

– Нет! – зло взглянула я на него. – Совершенно очевидно, что нет.

Эдди сунул в руку официанту чаевые, отослал его и посмотрел на меня, явно чувствуя себя неуютно:

– Все не так плохо, как кажется. Подумайте об этом в таком ключе: теперь вы свободны выбирать роли, которые хотите, а не играть то, что предпишет вам студия. Я собрал прекрасный презентационный пакет и…

Я подняла руку и прошептала:

– Нет. Прошу вас. Не надо.

Эдди опустил глаза:

– Мне очень жаль, Марлен. Я понимаю, для вас это шок, но я ваш представитель. Моя работа в качестве агента состоит в том, чтобы блюсти ваши интересы…

Это было невыносимо. Резко поднявшись из-за стола, я забрала из гардероба пиджак и вышла на улицу, под ослепительное лос-анджелесское солнце, после чего вызвала свою машину. Когда я добралась до дому, все слезы были выплаканы. Больше никаких объяснений я не придумывала и отчаиваться сильнее уже не могла.

Я рухнула в пропасть, к краю которой сама себя подвела.

Студия выписала мне последний гонорар за «Ангела». Разъяренная тем, что они меня кинули, я обнажила и выставила напоказ свою потускневшую известность – купила новый «кадиллак» и поддерживала отношения одновременно с Дугласом, Гэри и Мерседес. Мое безрассудное отчаяние привело к критическому моменту, когда, случайно запланировав для себя слишком много дел, я обнаружила стоящего у двери Дугласа. Он кричал, что у нас заказан столик в «Коконат Гроув». Одновременно с этим полуодетый Гэри спускался по лестнице, ведущей к заднему входу, а в промежутке мне звонила Мерседес, потому как у нее дома собрались посетители салона, а меня нигде не найти.

Когда я перезвонила ей на следующий день, чтобы извиниться, она отчитала меня:

– Правда, Марлен? Двое мужчин? И оба такие посредственные актеры? Я не знаю, на что больше обижаться – на твое пристрастие к запутанным сюжетам или на твою ужасную склонность к пенисам.

Она повесила трубку.

Гэри проявил бо?льшую жизнерадостность, заметив, что мне нужно нанять секретаря, чтобы в один прекрасный день они не оказались в моей постели все втроем. Дуглас плакал. Он потребовал, чтобы я порвала с остальными, и услышал мой вполне предсказуемый отказ, после чего прекратил нашу связь. Я же, в свою очередь, покинула дом с давно пустующими комнатами, за который студия больше не платила, и сняла бунгало на территории отеля «Беверли-Хиллз», в баре которого столкнулась с Кэри Грантом и Рэндольфом Скоттом. Они пригласили меня на кофе в свой коттедж в Санта-Монике, после чего я присоединилась к их прогулке по берегу с терьером.

Тронутая их добротой, я излила на них свои профессиональные проблемы.

Гэри с горечью покачал головой:

– Студии владеют нами. Они контролируют все, что мы делаем, дотошно изучают сценарии, выбирают для нас роли, а потом нас же винят, когда что-то не срабатывает.

Рэндольф взял меня за руку и погладил ее, как будто я была расшалившимся ребенком:

– Но мы считаем, что вы божественны. Я бы работал с вами на любой картине. Скажите только слово.

Они были так милы со мной и настолько преданы друг другу, что мне даже стало страшно за них. Если студия избавилась от меня после неудачного забега, что она сделает с ними, стоит прессе раскрыть, что два голливудских записных холостяка не просто делят крышу над головой? На женщин, которые жили вместе, смотрели как на клуб, безобидный и смешной, если они не высовывались. Но мужчины, делающие то же самое… У меня появилось чувство, что Кэри и Рэндольфа ожидают большие неприятности.

Сама же я плыла по течению. После восьми лет, проведенных в статусе звезды, перспектив не просматривалось никаких. В Рождество 1938 года, чтобы отпраздновать наступление каникул и мой тридцать седьмой день рождения, я пригласила всех друзей на запеченный окорок. После ужина все пели рождественские гимны и голыми купались в бассейне. Мы с Гэри ныряли в глубокой части на виду у других гостей отеля, которые глазели на нас с балконов.

По окончании праздников стало понятно, что я не могу продолжать в том же духе – тратить деньги, которых у меня нет. Я позвонила Эдди и дала ему разрешение предлагать меня внаем. Я больше ни секунды не могла выносить праздности. Не имея ни места, куда можно пойти, ни работы, я чувствовала себя парией.

– Конечно, – ответил мой агент, – но на это потребуется время. Мне нужно обговорить условия и найти проекты, которые еще не отданы звездам на контрактах. Я могу это сделать, но как вы протянете до того?

Я окинула взглядом свое бунгало, набитое предметами, с которыми я не могла расстаться: мои часы и картины из Германии, книги и дрезденский фарфор. И все равно я не чувствовала себя как дома. Стоило определить меня в разряд «кассового яда», и свершилось невероятное: непобедимая Дитрих, голливудская богиня желания, превратилась в безработную, ютящуюся в съемной конуре.

– Думаю вернуться в Европу, – сказала я Эдди. – Позвоню вам оттуда.