Глава 9

Отъезд Герды опустошил меня. С момента появления в моей жизни Руди я понимала, что нам с ней придется расстаться, потому что она никогда не поймет моего увлечения мужчиной. Однако смириться с этой потерей на деле оказалось далеко не просто. Герда была моей подругой и моей любовью, а также поддержкой и опорой, она первая поверила в меня. Я скучала по ней, как никогда прежде во время ее отъездов на задания, ведь теперь мне было ясно, что она не вернется.

В нашей комнате я осталась одна. Труде действительно хорошо относилась ко мне – настолько, что позволяла вносить плату за проживание без всякой системы, когда смогу. Пришлось брать больше заказов на работу моделью и найти новый девичий хор взамен прежнего, хотя расписание в академии было очень загруженным – постановки следовали одна за одной, и некоторые мы давали по сорок девять раз. Иметь с этого постоянный доход оказалось невозможно, и я начала отказываться от участия в спектаклях академии, где от студентов ожидали, что мы будем выступать за жалкие гроши, которые перепадали нам от театральных сборов, и одновременно найдем способ содержать себя наилучшим образом.

В приступе отчаяния я отдала свою скрипку под залог меньше чем за половину стоимости. Много месяцев не брала ее в руки – вообще забыла о ней, пока мне не пришлось заняться упаковкой Гердиных книг для отправки в Мюнхен. Я раздумывала, не сходить ли к дяде Вилли и Жоли за очередным займом, но не могла переступить через себя. Это лишь усилило бы у меня ощущение собственной никчемности. Заклад скрипки в ломбард обострил и без того тяжелое чувство утраты. Мне казалось, я плыву по течению, но уверенности в том, что оно меня куда-нибудь вынесет, больше не было.

Потом один из моих сокурсников, с которым мы вместе играли в академии, Уильям Дитерле (он постепенно утверждался как ведущий актер на сцене), решил попробовать себя в качестве кинорежиссера и пригласил меня на роль второго плана. Мы насобирали скромный бюджет и сняли картину на улице. Это была русская притча под названием «Мужчина у дороги», навеянная рассказом Толстого об обедневшем крестьянине, который помогает незнакомцу и в награду обретает счастье. Темноволосый, крепкий Дитерле играл загадочного незнакомца, а я была влюбленной в него деревенской девушкой. Мой образ дополняли соломенные косы и широкая юбка в сборку. Это был мой первый опыт натурной съемки при естественном освещении, со всеми вытекающими из этих условий неудобствами. Но картина была принята хорошо. Ее прокатом занялась студия «УФА», и премьерный показ прошел прилично: в результате критики даже отметили меня как новое свежее лицо. Эту единственную строчку я вырезала из газеты, чтобы вклеить в альбом вместе с рецензией, которую заработала своим «восхитительным комедийным эпизодом» в тяжеловесной – три часа сплошной тягомотины – «Трагедии любви» Джо Мэя, вышедшей на экраны незадолго до того.

Германия едва держалась на плаву. Берлин поразили нищета и преступность. Выходить вечером из дому означало рисковать жизнью – грабежи, изнасилования и даже убийства стали обычным делом, причем поводом для нападения могли служить часы с фальшивой позолотой или нитка искусственного жемчуга. В результате Руди стал сопровождать меня всюду.

Но ко мне он так и не переехал. И любовниками мы не стали. Передо мной открывалась масса других возможностей – взять, к примеру, Дитерле: он прижимал меня к себе крепче, чем полагалось по сценарию. Однако всякий раз, когда я выходила после репетиции или спектакля, меня поджидал Руди – то на машине, то без, одетый в щегольской костюм и шляпу-котелок, с сигаретой в руке. Мы отправлялись ужинать или в кабаре, или в тот жалкий водевиль-хаус, который нанял меня на эту неделю. На сцене я, вертясь в костюмах, оставлявших ничтожное пространство воображению, издавала горестные трели о том, что нужно жить и любить сейчас, так как будущее туманно, – в тот момент в Берлине преобладало такое настроение. Вглядываясь в занавешенный дымом зал, я отыскивала глазами Руди. Он неизменно сидел с бокалом в руке за одним из столиков и улыбался.

– Надоело, – пробурчала я, когда он в очередной раз вез меня домой. – Я уже сыграла в уйме пьес и трех фильмах, а ничего не происходит. Джо Мэй ошибся. Очевидно, я не стану знаменитой.

– Терпение, – усмехнулся Руди и похлопал меня по коленке. – Такие вещи не происходят за одну ночь.

Он говорил, как Герда, как моя мать. Я бросила колючий взгляд на его руку, однако, против обыкновения, мой спутник ее не убрал. Пока он парковал машину, от прикосновения его пальцев по моим ногам ползли мурашки.

– Я на мели, – призналась я и зажгла сигарету, чтобы отвлечься от тепла его руки. – Терпением сыт не будешь и за жилье не заплатишь. Я должна Труде за два месяца. На следующей неделе будет три.

Услышав это, Руди выудил из жилетного кармана зажим с банкнотами:

– Сколько тебе нужно?

– Руди, я не ребенок, – сердито фыркнула я. – Если ты собираешься платить мне, то позволь хотя бы сделать что-нибудь в ответ, чтобы заработать это.

– Ты заработаешь. – Он поднял на меня взгляд. У него были прекрасные глаза – шоколадный оттенок приправляла легкая нотка янтаря, и в них всегда искрилась улыбка, даже когда сам Руди не улыбался. – Знаю, что заработаешь, – твердо сказал он.

Спорить не было сил, поэтому я молча засунула деньги в кошелек и наклонилась, чтобы чмокнуть Руди в щеку.

«И зачем только я продолжаю цепляться за эти странные отношения, которые скорее сродни ушедшей в прошлое империи, а не берущей свое современности?» – подумала я.

Вдруг он дернул меня к себе. Не понимая, что происходит, я утонула в его поцелуе со вкусом выпитого в кабаре джина. Руки его блуждали, обхватывали мои груди, пока я не застонала.

Не отрываясь от моих губ, Руди выдохнул:

– Выходи за меня.

– Что? – отпрянула я.

– Выходи за меня, – повторил он, широко улыбаясь.

Я посмотрела вниз на выпирающую, словно палатка, ширинку, и не смогла удержаться от смеха:

– Ты пьян.

– Да. А еще я разорвал помолвку с Евой Мэй.

– Ты… ты что?!

– Ты сказала, тебе нужен основательный повод, хотя твои обязательства закончились раньше моих. Я решил, пришло время дать тебе его. Что скажешь? Выходи за меня. Будь моей женой.

Я пялилась на него, разинув рот:

– Ты не просто пьян. Ты обезумел.

– Обезумел от любви к тебе. – Он схватил меня за руки. – Скажи «да». Скажи «да», и я обещаю сделать тебя самой известной женщиной в мире.

Мне, наверное, надо было сразу клюнуть на эту приманку, но я была слишком ошарашена. К этому моменту я уже знала, что Руди Зибер считался знатной добычей. Многие девушки в академии так завидовали нашим с ним отношениям, что едва были способны держаться рамок приличий в моем присутствии. Камилла и вовсе перестала со мной разговаривать. Все это подтверждало, что Руди несомненно привлекателен для женщин и они готовы за ним гоняться. Я даже начала думать, что он держит меня в подвешенном состоянии ради забавы. Невозможно было поверить, чтобы такой мужчина, как он, с его внешностью и положением, был целомудрен и томился по мне, пока я выбивалась из сил на репетициях и спектаклях.

– Я… Мне нужно все обдумать, – ответила я.

– Зачем? О чем тут думать? Ты меня любишь?

Я окинула его оценивающим взглядом:

– Может быть. Но я предпочитаю изучить меню, прежде чем делать заказ.

Руди изменился в лице. Торжественно, будто сопровождая на похороны, он провел меня наверх по лестнице в мою комнату. Было темно, свет от далеких уличных фонарей проникал в дом сквозь кружевные занавески, которые я повесила на окна.

Когда я шагнула к лампе, Руди сказал:

– Не надо. Оставь все как есть. Хочу видеть тебя купающейся в ночи.

Это было такое абсурдное заявление, что я хотела усмехнуться. Но не смогла. Сердце колотилось в груди, а во рту пересохло. Руди пересек комнату и медленно расстегнул на мне блузку. Под ней была сорочка – я замечала, как он хмурился, если я не надевала нижнего белья. Когда его пальцы скользнули под бретельки, я спросила:

– Ты понимаешь, что я не девственница?

Он поднес руку к моей щеке:

– А ты притворись. На этот вечер.

Мысленно я пожала плечами, но вскоре обнаружила, что не нужно притворяться. Когда Руди стянул с меня юбку и опустился передо мной, лаская мою грудь через сорочку, я начала тяжело дышать. Он начал лизать мой живот, и я застонала. Он опустился ниже и стал лизать интенсивнее. Меня пробила дрожь. Я нащупала край дивана, а Руди тем временем зарылся в меня ртом. Он не мешкал, действовал напористо и умело, отчего мое тело сжалось до размеров пульсирующей между бедрами точки. Он распластал меня, повалил на подушки, закинул мои ноги себе на плечи и стал щекотать меня языком, облизывать и присасываться ко мне, пока я не закричала.

– Тише, – сказал он, поднимаясь, чтобы поцеловать меня в губы, – ты разбудишь Труде.

У него был мой вкус, моя влага на его губах – это опьяняло. Я не заметила, когда он снял одежду, просто вдруг оказался голым, гладким, но крепким на ощупь – гибкое тело, не слишком мускулистое, но красивое и слегка загорелое. А потом я почувствовала, как его твердый член пристраивается между моих ног, и услышала шепот:

– Не шевелись.

Мои бедра сами собой приподнялись. Руди, опираясь на руки, отклонился назад, кончик его пениса скользнул вниз, и этого хватило, чтобы довести меня до готовности взорваться.

– Давай, – сказала я, – сделай это.

Он улыбнулся. Большего не понадобилось. Волны наслаждения вздымались пенными гребнями, отчего перехватывало дыхание. Руди проник в меня до самого корня. Не было никаких толчков, он медленно раскачивался вперед-назад, пока я не услышала свое нежное поскуливание и обращенные к нему мольбы двигаться быстрее, входить в меня глубже. И вот он сам, не в силах вынести этой сладкой муки, испустил крик освобождения и повалился на меня, хватая ртом воздух.

После долгой безмолвной паузы, когда сердце мое успокоилось и я парила на облаке тающего удовольствия, он спросил:

– Не готова ли леди сделать заказ теперь?

– Да. – Мой голос прозвучал хрипло. – Я хочу ужинать здесь каждый вечер.

– Так и будет, – пообещал Руди и поцеловал меня. – Каждый вечер до самой смерти, фрау Зибер.

Именно Руди предложил мне вернуться к матери. Я пришла в ярость. У меня не было ни малейшего желания снова вползать в логово Дракона. Я не разговаривала с матерью с момента нашей окончательной размолвки и поклялась, что увижусь с ней вновь только тогда, когда смогу доказать, как она ошибалась. Эту сцену я представляла себе бессчетное количество раз: вот я, окутанная мехами и славой, вхожу небрежной походкой в ее квартиру, усыпая свой путь марками, как конфетти. Я не описывала Руди в подробностях наши отношения, сказала только, что мы с ней не ужились, потому что она не одобряла мое желание стать актрисой.

– Но теперь ты выходишь за меня замуж, – возразил он. – Я хочу, чтобы все было как положено. Хочу водить тебя на прогулки в Тиргартен по субботам и пить чай с твоей матушкой по воскресеньям. Хочу, чтобы ты встретилась со своим дядей и купила помолвочное кольцо в его магазине. Хочу, чтобы все поняли: у нас это всерьез.

– Кольцо? – косо посмотрела я на него. – На какие деньги? И почему мы не можем быть серьезными, живя здесь? Не вижу никаких причин, чтобы…

Мы лежали в кровати после бурной ночи: визит в кабаре, ужин, любовные игры. У меня был выходной. Мне хотелось понежиться в постели, приготовить еду, сделать неотложную уборку, а не завязываться узлами вокруг матери.

– Мы не можем позволить себе ни того ни другого, – ответил Руди и затянулся сигаретой. – Джо Мэй уволил меня.

Я подскочила на постели и села прямо:

– Ты ничего об этом не говорил.

– А теперь говорю, – вздохнул он. – Мэй не слишком хорошо отнесся к тому, что я оставил его дочь. Сказал, что я негодяй и разбил Еве сердце.

– Но на этой неделе мы ни одного вечера не провели дома! – воскликнула я. – Мы все время ходили в рестораны, ночные клубы… – Я не могла постичь глубину его беспечности. – У меня нет работы, – напомнила я. – И я ничего не искала, потому что на следующей неделе начнутся репетиции новой постановки в академии. Как мы с тобой будем существовать?

– У меня скоплено достаточно денег, чтобы продержаться какое-то время. И я собираюсь подать заявку на одну должность в «УФА». Я там кое-кого знаю. Только подумай, Марлен. К тому моменту, как мы поженимся, я, вероятно, буду работать на одной из самых мощных киностудий Германии. Там для нас обоих найдется много работы.

– Если они тебя возьмут. Ты пока еще не работаешь на «УФА». Мне нужно платить за комнату. Я больше не могу кормить обещаниями Труде. Денег, которые ты мне дал, хватило на то, чтобы покрыть долг, а на следующий месяц ничего не осталось.

– Как я и говорил, – кивнул Руди.

Мне хотелось закричать. Кроме этой комнаты, у меня больше ничего не было, в ней заключалась моя свобода. Расставаться с ней я не желала.

Я откинула одеяло, чтобы встать с кровати, а Руди сказал:

– Это ненадолго, только чтобы соблюсти светские приличия. Ты ведь еще хочешь этого? Ты еще хочешь стать моей женой?

В тот момент я не была уверена, так ли это. Его внезапная потребность в соблюдении приличий возмутила меня. Сама я никогда особенно не заботилась о том, как правильнее поступить, и от Руди этого не ожидала. Зачем я сказала «да»? Мысль о том, что я буду принадлежать кому-то, всегда была для меня искушением, с которым я одновременно боролась и к которому тяготела. Мне не нравилась идея, что кто-то будет владеть мной, но в то же время хотелось чувствовать себя защищенной. Притом что все вокруг, казалось, идет к неминуемому распаду, брак с Руди манил к себе, как спасительный остров. Вместе мы достигнем гораздо большего, чем по отдельности. Он поспособствует продвижению моей карьеры, по крайней мере в теории, а я буду иметь его при себе как любимого мужчину, о котором стану заботиться, и у меня появится собственная семья. Но надолго ли? Будем мы действительно довольны или домашняя рутина с течением времени неизбежно потопит страсть и задушит нас обоих?

– Марлен? – В голос Руди прокралась тревога. – Если у тебя есть какие-то сомнения, ты должна обо всем мне сказать. Я люблю тебя и больше всего на свете хочу, чтобы ты вышла за меня замуж, но не по обязанности.

Я посмотрела на него. В глазах моего жениха застыло беспокойство. Наверное, он любил меня, если из-за этого разорвал помолвку и потерял работу. А вдруг из меня не выйдет актрисы, как не вышло скрипачки, что мне тогда делать? По крайней мере, у меня будет муж. Мне больше никогда не придется балансировать на краю пропасти, потому что он будет рядом. И конечно, я тоже его любила. Я никогда не испытывала подобных чувств. Если он хотел, чтобы мы поженились, то это лишь потому, что так обычно поступают влюбленные люди.

– Это действительно важно для тебя? – тихо спросила я.

– Да. Конечно это важно. Я хочу семью: жену и детей. А ты?

– Полагаю, да. Но мне также нужен муж, который будет зарабатывать нам на жизнь. И мама тоже этого захочет.

– Я обеспечу тебя всем необходимым. Все получится. Переезжай к матери, ходи в академию и продолжай играть в спектаклях, пока мы не поженимся. К тому моменту у меня будет предложение от «УФА», и я смогу рекомендовать тебя на разные роли. А пока ты должна набираться опыта. Забудь об этих мюзик-холлах и певческих ревю, они не стоят того, чтобы тратить на них силы.

– И уроки вокала мне тоже придется забыть, – мрачно сказала я.

– Тебе не нужны уроки вокала. – Руди обвил меня рукой и привлек к себе. – Ты поешь как ангел. Моя прелестная жена, мой ангел.

Он начал целовать меня. И я закрыла глаза, уступая ему.

Замужество все равно казалось мне каким-то капризом, почти азартной игрой. Вероятно, я пожалею об этом.

Но я никогда не уклонялась от рискованных предприятий.

Мама не произнесла ни слова, когда я появилась у ее дверей с чемоданом и связкой книг под мышкой.

Я от души попрощалась с Труде, которая продолжала заверять меня, что я могу оставаться сколько хочу. Но когда я сказала, что уезжаю, чтобы выйти замуж, ее печаль превратилась в радость.

– Gott sei Dank[44], – неожиданно сказала она. – Тут не жизнь для такой милой девушки, как ты. Ты должна быть женой, иметь детей, и притом с таким приятным молодым человеком.

Она практически выпихнула меня за дверь. Комната будет сдана в течение ближайшей недели. В Берлине были и другие милые девушки, кроме меня, а Труде хорошо вела дела в пансионе.

Я устроилась в своей старой спальне и ни с кем ее не делила, потому что Лизель жила с управляющим кабаре, тоже была помолвлена и ожидала свадьбы. Сестра пришла навестить меня вскоре после переезда. На пальце у нее красовалось кольцо с бриллиантом, щеки порозовели, и каждая по?ра ее кожи источала ощущение довольства.

– Представь себе, какое совпадение, – сказала она, когда мы в гостиной пили чай. – Обе мы обручились в одно и то же время. Каков расклад?

– Не в твою пользу, – заметила мама. – Твой будущий муж – в развлекательном бизнесе, которым управляют евреи. Забудь о кухне, детях и церкви. Евреи делают деньги на тех, кто на них работает. Вам обеим придется самим обеспечивать себя.

– Георг не работает на евреев. Он управляющий театром, – защищалась Лизель. – У него очень хорошее жалованье. Он сказал, что я могу продолжать учительствовать, если сама хочу этого. А жених Лены – как его имя? – спросила она, глядя на меня.

– Руди Зибер, – процедила я сквозь зубы, удивляясь, зачем согласилась снова жить под каблуком у матери и терпеть невыносимое ощущение превосходства Лизель, которая продолжала сверкать на меня своим перстнем, как оружием.

– Зибер? – надула она губки. – Это не немецкое имя. Он еврей?

Я злобно глянула на нее:

– Он из Чехословакии, к тому же католик.

– А-а, – пожала она плечами. – Как бы там ни было, я уверена, у него приличный доход, даже если он работает на евреев.

Лизель не сводила с меня глаз, как будто ее слова требовали моего подтверждения.

– Он работал на продюсера Джо Мэя, – сказала я, не желая позволить ей поставить своего жениха выше моего. – Сейчас ищет новую работу и подал заявку на руководящую должность в «УФА», которой, насколько я знаю, управляют не евреи. Он очень опытный. Любая студия в Берлине хотела бы заполучить его. Ему уже сделали несколько предложений, – солгала я.

Мама издала какой-то скептический звук. Лизель ухмыльнулась и сказала:

– Ну что ж, надеюсь, он вскоре примет одно из них.

Оставшаяся часть ее визита прошла в напряжении. Мое молчание сделало ее балаболкой. Она все говорила и говорила об исключительном положении своего жениха, пока вдруг не обратилась ко мне со словами:

– Если твой герр Зибер не примет ни одного предложения, я могу познакомить его со своим Георгом. Уверена, он подыщет что-нибудь. И для тебя тоже, Лена. Георг знает всех в «УФА». Он может свести тебя с их отделом по подбору актеров, если хочешь.

– Не хочу, – ответила я, проглотив едва не слетевшее с языка: «Я лучше пойду торговать собой на улице, чем попрошу о помощи тебя, Лизель, и твоего Георга».

Когда Руди пришел, чтобы забрать меня на нашу субботнюю прогулку в Тиргартен, я взорвалась:

– Не могу больше терпеть это ни секунды! Мама не говорит, что она думает, но все время показывает это: «Лена, там твое полотенце на полу в ванной?», «Лена, обязательно пачкать помадой наволочку? В доме нет прачечной», «Лена, ты не забыла это? Это швабра». Лена, Лена, Лена! Меня так тошнит от того, как она произносит мое имя, что я готова закричать.

Руди посмеялся над тем, как я изображаю свою мать, и в качестве утешения вместо очередного пивного вечера отвел меня в магазин Фельзингов. Мы встретили там дядю Вилли, и Руди купил мне великолепное кольцо с бриллиантом – со скидкой для членов семьи, но, несмотря на это, как заверил Вилли, с настоящим бриллиантом. Потом дядя пригласил нас к себе домой. Жоли, весьма обрадованная тем, что видит меня после столь долгого перерыва, и покоренная достоинствами моего жениха, угощала нас кофе со штруделем. Руди очаровывал ее беседой и с нескрываемым интересом посматривал на наши фамильные ценности.

Когда Вилли увел Руди в библиотеку выкурить сигару, Жоли сначала выразила восторг по поводу кольца, а потом сказала о моем женихе:

– Он очень красивый. И такой умный. Как тебе удалось познакомиться с ним, дорогая?

– В кабаре. – Мне было так отвратительно притворяться с матерью и сестрой, что тут я слов не выбирала. – Я была в смокинге, и он подумал, что я лесбиянка.

Глаза Жоли расширились.

– А он не?..

– Нет, – засмеялась я. – Но сначала думала, что может быть.

Жоли как-то странно посмотрела на меня:

– Ты уверена? В наши дни никогда нельзя знать наверняка.

Ее высказывание ошеломило меня. Возникла тревожная мысль: что, если она узнала что-то о моем дяде? Я и раньше сомневалась в нем, а он, судя по всему, тоже поддался обаянию Руди. И Жоли была сама на себя не похожа – какая-то усталая, с настороженностью во взгляде, хотя и безупречно одета: в тюрбане и с украшениями. С Руди она вела себя кокетливо, порхала вокруг него, услужливо наполняя его чашку и тарелку. Я хотела спросить ее, что случилось, но в комнату вошли мужчины, принеся с собой запах сигар. Рука Вилли была на плече у Руди.

– Лена, тебе очень повезло! – заявил дядя Вилли. – Полагаю, он будет отличным супругом.

Когда мы вернулись в квартиру моей матери, я спросила:

– Они тебе понравились?

Руди сжал мою руку:

– Восхитительно! Я и не представлял, что ты из такой выдающейся семьи. Магазин и особняк: ты очень хороших кровей. Твой дядя Вилли взял с меня обещание, что я буду заботиться о тебе наилучшим образом. – Я собралась разузнать подробнее, но Руди продолжил: – А значит, у нас еще больше поводов соблюдать приличия. Теперь я понимаю, почему на твою мать так непросто произвести впечатление. Старинные семьи все такие.

Он поставил цель добиться своего. По воскресеньям приносил матери букеты свежих роз и жестяные коробки с лионским печеньем к чаю, которое она любила. Его продавали только в дорогих торговых центрах, а у Руди все еще не было работы, и я понять не могла, откуда у него деньги на такие расходы после покупки кольца.

– Ты намерен растратить на нее все скопленные марки до последней? – ворчала я. – Она этого не одобрит. Я могла бы выйти замуж за самого кайзера, она и в этом нашла бы какой-нибудь изъян. Даже жених Лизель герр Вильс и тот не подходит под ее стандарты. Он управляет театриком, так она говорит. Разве честный человек может зарабатывать на жизнь, нанимая мимов и актеров?

– Я не управляю театриком, – отвечал Руди. – Дай мне время.

Он знал свое дело – действовал спокойно, не спеша, что едва не выводило меня из терпения. Но его заботливость постепенно прокладывала путь к взыскательному сердцу моей матери, пока наконец однажды вечером, когда я готовилась отправиться вместе с Руди на спектакль в академии, из гостиной не раздался ее смех – настоящий смех. Войдя, я застала мать с улыбкой на лице, что было большой редкостью.

– Твой Руди – весельчак, – заявила она. – Он рассказал мне, что принял приглашение на работу от «УФА», но студия сначала заставила его пройти кинопробы, хотя он не актер. Ему пришлось несколько часов скакать вокруг изгороди. Ты представляешь? Взрослый мужчина прыгает, как козел!

Я повернулась к нему и спросила с подозрением:

– Это правда?

Мне показалось, что он поведал ей историю, которая произошла со мной на студии «Темпельхоф».

– Это была шутка, – признался Руди после того, как мы пожелали маме спокойной ночи и он пообещал, что привезет меня домой после выходов на поклон. – Она вовсе не так ужасна. Если захочет, может быть остроумной.

– А работа? Это тоже была шутка?

Он улыбнулся:

– Завтра у меня повторное собеседование. Не волнуйся.

Руди теперь ожидал, что я буду принимать все его слова за чистую монету. Я не оценила его стараний, но была вынуждена признать, что он превзошел самого себя в деле ублажения моей матери. А по поводу работы он оказался прав: «УФА» наняла его ассистентом на съемочной площадке – должность была не такая значительная, как у Джо Мэя, но оплачивалась гораздо лучше. Я накинулась на его первый же расчетный листок и потребовала снять для нас комнату. Руди нашел квартиру на верхнем этаже в доме № 54 по Кайзераллее, рядом с мамой. Я надеялась уехать куда-нибудь подальше, но он снова уговорил меня поступить правильно.

– Если мы живем вместе до свадьбы, Йозефина должна иметь возможность навещать нас, когда ей этого захочется. Нам нужно ее благословение. Стоит ей дать его, и она уже не сможет к нам придираться.

– Это ты так думаешь, – возразила я.

Одной из моих соседок оказалась юркая брюнетка по имени Амалия Рифеншталь, или Лени, как она себя называла. Она была моего возраста – двадцати двух лет, художница, поэтесса и мастер танца-интерпретации; путешествовала по Европе с феерией, которую поставил не кто иной, как основатель моей академии Макс Рейнхардт. Мы подружились. Амбициозная и социально активная, Лени однажды пригласила меня пойти с ней. Стоило мне появиться во фраке, как она тут же надела черные брюки и белый пиджак, которые очень шли к ее стройной фигуре и ногам танцорши.

– Я стану звездой экрана, – не раз говорила она мне за ужином в кафе «Бауэр» и в других дорогих заведениях, где умудрялась никогда ни за что не платить, потому что всегда встречала знакомого, обычно какого-нибудь женатого мужчину, который брал на себя ее счет. – Кабаре и мюзик-холлы не для меня. Я люблю рисовать, но продавать картины – такая скука, и большинство художников, которых я знаю, бедны, как русские. Я хочу денег и славы. Где их найдешь скорее, чем в кино?

Это была вторая Камилла – рвущаяся к успеху любой ценой. Но я находила ее общество сносным, потому как, в отличие от Камиллы, в свою алчную гонку за любой приоткрывающейся возможностью она охотно включила меня. Хотя я считала ее стихи бесцветными, а картины – непонятными и не имела ни малейшего представления о ее актерских способностях (Лени не давала никаких подтверждений своим навыкам, кроме упоминания об участии в феерии Рейнхардта), она щедро делилась со мной информацией о кастингах, когда сама не подходила под заявленные требования.

Мы с ней вдвоем произвели сенсацию: я с моноклем и галстуком-бабочкой и она в мужском костюме. У обеих волосы гладко зачесаны назад, а губы кроваво-красные. В таком виде мы сновали по Берлину, вскидывали брови и не только, отираясь среди восхищенных кинодеятелей, которые наперебой предлагали нам пропустить по стаканчику, отужинать с ними или потанцевать.

Я не сомневалась: эти предложения нередко приводили Лени в постель к исполненным восторга поклонникам. Как и Камилла, она не испытывала угрызений совести, скрепляя сделки своим телом.

– Это то, чего они ждут. Правда, Марлен. Оглянись вокруг. Сотни девушек борются за одни и те же роли. Поверь мне, они не станут размышлять, стоит ли лечь с нужным человеком ради контракта.

Она была права. Большинство девушек не размышляли. И я, разумеется, получала свою долю предложений. Руди часто задерживался допоздна на студии или шел после работы посплетничать с кем надо. Он не выражал беспокойства по поводу моих прогулок с Лени. Сказал, это пойдет мне на пользу – бывать на публике и знакомиться с людьми, которые могут содействовать продвижению моей карьеры, так что я поймала его на слове. Но не уступала чужим льстивым посулам, не давала воли блуждающим под столами рукам, хотя и не из соображений морали. Мы с Руди были помолвлены, но я не знала, верен ли он мне, хотя думала, что верен.

Однажды вечером, когда я готовилась к выходу из дому с Лени, а мой жених рано вернулся с работы, я спросила его об этом. По испуганному выражению лица я поняла, что застала его врасплох.

– Я не спал ни с кем, кроме тебя, с тех пор как мы встретились, – сказал он, – если ты спрашиваешь об этом.

– Ни разу? – уточнила я, подкрашивая губы перед зеркалом, уже одетая для рандеву. – Да я не возражаю. Меня это не беспокоит.

Бросая эту приманку, я рассчитывала пробить его невозмутимую сдержанность. Слова, сказанные Жоли, запомнились. Руди не был гомосексуалистом, но других женщин должен был хотеть. Где-то в глубине души я надеялась, что он мне не верен: я была не против обнаружить возможный небольшой изъян в его безупречном фасаде.

– Нет, – ответил Руди, встав у меня за спиной, и провел пальцем сзади по моей шее. – А ты? Может быть, с Лени или… – голос у него дрогнул, – с каким-нибудь мужчиной?

– А если да, тебя бы это задело?

Руди отвел взгляд.

– Не должно задевать, – сказал он, – учитывая, чем мы занимаемся.

– Понимаю, – вздохнула я.

У меня возникло ощущение, что, если бы я спала с какой-нибудь женщиной, это тревожило бы его меньше. Ему нравилось выставлять меня напоказ и наблюдать, как женщины подкатывают ко мне, ведь он легко мог пресечь это. Вероятно, он считал отношения с представительницами моего пола безвредными или даже эротическими, но лишенными угрозы. А вот мужчина – совсем другое дело. С мужчиной ему пришлось бы соперничать. Так что, к моему облегчению, Руди оказался не таким уж совершенным. Человеческие слабости ему не были чужды.

Я покачала головой:

– Нет. – И удержалась от того, чтобы добавить: «Пока нет».

Правда состояла в том, что после встречи с Руди ни к одному человеку меня не тянуло так, как к нему. Лени пыталась предложить себя в любовницы, соблазнить меня, но я мягко дала ей отпор. На самом деле у нее не было склонностей к этому, просто она хотела доказать свою современность. Для нее секс и власть были едины. Если бы мы стали любовницами, это испортило бы наши отношения.

Руди встретился со мной глазами в зеркале:

– Мы должны доверять друг другу.

– Да, – улыбнулась я, – только доверие что-то значит.

Больше Руди ничего не сказал, но я поняла: он будет терпеть случайные измены, если придется, пока это не вредит нашему союзу. Меня такой подход устраивал. Мне не нужны были сложности, но даже если у меня возникло бы желание свернуть в сторону, на это не было времени, учитывая плотное расписание спектаклей в академии и приготовления к свадьбе.

Разумеется, Лизель должна была выйти замуж первой. Она решила победить меня в забеге к алтарю, увидев, какого размера мое помолвочное кольцо. Георг Вильс обеспечил ее всем, что должно быть на приличной свадьбе: шикарное платье, поездка в коляске по Фридрихштрассе к «Винтергартен», где в павильоне было организовано торжество с многоярусным тортом и оркестром.

По контрасту, наше с Руди финансовое положение принудило нас провести все тихо и скромно. 17 мая 1923 года в ратуше берлинского округа Фриденау состоялась гражданская церемония бракосочетания. В качестве свидетелей с моей стороны присутствовали мама и Лизель, а шафером Руди был актер Рудольф Форстер. Подвел меня к жениху дядя Вилли. Я была в белом платье и миртовом венке, который символизирует невинность. Руди считал это презабавным и ночью заставил меня лечь в свадебном венке в постель. От нашего усердия тот рассыпался, и потом я много дней избавлялась от остатков листьев в кровати.

В следующем месяце я ушла из академии Рейнхардта. Случилось это после того, как Руди устроил для меня прослушивание у продюсеров Мейнхардта и Бернауэра, которые управляли целой сетью успешных театров. Репертуар в них не был особенно изысканным – для всеядной публики, но роли предлагались разные, и на обещанное жалованье можно было прожить. Как и предсказывала мама, Руди зарабатывал недостаточно, чтобы полностью обеспечивать нас двоих, но я и сама не хотела отказываться от работы.

Я сыграла в шести новых пьесах и получила небольшую роль в комедийной мелодраме «Прыжок в жизнь», а потом узнала, что беременна.