Глава 11

В начале 1929 года, продлив свое пребывание в Австрии, чтобы дать Руди возможность освоиться с новыми обстоятельствами, я порвала с Вилли Форстом и вернулась в Берлин.

Но я приобрела новый навык. В перерывах, пока на съемочной площадке меняли свет или перенастраивали камеры, один статист научил меня играть на музыкальной пиле. Я находила это забавным – нежно водить смычком по беззубой стороне гибкой металлической пластины, зажатой между бедрами, отчего она, вибрируя, издавала скорбные звуки. Новую скрипку я до сих пор не купила, так что пила могла оказаться полезной; она, по меньшей мере, позволяла мне не утратить подвижность запястья. В результате, приехав домой, я попотчевала Руди несколькими только что разученными цыганскими мелодиями, сказав:

– Видишь? Я не только устраивала скандалы, я еще освоила игру на новом инструменте.

– Уверен, Вилли Форст согласился бы с этим, – игриво ответил он, – по крайней мере, это не его орган.

Я засмеялась. У меня было намерение ослабить напряженность наших отношений. Казалось, Руди действительно очарован своей русской танцовщицей, а значит, мне не стоило отворачиваться от этого. Я настояла на том, чтобы встретиться с ней наедине. Поступить так было вполне цивилизованным шагом, ведь эта женщина будет общаться с нашей дочерью и с моей матерью, без сомнения, тоже. Мне нужно было составить представление о ее характере.

Тамара Матуль оказалась милой, осанистой и очень стройной, с вытянутым лицом, золотисто-рыжими волосами и глазами цвета лесного ореха. Ей явно нужно было лучше питаться. Очень быстро я узнала, что она не слишком преуспела в продвижении своей карьеры в Берлине. Русских балерин тут теперь были десятки, все они сбежали от большевистской кровавой бани. Меня восхитила прямота, с которой она описывала свои трудности: призналась, что у нее недостает таланта, чтобы состязаться с соперницами, прошедшими выучку в Большом театре. Но еще больше меня покорило ее уважительное отношение ко мне.

За кофе со штруделем Тамара сказала, что не собиралась узурпировать мое место, и, сопроводив это трогательным жестом, передала мне какой-то небольшой предмет, завернутый в салфетку. Когда я распаковала его, это оказалась икона тонкого письма, какие почитают русские: покрытая лаком, со множеством мелких деталей, она могла бы служить украшением какой-нибудь церкви.

– О нет! – Я попыталась вернуть икону Тамаре. – За это, вероятно, можно что-то выручить. Лучше заложите ее в ломбард. Вы видели, сколько сейчас стоит обувь? Восемьсот тысяч марок за пару простых черных туфель на каблуке.

Я засмеялась, чтобы снять напряженность момента: еще когда моя собеседница вошла и села напротив, я склонила взгляд и увидела у нее на ногах стоптанные балетки. А ведь была зима.

– Это мой подарок вам, – невесело улыбнулась Тамара и, помолчав, спросила: – Вы бывали на барахолках в последнее время? Все русские пытаются сбыть свои вещи. Можно купить дюжину таких икон, и за меньшие деньги, чем пару ваших простых черных туфель.

Мне эта женщина понравилась. Если оставить в стороне нищету, в ней чувствовался класс.

– Тогда я буду беречь ее, как сокровище, – пообещала я. – И вам не стоит беспокоиться. Мы с Руди договорились, что будем жить отдельно.

– Не из-за меня? – тревожно спросила она.

Я подозвала официанта:

– Еще штрудель.

Наклонившись к Тамаре, я положила ладонь на ее маленькую руку, заметив слоящиеся, коротко обстриженные ногти и покрытую цыпками кожу, наверняка от жизни на каком-нибудь продуваемом всеми ветрами чердаке.

– Из-за меня, – подмигнула я, и бледные щеки моей собеседницы вспыхнули.

Она быстро переехала к Руди, а я сняла квартиру неподалеку, чтобы иметь возможность без труда навещать Хайдеде. Мама выразила вполне предсказуемое неудовольствие и стала распекать меня за то, что я бросаю хорошего мужчину ради «фривольностей» – таким словом она обозначала мою карьеру. Но недавно Лизель пережила выкидыш, поэтому мама была озабочена ее выхаживанием и долго сокрушаться по поводу моих достойных сожаления устремлений ей было недосуг.

Я взяла небольшой отпуск, чтобы провести его с Хайдеде, которая сначала не понимала, почему я больше не живу дома. Объяснить причину этого ребенку я не могла и пыталась отвлечь ее поездками в зоопарк и посещением кондитерских, приобретением новой одежды и визитами к дяде Вилли с Жоли. Теперь Хайдеде была четырехлетней крепышкой, в избытке обеспеченной всем, кроме моего присутствия. Чувство вины перед дочерью за разрыв с ее отцом подталкивало меня к тому, чтобы усиленно заглаживать последствия своего поступка. Я покрывала дочурку поцелуями, пока она не оттолкнула меня со своевольной гримаской.

– Как ты можешь быть моей мамой? – требовательно спросила она. – Ни у кого не бывает двух мам.

Это заставило меня вспомнить, сколько времени она проводит с моей матерью, что меня не радовало. Я решила лучше исполнять свои родительские обязанности, но желание не упускать новые возможности поглотило это благое намерение, так как мои венские шалости с Вилли Форстом и сопутствовавшая им огласка вдруг сделали мое имя узнаваемым.

Я продолжала носить обручальное кольцо, но была вольна приходить и уходить когда вздумается, танцевала в ночных клубах и имела несколько коротких любовных связей. Возможно, я получила бы от этого больше удовольствия, если бы Берлин не начал меняться. Гедонизм принимал все более мрачные черты. Наркотики распространились повсеместно, новые кабаре открывались одно за другим с невероятной скоростью, и все они потакали смертельно опасным наклонностям клиентуры. Бульварные вампирши, вроде знаменитой Аниты, становились жертвами передозировок, и в течение нескольких дней их сменяли новые в том же роде. Даже на корпоративных вечеринках кокаин, горами насыпанный в стеклянные чаши, стоял на столах, а воздух был отравлен опиумным дымом. Казалось, едва ли не каждый из моих знакомых пристрастился к чему-нибудь. Мне же никогда не нравилось напиваться или накачиваться наркотиками. Это одурманивало чувства и превращало знакомых людей в чужаков. Я укрылась от всеобщего помешательства, приняв предложение сняться в мелодраме «Женщина, которая желанна», где играла роковую красотку, заманивающую в свои сети женатого мужчину. В картине было много крупных планов и сцен в облегающем нижнем белье. Она имела успех и была перекуплена для показа в Америке, после того как один критик в международном издании «Вэрайети» расхвалил меня, назвав «редкой красавицей в духе Гарбо». Впервые мое имя было поставлено в один ряд с королевой «МГМ», и это сравнение подстегнуло мою жажду славы.

Пока я подыскивала роли, способные увеличить мою актерскую привлекательность, по Берлину начала расползаться зараза, источником которой стало политическое движение – Германская национал-социалистическая рабочая партия, ее членов называли коричневорубашечниками, или нацистами. Возглавлял ее австрийский фанатик Адольф Гитлер, отбывавший срок в тюрьме в 1923 году за организацию неудачного заговора в Мюнхене.

Не многие относились к нему серьезно – на самом деле большинство людей насмехались над его диатрибами. Однако партия набирала популярность и на недавних выборах получила двенадцать мест в парламенте. Его последователи носили на рукавах повязки со свастикой, маршировали по бульварам и раздавали на углах крикливые брошюрки, превозносившие бешеную националистическую программу, которую я находила отвратительной.

Однажды, направляясь с Лени на прослушивание в Берлинский театр, мы проходили мимо группы румяных нацистских юнцов. Они остановили нас, один из них сунул мне в руку свою агитку, а его дружки в коричневых рубашках стояли кружком и разглядывали нас с вызывающей наглостью.

– Мы не дадим жидам-марксистам задушить Германию, – заявил юнец. – Они преуспели в России, а теперь угрожают нашей родине. Прочтите «Майн кампф». Спасите нацию, отдав свой голос за Гитлера.

Я заглянула в брошюрку: «Когда я стану канцлером, обещаю обеспечить Lebensraum[46] для наших людей. Мы должны разрушить заговор еврейских марксистов, которые лишили нас достоинства. Голосуйте за меня, Адольфа Гитлера, и я верну Германии славу, принадлежащую ей по праву».

Самоуверенный маленький австриец? Так я подумала. На обложке красовалась карикатура – еврей с крючковатым носом, в молитвенной накидке, загоняет детей в синагогу, над которой развевается флаг с коммунистическим серпом. Меня затошнило.

Я отбросила агитку в сторону.

– Вам больше заняться нечем, кроме как приставать к людям? – рыкнула я и прошла мимо них, игнорируя раздавшееся вслед: «J?dishen Hure!»[47]

Лени торопливо семенила за мной.

– Зачем ты это сделала? – заверещала она, нервно оглядываясь через плечо на орущих юнцов. – Они не оскорбляли нас.

– Нет? – Я посмотрела на нее с отвращением. – Тебе недостаточно, что тебя назвали еврейской шлюхой?

– Они сначала вели себя мирно, пока ты не швырнула их брошюру.

Остановившись, я вгляделась в нее. Я слышала множество высказываний против евреев; антисемитизм растекался по Германии, как зловонные канализационные стоки. Мама была не в восторге от евреев и часто жаловалась, что некоторые швеи-еврейки с нашей улицы запрашивают с нее слишком дорого. Тем не менее евреи были постоянными покупателями в магазине «Фельзинг» и сами владели роскошными торговыми центрами. В Берлине жило много евреев, особенно насыщен ими был мир искусства. Мейнхардт и Бернауэр, взявшие меня на работу в свой театр, и Макс Рейнхардт, основатель академии, были евреями. Мне приходилось работать с евреями – режиссерами, рабочими сцены, костюмерами и актерами. И я не находила в них никаких отличий в сравнении с другими людьми.

– Ты с ними согласна? – спросила я, хотя не сомневалась, что так и есть.

Лени была сама не своя от всего, что разило популярностью, и вечно гонялась за последними новинками. Я бы не удивилась, если бы она поддерживала этих омерзительных нацистов. На следующей неделе ее интересы могли сместиться на что-нибудь другое.

– Многие люди считают, что Гитлер прав, – ответила она. – Мы проиграли войну из-за евреев. Они заставили нас сдаться, потому что они заодно с марксистами, грабят нас, чтобы…

Я засмеялась, оборвав ее. Об этом я кое-что знала. Не зря же я жила с Гердой – впитала в себя некоторые ее социалистические убеждения.

– Лени, ты когда-нибудь читала хоть одну книгу по истории? Евреи столетиями бежали из России из-за погромов. Думаешь, они станут поддерживать тех, кто их убивает и гонит прочь? Марксисты не больше друзья евреям, чем были цари. – (Она пожала плечами, подтверждая, как я и предполагала, что учебников истории она в руках не держала.) – И какое вообще тебе дело до того, что говорит Гитлер? – продолжила я. – Он даже не немец.

Лени расправила плечи:

– Я однажды слышала его выступление на митинге. Он прекрасный оратор. И его глубоко волнует судьба Германии. Он говорит, евреи накопили столько богатств, потому что они низшая раса, и сотня их не стоит одного чистокровного арийца.

– Правда? Значит, он чистокровный идиот.

– Марлен, я не думаю, что это справедливо. Его партия…

Я снова перебила ее:

– Каждый раз, как мы приходим на кастинг или на прослушивание, как сегодня, кто-нибудь из тех, кто отбирает нас, оказывается евреем. Ты это замечаешь?

Скрючив пальцы, я приставила их к лицу, как сделала Герда, когда мы сидели с ней в кафе в день нашей первой встречи.

– У них что, заостренные уши и рыла, как в этой дурацкой брошюре? – спросила я. – Они давали нам конспекты с выписками из большевистской пропаганды?

Лени поджала губы и сказала:

– Но это совсем не то.

– Думаю, как раз то самое. Твой прекрасный оратор один и создает весь этот шум.

Ускорив шаг, я стремительно пошла к театру. Лени едва поспевала за мной.

– Я и не представляла, что тебя так беспокоят евреи, – сказала она, не скрывая возмущения.

– Они меня не беспокоят, – возразила я. – Я вообще не интересуюсь политикой. Но не люблю, когда мне указывают, что и как я должна думать. И тебе не следует поддаваться.

Больше я об этом инциденте не вспоминала. В отличие от Лени, меня включили в актерский состав для постановки новой пьесы в Берлинском театре. Она называлась «Два галстука-бабочки». В ней было много музыки по образцу популярных американских шоу вроде «Бродвея», в котором я играла в Вене, что и обеспечило мне роль Мабель, помешанной на джазе американки, наследницы большого состояния. Я пела по-английски и по-немецки, одевалась то в твидовый костюм, то в облегающее платье и была вся увешана фальшивыми драгоценными камнями, блеск которых достигал зрителей, сидевших в задних рядах. Либретто было весьма остроумным, написал его Георг Кайзер – успешный драматург-экспрессионист, а затраты на постановку оказались необычайно высокими: пятьдесят девушек пели в хоре, а среди сменных декораций на вращающейся сцене был даже океанский лайнер. Билеты на этот спектакль в Берлине разлетались как горячие пирожки, их раскупали на несколько недель вперед, однако мое жалованье составляло всего тысячу марок. И я была не в том положении, чтобы выдвигать претензии.

Не знала я и того, что эта постановка изменит мою жизнь.