Сибиряк
В середине февраля Сталин вернулся в Санкт-Петербург. Там он вместе с Яковом Свердловым начал реорганизовывать редакцию газеты «Правда» в соответствии с указаниями Ленина. Однако неделю спустя – 23 февраля – полиция арестовала Сталина во время вечеринки, организованной большевиками в зале Калашниковой биржи с целью поддержать газету «Правда». Сталина выдал Роман Малиновский – агент-провокатор царской охранки, которому удалось втереться в доверие к Ленину и проникнуть в иерархию его партии. Сталин, как и многие другие большевики, тоже доверял Малиновскому[89]. Вечер едва только успел начаться, как вдруг нагрянула полиция. Сталина попытались спасти, надев на него женское пальто, однако эта попытка закончилась неудачей. Его сразу же бросили за решетку, а затем суд приговорил его к четырем годам ссылки, которую он должен был отбывать в районе Туруханска.
Арест Сталина привел Ленина в бешенство. Он захотел немедленно организовать его побег. Однако он попросил об этом Малиновского, и тот просаботировал выполнение данной задачи. Кроме того, жандармерии Туруханского края сразу же сообщили о затевающемся побеге. В телеграмме, датированной 25 августа 1913 года и присланной жандармскому управлению Енисейской губернии, содержится настоятельное требование воспрепятствовать побегу Джугашвили и Свердлова из места отбывания ими ссылки, поскольку те намереваются возобновить свою деятельность в партии[90].
Поэтому вплоть до 8 марта 1917 года Сталин находился под неусыпным надзором полиции.
В июле 1913 года его отправили под конвоем на поезде в Красноярск. Затем он добрался на судне вниз по Енисею до села Монастырское. Оттуда его доставили в очень удаленный пункт, назначенный ему в качестве места ссылки, – деревню Костино, находившуюся в огромном малозаселенном районе центральной Сибири. Жизнь там была очень суровой, и убежать оттуда было почти невозможно. В тех нескольких письмах, которые Сталин отправил из этого Богом забытого места, чувствуется охватившее его там отчаяние. Будучи больным и испытывая нужду практически во всем, он буквально взывал о помощи к тем, кто тем или иным способом мог ему помочь. Самый первый из таких призывов содержался в зашифрованном послании, адресованном Григорию Радомысльскому – т. е. Зиновьеву – и переданном при помощи некой Анны Абрамовны Розенкранц, жительницы Киева, которая, в свою очередь, должна была вручить его Эсфири Финкельштейн (эти две женщины, по-видимому, были для него своего рода почтовыми ящиками): «Я, как видите, в Туруханске. Получили ли письмо с дороги? Я болен. Надо поправляться. Пришлите денег. Если моя помощь нужна, напишите, приеду немедля. Пришлите книжки…»[91] В этом в основном и состояли просьбы, с которыми он обращался к своим товарищам в течение четырех лет пребывания в ссылке. Его здоровье в течение этого периода его жизни постоянно ухудшалось. Для него – южанина – жизнь в Сибири стала очень суровым физическим испытанием. Некоторые из тех, кто находился рядом с ним, не выдержали – как, например, Спандарян, который скончался от туберкулеза. Те, кто оказался крепким физически, не выдерживали психической нагрузки: они или впадали в депрессию, или кончали жизнь самоубийством (если только им не удавалось, как Свердлову, вызвать к себе в место отбывания ссылки свою семью – жену и детей). Сталин, являясь узником своего высокомерного и грубого характера, был одиноким и бедным. Все – одежда, дрова, пища – было ему не по карману. Те, кто угодил в ссылку по приговору суда – а это был именно его случай, – были в материальном плане предоставлены самим себе и не получали от властей никакого денежного пособия[92].
Уже почти достигнув возраста тридцати пяти лет и проведя почти всю свою молодость в тюрьмах и ссылках, Сталин еще больше замкнулся в себе. Поскольку теперь он был изолирован от партии и лишен возможности заниматься революционной деятельностью, ему не оставалось ничего другого, кроме как пытаться адаптироваться к беспросветной нищете и к пребыванию в сибирской глуши. Он испытывал постоянную нужду не только в деньгах – он нуждался в самообразовании, в чтении книг, изучении иностранных языков и в том, чтобы доработать свою статью о национальном вопросе, написанную еще в Вене. Десятого ноября он написал своим товарищам: «Наконец-то получил ваше письмо. Думал было, что совсем забыли раба Божьего, – нет, оказывается, помните еще. Как живу? Чем занимаюсь? Живу неважно. Почти ничем не занимаюсь. Да и чем тут заняться при полном отсутствии или почти полном отсутствии серьезных книг? Что касается национального вопроса, не только “научных трудов” по этому вопросу не имею […], но даже выходящих в Москве паршивых “Национальных проблем” не могу выписать за недостатком денег. Вопросов и тем много в голове, а материала – ни зги». Он, тем не менее, отослал свою рукопись Сергею Аллилуеву, чтобы тот переправил ее Ленину[93].
Нехватка денег была его главной проблемой, и он постоянно и без какого-либо стеснения заявлял о ней. «Спрашиваете о моих финансовых делах. Могу вам сказать, что ни в одной ссылке не приходилось жить так незавидно, как здесь. А почему вы об этом спрашиваете? Не завелись ли случайно у вас денежки и не думаете ли поделиться ими со мной? Что же, валяйте! Клянусь собакой, это было бы как нельзя более кстати»[94].
Он написал письмо и Малиновскому, даже и не подозревая, что именно благодаря ему угодил в ссылку. Ситуация, в которой он оказался, была, видимо, отчаянной, раз уж он решил обратиться за помощью к человеку, который никак не относился к числу его близких знакомых и которого он знал не очень хорошо. Однако Малиновский был депутатом, а потому имел возможность ему помочь. Сейчас Сталину было уже не до гордости и не до того, чтобы пытаться казаться сильным человеком. «Здравствуй, друг. Неловко как-то писать тебе, но приходится. Кажется, никогда не переживал такого ужасного положения. Деньги все вышли, начался какой-то подозрительный кашель в связи с усилившимися морозами (37 градусов холода), общее состояние болезненное, нет запасов ни хлеба, ни сахару, ни мяса, ни керосина (все деньги ушли на очередные расходы и на одеяние с обувью). А без запасов здесь все дорого: хлеб ржаной 4 коп. фунт, керосин 15 коп., мясо 18 коп., сахар 25 коп. Нужно молоко, нужны дрова, но… деньги, нет денег, друг. Я не знаю, как проведу зиму в таком состоянии… У меня нет богатых родственников или знакомых, мне положительно не к кому обратиться, и я обращаюсь к тебе, да не только к тебе – и к Петровскому, и к Бадаеву. Моя просьба состоит в том, что если у социал-демократической фракции до сих пор остается “Фонд репрессированных”, пусть она, фракция, или лучше бюро фракции выдаст мне единственную помощь хотя бы рублей в 60. Передай мою просьбу Чхеидзе и скажи, что и его также прошу принять близко к сердцу мою просьбу, прошу его не только как земляка, но главным образом как председателя фракции. Если же нет больше такого фонда, то, может быть, вы все сообща выдумаете что-нибудь подходящее. Понимаю, что вам всем, а тебе особенно – некогда, нет времени, но, черт меня подери, не к кому больше обращаться. А околеть здесь, не написав даже одного письма тебе, – не хочется. Дело это надо устроить сегодня же, и деньги переслать по телеграфу. Потому что ждать дальше – значит голодать, а я и так истощен и болен. Мой адрес знаешь: Туруханский край Енисейской губернии, деревня Костино. Иосиф Джугашвили». В постскриптуме Сталин добавил, что, несмотря на отчаянное положение, в котором оказался, он продолжает размышлять и хочет работать над национальным вопросом: «Мне пишет Зиновьев, что статьи мои по “национальному вопросу” выйдут отдельной брошюрой, ты ничего не знаешь об этом? Дело в том, что если это верно, то следовало бы добавить к статьям одну главу (это я мог бы сделать за несколько дней, если только дадите знать), а затем надеюсь (вправе надеяться), что будет гонорар (в этом злосчастном крае, где нет ничего, кроме рыбы, деньги нужны как воздух). Я надеюсь, что ты в случае чего постоишь за меня и выхлопочешь гонорар… Ну-с, жду от тебя просимого и крепко жму руку, целую, черт меня дери… Твой Иосиф»[95].
Такими были условия, в которых жили политические ссыльные – а особенно те, у которых не имелось родственников, способных оказать им помощь. Десятого ноября 1913 года – то есть в тот же самый день – Сталин отправил письмо Татьяне Александровне Словатинской (большевичке, с которой он познакомился уже давно и которая была на той вечеринке в Санкт-Петербурге, где Сталина арестовали): «Письмо лежит у меня две недели вследствие испортившейся почтовой дороги. Татьяна Александровна! Как-то совестно писать, но что поделаешь – нужда заставляет. У меня нет ни гроша, и все припасы вышли. Были кое-какие деньги, да ушли на теплую одежду, обувь и припасы, которые здесь страшно дороги. Пока еще доверяют в кредит, но что будет потом, ей-богу, не знаю… Нельзя ли будет растормошить знакомых и раздобыть рублей 20–30? А то и больше? Это было бы прямо спасение. И чем скорее, тем лучше, так как зима у нас в разгаре (вчера было 33 градуса холода). А дрова не куплены в достаточном количестве, запас на исходе. Я надеюсь, если захотите, достанете. Итак, за дело, дорогая. А то “кавказец с Калашниковой биржи” того и гляди пропадет». Татьяна приложила все усилия к тому, чтобы ему помочь, о чем свидетельствует письмо от 12 ноября: «Милая, дорогая Татьяна Александровна, получил посылку. Но ведь я не просил у Вас нового белья, я просил только своего, старого, а Вы еще купили новое, израсходовались, между тем жаль, денег у Вас очень мало. Я не знаю, как отплатить Вам, дорогая, милая-милая». Двадцатого ноября, однако, он шлет ей письмо, полное отчаяния. «Милая. Нужда моя растет по часам, я в отчаянном положении, вдобавок еще заболел, какой-то подозрительный кашель начался. Необходимо молоко, но… деньги, денег нет. Милая, если добудете денежки, шлите немедля телеграммой. Нет мочи ждать больше»[96].
Седьмого декабря 1913 года настроение у Сталина было, похоже, уже получше. В письме, отправленном в Австрию «господину Радомысльскому», он, касаясь вопросов внутрипартийной борьбы, написал: «Рад, что разрыв во фракции произошел теперь, а не полгода назад: теперь никому из мыслящих рабочих не покажется разрыв неожиданным и искусственным». Такое боевое настроение было у Сталина даже в ситуации, когда он сам жил на грани почти полной нищеты[97]. Через два-три дня он написал тому же адресату: «В своем письме от 9/XI пишете, что будете присылать мне мой “долг” по маленьким частям. Я бы хотел, чтобы Вы их прислали возможно скоро, по каким бы маленьким частям ни было. (Если деньги будут, шлите прямо на меня в Костино.) Говорю это потому, что деньги нужны до безобразия. Все бы ничего, если бы не болезнь, но эта проклятая болезнь, требующая ухода (т. е. денег), выводит из равновесия и терпения. Жду. Как только получу немецкие книги, дополню статьи и в переработанном виде пошлю… Ваш Иосиф»[98].
Положение, в котором оказался Сталин, еще больше ухудшится благодаря стараниям Малиновского: в марте 1914 года Сталина перевезут в Курейку – маленькую рыбацкую деревушку, находящуюся в Заполярье, – и полицейский надзор за ним станет еще более тщательным.
Первое время Сталин жил в одной комнате со Свердловым – будущим председателем Всероссиийского Центрального Исполнительного Комитета. Они друг с другом не ужились. Сталин – грубоватый, замкнутый, неряшливый и неотесанный – был далек от того, чтобы стать для Свердлова любезным соседом. «Парень хороший, но слишком большой индивидуалист в обыденной жизни», – написал Свердлов о Сталине одному из своих друзей[99]. В конце мая они разъехались и стали жить отдельно. Свердлов тогда с огорчением написал: «Со мной товарищ. Но мы слишком хорошо знаем друг друга. Притом же, что печальнее всего, в условиях ссылки, тюрьмы человек перед вами обнажается, проявляется во всех своих мелочах. Хуже всего, что только со стороны “мелочей жизни” и виден. Нет места для проявления крупных черт. С товарищем теперь на разных квартирах, редко и видимся»[100]. Такое отсутствие взаимопонимания оказалось тем более вредоносным, что эти два человека были в Курейке единственными политическими ссыльными. Свердлова затем перевели в другую деревню, и Сталин остался в Курейке один. Несмотря на несходство характеров этих двух революционеров, Сталин поддерживал контакт со Свердловым в интересах их общего дела. Он встречался также и с другими своими товарищами по партии, находящимися в ссылке, – как, например, со Спандаряном, с которым он поддерживал дружеские отношения вплоть до смерти последнего[101].
Ссыльные жили в небольших домах и были отделены друг от друга десятками и даже сотнями километров пустынной местности, земля в которой была скована вечной мерзлотой. В течение долгой зимы, которая длилась обычно около девяти месяцев, столбик термометра то и дело опускался до отметки –50 °С. В этих крайне тяжелых условиях Сталин в конце концов адаптировался к новой жизни и сблизился с местными обитателями, принадлежавшими к северной народности, которая называлась «остяки». В условиях очень холодного климата эти люди существовали в основном за счет охоты и рыбной ловли. В течение многих месяцев Сталин жил, как и они, в хижине типа «иглу». Со временем появится легенда, изображающая его как друга бедняков, который помог им построить дом, общался с ними, жил их жизнью, ловил, как и они, рыбу в Енисее[102]. Впоследствии в Курейке создадут музей, в котором будут находиться экспонаты, относящиеся к пребыванию Сталина в этом Богом забытом месте с 1914 по декабрь 1916 года.
Во время пребывания Сталина в ссылке он смог написать статью «О культурно-национальной автономии», которую затем отправил для опубликования за границу при помощи Аллилуева. Не имея никаких известий относительно того, как эта статья была воспринята, он в 1914 году написал ироническое письмо Зиновьеву в Краков. «Новость: Сталин послал в “Просвещение” большую-пребольшую статью “О культурно-национальной автономии”. Статья, кажется, ладная. Он думает, что получит за нее порядочный гонорар и будет таким образом избавлен от необходимости обращаться в те или иные места за деньгами. Полагаю, что он имеет право так думать. Кстати: в статье критикуется брошюра Кострова (на грузинском языке) в связи с общими положениями культур-автономистов»[103]. Он пытался также во что бы то ни стало изучить иностранные языки. Двадцать седьмого февраля 1914 года он написал некоему Г. Белинскому, проживающему в тринадцатом округе Парижа: «По слухам, в Париже существует “Общество интеллектуальной помощи русским ссыльным”, а Вы, оказывается, состоите его членом. Если это верно, прошу Вас прислать мне франко-русский карманный словарь и несколько №№ какой-либо английской газеты. […] Сведения обо мне, если они Вам понадобятся в связи с присылкой книг, можете получить у Ю. Каменева, коему, кстати, шлю свой сердечный привет. Административно-ссыльный – Иосиф Джугашвили»[104]. Сталину также удалось во время своего пребывания в ссылке достать трактат Макиавелли «Государь», и он внимательно его прочел[105].
Все еще находясь в ссылке в Курейке, Сталин узнал о начале Первой мировой войны. Ни в одном из его писем не отражена реакция на это важнейшее событие. В тот – 1914 – год его материальное положение, похоже, стабилизировалось, и состояние его здоровья сразу же улучшилось. Ему как никогда раньше захотелось изучить французский и английский языки. В письме от 20 мая 1914 года, адресованном Зиновьеву (на его настоящую фамилию «Радомысльский»), находившемуся в Австрии, Сталин просил, как обычно, книги и «какой-либо (общественный) английский журнал (старый, новый, все равно – для чтения, а то здесь нет ничего английского, и боюсь растерять без упражнения уже приобретенное по части английского языка)»[106].
В том же 1914 году он написал одному своему товарищу о положении большевиков в России. В этом письме чувствуется, что его страсть к внутрипартийной борьбе еще больше усиливалась от того, что он не мог принимать в этой борьбе непосредственного участия. Однако его моральное состояние, похоже, было хорошим, да и настроение тоже. «Целую тебя в нос, по-эскимосски. Черт меня дери. Скучаю без тебя чертовски. Скучаю – клянусь собакой! Не с кем мне, не с кем по душам поболтать…»[107].
В феврале 1915 года Сталин отправился в село Монастырское[108], чтобы встретиться там со Спандаряном. Он написал при этом находящемуся в Швейцарии Ленину письмо и раскритиковал в нем Кропоткина, Плеханова и западную социал-демократию: «Мой привет Вам, дорогой Ильич, горячий-горячий привет! Привет Зиновьеву, привет Надежде Константиновне! Как живете, как здоровье? Я живу, как раньше, хлеб жую, доживаю половину срока. Скучновато, да ничего не поделаешь. А как Ваши дела-делишки? У Вас-то, должно быть, веселее… Читал я недавно статьи Кропоткина – старый дурак, совсем из ума выжил. Читал также статейку Плеханова в “Речи” – старая неисправимая болтунья-баба! Эхма… А ликвидаторы с их депутатами – агентами вольно-экономического общества? Бить их некому, черт меня дери! Неужели так и останутся они безнаказанными?! Обрадуйте нас и сообщите, что в скором времени появится орган, где их будут хлестать по роже, да порядком, да без устали. […] Ваш Коба. P. S. Тимофей просит передать его кислый привет Геду, Самба и Вандервельду на славных, хе-хе, постах министров»[109].
![](https://storage.yandexcloud.net/wr4img/473564_i_002.png)
Отрывок из письма Сталина Ленину, написанного в феврале 1915 года
Агрессивный и деспотичный характер Сталина наглядно проявился во время этой ссылки, когда трудности и лишения, казалось, еще больше ожесточили его: это видно по его представлению о том, каким образом следует бороться с теми, кто не разделяет его политических взглядов. Спандарян, вместе с которым он писал это письмо, поддерживал, по всей видимости, его воззрения.
В этот тяжкий период жизни Сталина с ним чаще всего обменивались посланиями Аллилуевы. Они помогали ему, чем могли: писали письма и присылали вещи. Сергей Аллилуев также переправил ему деньги, полученные из партийной кассы взаимопомощи. От их переписки сохранилось только одно письмо, которое Сталин написал Ольге Аллилуевой 20 ноября 1915 года. «Очень-очень Вам благодарен, глубокоуважаемая Ольга Евгеньевна, за Ваши добрые и чистые чувства ко мне. Никогда не забуду Вашего заботливого отношения ко мне! Жду момента, когда я освобожусь из ссылки и, приехав в Петербург, лично поблагодарю Вас, а также Сергея за все. Ведь мне остается всего-навсего два года. Посылку получил. Благодарю. Прошу только об одном – не тратиться больше на меня: Вам деньги самим нужны. Я буду доволен и тем, если время от времени будете присылать открытые письма с видами природы и прочее. В этом проклятом крае природа скудна до безобразия: летом река, зимой снег, это все, что дает здесь природа, и я до глупости истосковался по видам природы хотя бы на бумаге. Мой привет ребятам и девицам. Желаю им всего-всего хорошего. Я живу, как раньше. Чувствую себя хорошо. Здоров вполне, должно быть, привык к здешней природе. А природа у нас суровая: недели три назад мороз дошел до 45 градусов. До следующего письма. Уважающий Вас Иосиф»[110].
Время шло, Сталин новых статей больше не писал. На его вышеупомянутую статью никто никак не отреагировал. Двадцать пятого февраля 1916 года в письме, направленном в большевистский центр за границей и доставленном при помощи Инессы Арманд, Сталин поинтересовался, какова судьба этой статьи. Письмо было адресовано некой мадемуазель Эмили Мегрос с просьбой передать его госпоже Поповой, проживающей в городке Лютри, расположенном неподалеку от Лозанны. «Кстати, напиши мне, пожалуйста, какова судьба статьи К. Сталина “о культурно-национальной автономии”, вышла ли она в печать, а может быть, и затерялась где-нибудь? Больше года добиваюсь и ничего не могу узнать. Пошли мне открытку с весточкой о статье. […] Твой Иосиф»[111].
![](https://storage.yandexcloud.net/wr4img/473564_i_003.png)
Отрывок из письма Сталина Ольге Аллилуевой, написанного в ноябре 1915 года
Эта статья, по-видимому, и в самом деле где-то затерялась: она так никогда и не была опубликована.
Четырнадцатого декабря 1916 года Сталин был отправлен по этапу в Красноярск: заключенных стали призывать в армию. Однако его там освободили от воинской повинности по причине того, что его левая рука плохо сгибалась и разгибалась в локтевом суставе. Двадцатого февраля он покинул Красноярск и направился в Ачинск: ему разрешили жить там до окончания срока ссылки.
Этот городишко (в 1938 году в нем создадут музей, посвященный сибирской ссылке Сталина) находился на Транссибирской железнодорожной магистрали, и из него можно было доехать на скором поезде до Петрограда за четверо суток. Лев Каменев и его жена Ольга тоже жили там в качестве ссыльных, и Сталин частенько захаживал к ним во время своего пребывания в этом городе. На устраиваемых ими вечеринках он обычно помалкивал и почти не вмешивался в разговор. Если же он все-таки вмешивался, Каменев его тут же с презрительным видом перебивал, в результате чего Сталин еще больше замыкался в себе и курил свою трубку, не открывая больше рта[112]. Ленин по-прежнему замышлял устроить Сталину и Свердлову побег и даже провел по этому поводу в начале 1917 года заседание Центрального Комитета партии. Чуть раньше он прислал Сталину 120 рублей[113].
Однако случилось так, что в России – без реального участия большевиков и даже неожиданно для них – в феврале 1917 года началась революция. Началась она с массовых волнений в Петрограде, вызванных войной и сопряженными с нею лишениями. Столицу потрясли демонстрации и забастовки. Солдаты отказались стрелять в толпу. Царь отрекся от престола, и 2 марта к власти пришло Временное правительство, созданное под эгидой Государственной Думы и возглавляемое князем Львовым. Политические ссыльные начали возвращаться домой. Восьмого марта Сталин, Каменев и другие ссыльные, отправив приветственную телеграмму Ленину, сели на поезд, направляющийся в Красноярск. Во время этой поездки их приветствовали на вокзалах толпы ликующих людей, которые распевали «Марсельезу». Поезд прибыл в столицу 12 марта.
Вот таким образом Сталин начал занимать свое место в Истории.