Глава 7

Вопрос был лишний. Разумеется, я ничего говорить не стану, пока не буду окончательно во всем уверена, ведь обещание, данное в кабаре, ничего не значит. На следующий день я проснулась со страшной головной болью, потому что проторчала в «Силуэте» до самого закрытия, больше не заботясь о том, встречу кого-нибудь или нет. Сердитые взгляды Камиллы я игнорировала. Танцевала с Гансом, флиртовала с трансвеститами и к концу ночи обзавелась новыми друзьями. Они настаивали на том, что я обязательно должна снова прийти в клуб. Камилла была в такой ярости, что оставила меня одну вызывать себе такси, на что ушли мои скопленные на черный день марки.

Заварив кофе, чтобы избавиться от похмелья, и позаботившись о кошках, я позвонила администратору ревю и сказалась больной. Он разъярился и стал грозить, что уволит меня, если я не появлюсь, больная или нет – не важно. А ведь я за все время работы с ним не пропустила ни одного представления, тогда как другие девушки исчезали, как мушки.

– Отлично! – гаркнула я. – Увольняйте! Мне все равно!

Я грохнула трубку на аппарат и повернулась к Труде. Она встретила меня очередным озабоченным взглядом и покачала головой:

– Герде это не понравится: потерять место ради проб.

В своем возбуждении я доверилась ей, а теперь пожалела об этом.

– Герды тут нет. У нее своя работа. Если ей это не понравится, она тоже может выставить меня за дверь.

Студия располагалась в пригороде Вайсензее. Добиралась я туда на трех трамваях и еще несколько кварталов шла пешком. В результате явилась растрепанной, проклиная про себя выбранный наряд – облегающее белое платье и новые чулки. Они собирались на коленях в гармошку, и их приходилось поддергивать вверх. Однако сотрудника в приемной я одарила лучезарной улыбкой и назвала свое имя. Через несколько минут показался Руди.

– Думал, вы не придете, – заявил он и взял меня за локоть.

– Правда? – ответила я, позволяя ему увлечь себя в лабиринт коридоров, примыкающих к ним съемочных площадок и тесных кабинетов.

– Все хорошо, – успокаивал меня Руди. – Просто будьте собой. Вы выглядите прелестно. Не паникуйте. Это всего лишь собеседование и проба.

Ему легко говорить, подумала я. Когда мы вошли в кабинет, к стенам которого были прикреплены кнопками рекламные плакаты фильмов, выпущенных Мэем, меня колотило.

Перед столом, заваленным бумагами, стоял пухлый мужчина в очках, с тяжелыми чертами лица и сердитым видом. Он бросил на меня один-единственный взгляд и рявкнул на Руди:

– И ради этого ты заставил меня ждать?

– Джо, – протянул Руди примирительным тоном, как будто знал режиссера уже долгие годы, и отвел его в угол.

Пока они перешептывались, я пыталась скрыть нервное возбуждение, намеренно принимая позы скучающего человека: рука на бедре, взгляд безучастно блуждает по интерьеру, – хотя на самом деле была очень далека от того, чтобы не поддаться впечатлению. Афиши и фотографии подтверждали репутацию Мэя. Он был продюсером и режиссером целой серии криминальных фильмов нуар, которые пользовались большим успехом, а также экзотических приключенческих картин. Так, «Индийская гробница» прославилась своей поистине эпической длиной: в кинотеатрах ее показывали двумя частями. А одной из его картин я аккомпанировала на скрипке, когда работала в оркестре: фильм «Владычица мира» с его женой Мией Мэй в главной роли. Эта лента была одной из моих любимых – о женской мести и утраченных сокровищах царства Саба.

Руди вернулся ко мне и прошептал:

– Делайте, что он скажет.

Герр Мэй попросил меня повернуться влево, вправо, пройтись, поднять подбородок и посмотреть прямо, потом в сторону, затем улыбнуться, надуть губы, изобразить злость, радость и печаль. Распоряжения он отдавал столь же кратко, как герр Хельд в академии, только без сарказма.

Наконец герр Мэй цыкнул сквозь зубы и объявил Руди:

– Она выглядит мило. Но у нее слишком много жира под подбородком и вздернутый кончик носа. Это портит профиль.

– Мы можем снимать ее анфас. И она сядет на диету, – решил Руди, взял меня за подбородок и приподнял его вверх. – У нее правильные черты лица. Нужно только избавиться от этих излишков.

Герр Мэй не выглядел убежденным:

– Да, лицо у нее необычное. Милое, как я уже сказал, но слишком широкое. В камере она будет выглядеть огромной.

– Мы этого пока не знаем, – возразил Руди. – Нужно попробовать.

– И никакого опыта, – добавил Мэй. – Ведущие актеры уже набраны, профессионалы на всех ролях. У меня нет времени готовить новичков. Мы уже и так выбились из графика с этой картиной.

– Вот почему нам и нужно свежее лицо на эту роль. Она не новичок – учится в академии Рейнхардта, работала моделью и знает достаточно, чтобы схватывать самостоятельно.

Они говорили между собой так, будто я исчезла и не слышу, что меня оценивают, как корову на ярмарке. Хотелось отпустить едкую ремарку на этот счет, но рука Руди сжимала снизу мой подбородок, не давая мне раскрыть рта.

– Ладно, – согласился Мэй и снова цыкнул. – Отведи на пробы. Но если мне не понравится, я не хочу видеть ее снова. – Он повернулся к столу, а когда мы направились к дверям, произнес, не поднимая головы: – Руди, Ева сказала, что не видела тебя с тех пор, как мы вернулись из Праги… а ведь ты ее муж.

Муж? Как только мы вышли из кабинета, я отпрянула от него:

– Вы женаты!

Было непонятно, почему это меня волнует, но волновало же, и притом, казалось, сильно.

– Помолвлен, – уточнил он, как будто это что-то меняло. – Ева – дочь Джо. Идем. Сейчас очень хорошее освещение, мы устроим пробы на улице. У нас отличный оператор, Стефан Лоран. Он разберется, как вас лучше снимать.

Пока мы с Руди шли к выходу, внутри у меня все кипело. Он обручен. А мог вообще быть женат, как Райц. Значит, будут сложности. Надо было сконцентрироваться на себе, вспомнить, что это не имеет значения. Я пришла сюда не для того, чтобы переспать с ним, а ради будущей карьеры.

Мы добрались до поля на границе территории студии, где нас поджидал человек с камерой на треноге. Руди снова сдавил мой локоть и, бросив мне на ходу традиционное в театральной среде доброе пожелание: «Сломай ногу», к моему полному ужасу, пошел обратно на студию.

Больше часа Лоран снимал меня, а я послушно выполняла все приказания: стояла возле укрепленного на подпорках белого забора, сидела на нем, падала с него, пролезала под ним и позировала за ним. И тут меня осенило, что я должна выглядеть просто жутко: жаркий сентябрьский день сделал мое платье полупрозрачным, тугие кудри распустились и обвисли, а тщательно нанесенный макияж размазался. Закончив, Лоран показал мне путь к выходу. Я хотела спросить, хорошо ли позировала, но в тот момент мне уже было все равно.

А когда я вернулась домой к голодным кошкам и кинулась готовиться к утренним занятиям, послеобеденным репетициям и вечернему выступлению в ревю, если в последнем еще была необходимость, вопрос об успешности съемки интересовал меня и того меньше.

Неделя проходила за неделей.

Постановку нашу открыли для ограниченного числа показов, а когда закрыли, мы начали репетировать «Укрощение строптивой» Шекспира. Герр Хельд полагал, что ни один актер не может считаться сто?ящим, пока не сыграл в пьесе Великого Барда. Но, что было еще важнее, в академии, как и всюду, не хватало денег, а репертуарные спектакли по классическим произведениям приносили доход. От нас, студентов, ожидалось, что мы будем зарабатывать свою долю и возвращать «долги» хваленой академии, которая мостила наш путь в профессию.

В конце концов я вынуждена была покориться неизбежному и ушла из ревю. Управляющий не уволил меня, как грозился, но я не могла посвящать себя актерскому ремеслу, танцуя по вечерам до полного изнеможения. Чтобы восполнить потерю в доходах, я откликалась на любые предложения поработать моделью. Этого хватало только на то, чтобы иметь скромную пищу и крышу над головой, но я справлялась. Герда присылала мне по телеграфу кое-какие деньги. Она все еще оставалась в Ганновере и без конца звонила, обещая скоро вернуться, а я поймала себя на мысли: Камилла была права, заявив, что работа моей подруги на выезде постепенно превратится в постоянную. Создавалось впечатление, что Герда не хочет возвращаться. Она будто подталкивала меня к тому, чего больше всего боялась: чтобы я предала и бросила ее.

Однажды вечером после очередной выматывающей репетиции с Хельдом, который шипел, что я, очевидно, не воспользовалась его советом, я вышла из Немецкого театра и увидела Руди. Он стоял рядом с двухместным синим автомобилем – редкостью в Берлине. Я прошествовала мимо, будто вовсе не знакома с герром Зибером. Он побежал за мной, взял под руку. Я бросила на него сердитый взгляд:

– Отпустите!

– В чем дело? – изумился он. – Чем вы расстроены?

– Расстроена? – переспросила я. – С чего бы это мне расстраиваться? Вы выставили меня идиоткой на этих ваших просто собеседовании и пробах. Ваш оператор снимал меня, как доярку. И… вы не проводили меня к выходу – я искала дорогу сама.

– Марлен, я был вынужден так поступить и не могу повлиять на каждое решение. Джо человек особенный. Он не любит, когда кто-то вмешивается в подбор актеров. Я и без того уже испытывал судьбу, пригласив вас на пробы.

– Понятно. Ну что же, с вашего позволения, я вечером выступаю в хоре.

Никакого выступления не было, просто я хотела уйти, но Руди снова взял меня под руку:

– Вы получили роль.

Я замерла. Не веря услышанному, я поймала его взгляд. Руди улыбался. В свете угасающего дня он выглядел таким юным, совсем не похожим на того лощеного незнакомца из кабаре. Просто был сейчас самим собой – мужчиной двадцати с чем-то лет, очаровательным сверх всякой меры.

– Я… я получила роль?

– Да, – засмеялся Руди, показав ряд безупречных зубов. – Пробы были ужасные, но они открыли Джо то, что я разглядел сразу. У вас есть потенциал. На пленке вы просто сияете. Я не мог оторвать от вас глаз.

– Но больше этого никто не видел. И если пробы были так ужасны, как я могла сиять?

– Вы пока не понимаете, что может сделать камера. Вы слишком старались, а съемка это преувеличивает. Но камера знает, в каком ракурсе вас поймать. Вам нужно всего лишь научиться подставлять ей этот ракурс. – Руди смягчил голос. – Это маленькая роль. Картина называется «Трагедия любви», и вы будете играть Люси, любовницу судьи. Две сцены, но это прекрасное начало. И вы сможете надевать свой монокль. Я рассказал Джо, как вы выглядели в смокинге и с моноклем, он согласен…

Гудение в моих ушах заглушило голос Руди. Я получила роль в фильме… режиссера Джо Мэя, не меньше. Если бы он сообщил, что меня выбрали на главную роль, я не могла бы обрадоваться сильнее или испытать большее чувство благодарности. Или испугаться.

– Я не могу, – вдруг услышала я свой шепот. – Не могу этого сделать. Я не знаю как. Вы же сами сказали, – продолжила я в панике, – что я ничего не знаю о камере. Я все испорчу. Это же Джо Мэй. Мне никогда больше не дадут никакой роли…

– Ш-ш-ш.

Руди прижал меня к себе, как отец, берущий дочь под защиту, однако исходящий от его тела жар меньше всего напоминал отцовский.

– Конечно вы справитесь, – сказал он. – Я буду рядом. Это всего лишь актерская игра, Марлен. Только вместо зрителей – камера. Вы же сами хотите это сделать.

– Хочу ли? – пробормотала я.

Руди приподнял мой подбородок и ответил за меня:

– Да. Вы рождены для этого. Может быть, вы пока еще этого не знаете, но это так. Поверьте мне.

Как Герда до него, Руди увидел во мне нечто такое, чего я сама не замечала. Я послушно села с ним в автомобиль. Когда мы подъехали к пансиону и остановились у поребрика, Руди вышел и открыл для меня дверцу.

– Подниметесь? – спросила я.

Мне хотелось отблагодарить его за тот невероятный подарок, который он преподнес, – за обновленную надежду на будущее. И я знала, как это сделать. Когда он прижимал меня к себе, я почувствовала его влечение. Я вообще всегда легко распознавала направленное на меня желание. Стало не важно, женат Руди или помолвлен. Он это заработал. Кроме того, с нашей первой встречи я сама испытывала страстное томление, а сейчас оно только усилилось. Мне нужно было почувствовать себя любимой, хотя бы на одну ночь.

– Может быть, позже, – сказал Руди, отводя глаза.

Я неуверенно шагнула в сторону, глядя на него, неподвижно стоявшего у машины.

– Марлен, я хочу быть с вами, – произнес он тихо. – Очень хочу. Но не так. Не пользуясь вашей благодарностью или из чистого вожделения. Иначе: чтобы вы хотели быть со мной так же, как я – с вами. А вы не можете… У вас есть… другие обязательства.

– У вас тоже. Невеста. Я, может, и живу с кем-то, но не помолвлена.

– Верно, – кивнул он и пристально посмотрел на меня. – Но помолвка может быть расторгнута. А вы готовы сказать о себе то же самое?

Было ясно: он поговорил с Камиллой и она сообщила все, что ему нужно было узнать о моих отношениях с Гердой.

– Я не такая, как вы обо мне думаете. – Повернувшись к двери, я вставила ключ в замочную скважину и бросила через плечо: – И да, я могу сказать то же самое. Нужно только, чтобы вы дали для этого основательный повод.