Иберийские дилеммы

В то время как вся Европа была охвачена революциями, на Пиренейском полуострове бушевали династические гражданские войны. На первый взгляд противоречия были идеологическими: как и в других местах, там противостояли ультраконсервативные клерикалы, умеренные конституционные либералы и более радикальные демократы. Однако по сути политика Испании и Португалии в 1830-е — 1840-е гг. имела больше общего с Войной Алой и Белой розы. С точки зрения банкира, нет ничего априори плохого в гражданской войне, которая ведется в чужой стране. Как и в любых войнах, гражданским войнам требуются деньги, а если к тому же внутренняя система налогообложения находится в беспорядке, деньги приходится занимать. Хотя Ротшильды были осторожнее других банкиров, они выразили и готовность, и желание ссудить деньги любой стороне, которая, по их мнению, одержит победу — как в Португалии, так и в Испании. Их главной заботой на первом этапе участия было не допустить втягивания в конфликт других держав. Ротшильды давно боялись общеевропейской войны как страшного сна. К счастью для них, до общеевропейской войны дело не дошло, хотя косвенно в дела Пиренейского полуострова стремились вмешиваться и Великобритания, и Франция, и Австрия. Настоящей проблемой можно считать то, что в отсутствие решительной зарубежной интервенции гражданская война на полуострове никак не завершалась. Следовательно, в конце 1830-х гг. проценты по займам, взятым всего несколько лет назад, уже не выплачивались. В результате испанские и португальские облигации в 1830-е гг. играли на рынке облигаций ту же роль, что и латиноамериканские облигации в 1820-е гг.: Джеймс недвусмысленно (и неоднократно) называл их «мусором».

Совпадение не случайно. Более ранние события в Латинской Америке не только ускорили возвращение в Европу закоренелых смутьянов вроде дома Педру; они также в целом ослабили финансовые системы Португалии и Испании, которые сильно зависели от доходов, получаемых с заокеанских владений. Таким образом, Португалия и Испания были не просто политически нестабильны; во многом то же самое можно было сказать и о Франции, где после 1830 г. казалась возможной такая же династическая междоусобица. Проблема Пиренейского полуострова заключалась в хронической национальной несостоятельности. Получить прибыль в двух странах, которые то и дело балансировали на грани банкротства, оказалось не так легко, как вначале думали самые оптимистически настроенные Ротшильды.

Из двух историй менее сложной является португальская; кроме того, она оказалась менее выгодной. Как мы помним, в 1820-е гг. Натан вкладывал средства в Португалию и ее «дочернюю» Бразилию, устроив для обеих стран займы; он не беспокоился, зная, что там — традиционная сфера интересов Великобритании. Попутно он, сам того не подозревая, ссужал деньги обоим участникам будущей гражданской войны: Мигелу, чей переворот он поддержал в 1828 г., и его брату Педру, бразильскому императору и отцу Марии II, королевы Португалии, свергнутой Мигелом. В апреле 1831 г. Педру вынужден был отречься от бразильского престола в пользу своего сына; он сразу же отплыл во Францию, намереваясь посадить свою дочь на португальский престол. По не вполне понятным причинам французские либералы (и некоторые британские виги) решили, что Педру — родственная душа, что отводило Мигелу роль португальского Карла X. Таким образом, Педру без труда получил деньги в Париже и армию в Лондоне и в июле 1832 г. смог захватить власть в Порту. Однако в отсутствие народной поддержки ему удалось одержать верх над Мигелом лишь в мае 1834 г. Главным образом, победы он добился благодаря помощи, полученной от английского капитана Чарльза Нейпира. Через четыре месяца Педру скончался; он прожил ровно столько, чтобы восстановить на престоле свою дочь.

Однако на том политические трудности Португалии не закончились. Найти Марии подходящего мужа оказалось труднее, чем ожидалось, когда ее первый консорт, герцог Лейхтенбергский, умер через четыре месяца после свадьбы, а его преемника — Фердинанда Саксен-Кобургского, племянника короля Бельгии, — нашли только в 1836 г. Что еще серьезнее, сторонники Марии вскоре раскололись на две соперничающие фракции: умеренных «чартистов» (сторонники конституции 1826 г.) и более радикальных «сентябристов», которые мечтали вернуть более либеральную конституцию 1822 г. Вскоре после брака Марии и Фердинанда последняя фракция захватила власть насильственным путем. Чартисты попытались сделать то же самое в 1837 г. и добились успеха пять лет спустя. В 1846 г. произошла еще одна революция, вызвавшая на следующий год англо-испанскую интервенцию.

Ротшильды наблюдали за гражданской войной в Португалии со смешанными чувствами. Им не хотелось упускать новое выгодное дело, но они беспокоились из-за возможной эскалации конфликта. К 1832 г. Джеймс начал в виде пробы принимать участие в операциях испанского финансиста Хуана Альвареса Мендисабаля, который годом ранее разместил в Париже заем на 2 млн ф. ст. для Педру. Это была азартная игра: хотя Педру негласно поддерживали и Великобритания, и Франция, нельзя было списывать со счетов и Мигела, которого поддерживала Австрия. Более того, Мигелу в том же году удалось договориться в Париже о займе в 40 млн франков. Вот почему Джеймс с самого начала испытывал такой пессимизм по отношению к «португальскому мусору». Он считал, что только гарантии со стороны Великобритании и Франции способны превратить португальский заем в «выгодное дело»; однако проницательный Палмерстон таких гарантий не давал. Поэтому вполне разумно предположить, что в 1835 г., когда Джеймс и Натан разместили заем в 4 млн ф. ст. для восстановленной в правах Марии II, они сознательно торговали тем, что в наше время называют «мусорными облигациями». Хотя Педру умер, а Мигел находился в ссылке, вероятность того, что Португалия будет и дальше выплачивать проценты по этим облигациям, была низкой. Тех, кто покупал эти облигации, Джеймс считал, мягко говоря, наивными людьми. «У нас есть множество ослов, которые покупают это дерьмо», — откровенно сообщал он Натану в начале апреля. Трехпроцентные облигации, которые Ротшильды выпустили по 67,5, какое-то время пользовались спросом, но через несколько месяцев они резко упали в цене, так как обстановка в Лиссабоне по-прежнему была нестабильной. За год облигации упали до 55, а к 1839 г. они шли всего по 25. Позже Джеймс объяснял, почему Ротшильды все же приняли участие в выпуске этих облигаций: они были «единственной вещью, на которой можно играть и спекулировать, ибо что можно получить на французской ренте? Ничего. Поэтому сейчас мир спекулирует этим мусором. Можно вести с ними азартную игру, но держать их у себя нельзя». Иными словами, эти высокодоходные облигации никогда всерьез не рассматривались в качестве активов для долгосрочных инвестиций. Они были чисто спекулятивными.

Трудность при продаже «мусора» заключается в том, что, когда прекращается выплата процентов, некоторые наивные инвесторы — или неудачливые спекулянты — неизбежно останутся с большими пакетами на руках; едва ли такие неудачники сохраняют высокое мнение о первоначальном продавце. Ради спасения своей репутации и, следовательно, своей способности успешно размещать облигации в будущем Ротшильды были заинтересованы в том, чтобы Португалия избежала дефолта. Уже в марте 1835 г. Джеймс испуганно предлагал, чтобы Ротшильды «послали кого-нибудь туда [в Лиссабон] за два месяца до срока выплаты процентов, чтобы помочь правительству. Мы слишком глубоко завязли в этом деле, чтобы не оказать им посильную помощь». В мае стало очевидно: даже после смены министра финансов в стране не хватит наличных денег, чтобы выплатить причитающиеся годовые проценты. «По-моему, платить проценты придется нам, — мрачно заключал Джеймс. Однако недостатком такого шага было то, что держатели облигаций могли „привыкнуть к мысли, что вам [всегда] придется протягивать руку помощи и в конце концов вам уже не удастся отступить“».

Однако, как оказалось, предложение Натана выдать 1 млн фунтов авансом было отвергнуто в пользу более щедрого предложения Гольдшмидта, после чего Лондонский и Парижский дома Ротшильдов в отместку начали продавать португальские облигации. «Сейчас нам не с руки поддерживать рынок, поскольку в португальские дела вмешались другие, — злорадствовал Лайонел, сидя у смертного одра отца во Франкфурте. — Мы можем скупать неликвид по сниженной цене, учитывая лишь нашу собственную прибыль». Джеймс был вне себя, узнав о поведении португальского правительства: «Жалкий португальский министр хочет перегрызть горло собственному кредиту, чтобы невозможно было хотя бы с какой-то уверенностью объявить, что проценты будут выплачены, поэтому он притворяется, будто хочет перенести остаток на следующий год». «От ваших португальцев у меня поднялась температура, — писал он в Лондон в декабре 1836 г. — Еще никогда в жизни я так не расстраивался. Эти люди — самые отъявленные отбросы общества». Теперь он считал своей единственной целью «убедить публику в том, что они… определенно решили покончить с кредитом и что мы, с нашей стороны, делаем все, что в наших силах, чтобы этому помешать». «Мы должны выйти из этого дерьма как можно скорее, — повторял он на следующий день, — потому что здесь мы имеем дело с крайне недостойными людьми и с министром, который спекулирует на страданиях своей родины».

Однако, когда та же проблема возникла в 1837 г., у Лайонела не оставалось иного выхода, кроме как снова предложить выручить правительство: в конце концов, облигации, по которым подходил срок выплаты процентов, два года назад выпустили сами Ротшильды. И Джеймс понимал, что у них единственный выход — еще один краткосрочный заем. Тем более после женитьбы Фердинанда на Марии на сцену вышли старые друзья Ротшильдов, Саксен-Кобурги. В 1837 г. стратегия Ротшильдов заключалась в том, чтобы сделать Лиссабону еще одну, последнюю, инъекцию наличными, «чтобы никто не мог сказать, что Ротшильды не платят по кредиту», а затем выйти из игры. Даже эта попытка минимизации ущерба не имела успеха, что привело к долгому и в высшей степени неприятному судебному разбирательству с правительством Португалии[119]. Лайонел стремился логически обосновать случившееся: пусть португальские облигации упали с 75 до 25, но «наше имя еще не потеряно». Его дядю такие доводы не убеждали. «Не желаю больше тратить деньги на этот мусор», — примерно таким было его последнее слово на тему Португалии. Последующие попытки заинтересовать Ротшильдов португальскими финансами всякий раз наталкивались на твердый отказ. И конкуренты не позволяли им забыть о фиаско. В 1846 г., когда за займом обратились к Бэрингам, один из партнеров настоятельно не советовал участвовать в займе на том основании, что «португальский кредит запятнан из-за ненадлежащего управления им евреями и спекулянтами… и отношение к нему нежелательно для любого банкирского дома, который желает оставаться на хорошем счету».

В политическом смысле Испания не очень отличалась от своей соседки, хотя в экономическом смысле она могла предложить больше, чем Португалия. И в этой стране в основе конфликта лежали династические разногласия. Применим ли в Испании салический закон — правило престолонаследия, по которому предпочтение отдавалось мужской линии? Если да, то законным наследником Фердинанда VII считался его брат Карлос. По мнению других, трон следовало передать его единственному ребенку, Изабелле, рожденной в 1830 г. С формальной точки зрения позиция Изабеллы была сильнее: хотя салический закон приняли в 1713 г., в 1789 г. Карлос IV ограничил его, хотя и тайно, подписав так называемую Прагматическую санкцию. Фердинанд из предосторожности решил предать дело огласке за пять месяцев до рождения дочери. С другой стороны, в 1832 г., когда он заболел, стало очевидно, что его брату Карлосу хватит силы (если не прав), чтобы оспорить правомерность притязаний Изабеллы; он вынудил свою мать Марию-Кристину временно приостановить действие Прагматической санкции. После неожиданного выздоровления Фердинанда Карлос вынужден был бежать в Португалию, но гражданская война стала неизбежной. В сентябре 1833 г., когда король неожиданно умер, Карлос объявил, что не собирается признавать регентство Марии-Кристины; через десять месяцев, вернувшись в Испанию, он начал собирать вокруг себя сторонников. Как и в Португалии, династический спор имел идеологическую окраску: Карлос был испанским домом Мигелом, реакционным «злым дядей», в то время как его невестка Кристина (после первоначального заигрывания с реформаторами абсолютизма в лице Сеа Бермудеса) объединилась с «умеренными» либералами вроде Мартинеса де ла Росы и тем самым получила временную поддержку со стороны более «прогрессивных» демократов, которые грезили о революции 1820 г. Кроме того, война имела и религиозную подоплеку: хотя сторонники Карла были сильнее всего в Наварре и Стране Басков, Изабелла больше импонировала бюрократам в Мадриде и финансистам в главных коммерческих центрах страны.

Для того чтобы предложить помощь правительству молодой королевы, имелись четыре причины. Как и в случае с Португалией, можно было получить прибыль за короткий срок, продавая новые, высокодоходные облигации инвесторам, которым надоели «скучные», предсказуемые консоли и рентные бумаги; но, разумеется, такие облигации можно было с такой же легкостью выпустить для дона Карлоса. Решение поддержать Изабеллу отчасти было дипломатическим. Четверной союз 1834 г. между Великобританией, Португалией, Испанией и (позже) Францией как будто требовал недвусмысленной зарубежной поддержки для режима Изабеллы со стороны двух держав, которые по традиции оказывали наибольшее влияние на Пиренейском полуострове. Однако еще важнее, что Испания (в отличие от Португалии) обладала активами особого рода, которые оказались весьма привлекательным обеспечением для любых займов, чтобы Ротшильды им заинтересовались. Речь идет о ртутном месторождении Альмаден к западу от Сьюдад-Реаль. В то время Альмаден был почти единственным (одним из двух главных) источником ртути в мире. На протяжении трех с лишним столетий ртутные копи играли центральную роль в международной денежной системе благодаря применению ртути для обогащения латиноамериканских серебра и золота. Уже один этот фактор делал ртутное месторождение привлекательным для банкиров. Но самым важным было то, что по традиции испанское правительство продавало права на разработку копей и на продажу продукции частным компаниям. Так, в XVI в. ртутные копи были отданы в залог аугсбургскому банку Фуггеров. Естественно, на протяжении почти всей гражданской войны месторождение охранялось войсками Изабеллы. Наконец, несмотря на резкое сокращение своих американских владений, Испания по-прежнему поддерживала выгодные для нее торговые связи с оставшимися колониями, особенно с Кубой и Филиппинами. Куба также представляла интерес для Ротшильдов благодаря ее важному месту в торговле табаком.

С другой стороны, любым финансовым операциям с Испанией сопутствовали три трудности. Первой и самой главной была неразбериха, порожденная длительной и безрезультатной гражданской войной. Лишь в 1839 г. — через полгода после смерти Фердинанда — сторонники Карлоса были наконец побеждены. В тот период в Мадриде неоднократно менялось правительство: верх поочередно одерживали «умеренные» и «прогрессисты» (как эти фракции называли себя позже). Последние стояли на антиклерикальных позициях и требовали предоставить больше прав парламенту. Еще больше дело осложнялось из-за роста политического влияния ведущих полководцев. Один из них, генерал Бальдомеро Эспартеро, которого поддерживали «прогрессисты», всего через год после того, как он привел партию Марии-Кристины к победе, заставил ее отречься от престола. В свою очередь, Эспартеро свергли в 1843 г., годом позже заменив его соперником, генералом Нарваэсом, который председательствовал в течение десяти лет гегемонии «умеренных» до еще одной революции в 1854 г.

Второй довод против помощи этой нестабильной стране представляли облигации, выпущенные при либеральном режиме 1820-х гг., так называемые «кортесы», то есть парламентские облигации, которые король Фердинанд после подавления революции отказался оплачивать в срок. По закону, принятому в 1831 г., выплата процентов по этим облигациям официально «откладывалась» на 40 лет, что служило слабым утешением для инвесторов, которые их приобрели. Английские держатели облигаций-«кортесов» выступали против новых выпусков испанских ценных бумаг на Лондонской фондовой бирже до тех пор, пока не договорятся о более выгодных условиях. Дальнейшие события показали, как трудно было восстановить международное доверие к Испании, когда воспоминания о дефолте были еще свежи. Наконец, так называемые «северные дворы», то есть Австрия, Россия и Пруссия, поддерживали дона Карлоса активнее, чем Мигела. Хотя Меттерних не мог угрожать прямым военным вмешательством, он все же способен был оказать значительное дипломатическое влияние на события в Испании.

Учитывая все эти факторы, вначале Ротшильды не хотели действовать в Испании в одиночку. Уже в декабре 1830 г. Джеймс и Натан вошли в своего рода «спящее» товарищество (за 2,5 % комиссии с продаж) с компанией, которая в том году брала в аренду месторождение в Альмадене. Предполагалось, что это станет первым шагом к более серьезному вмешательству. «Когда настанет такое время, что правительство захочет сдать его в аренду, — писал Джеймс брату, — ты будешь в нужном месте и точно узнаешь, кто все клиенты, сколько можно продать, и тогда тебе будет гораздо легче сделать предложение на всю сумму». Как оказалось, Джеймс был сторонником более сомнительного варианта: он предлагал Ротшильдам разделить все испанские финансовые операции с консорциумом парижских банкиров, возглавляемым испанцем Агвадо. Это обеспечивало необходимый камуфляж для спекулятивных операций существующими испанскими ценными бумагами (так как облигации-«кортесы» по-прежнему продавались, хотя и упали до 30); но сделка лишала Ротшильдов свободы маневра, поскольку обязывала обсуждать новые операции с испанским правительством. К лету 1833 г., когда крупная операция с табаком зашла в тупик, Лайонел считал договор с Агвадо и его партнерами скорее обузой, чем помощью.

Споры из-за того, увеличить или уменьшить участие в испанских делах, вызывали в семье больше разногласий, чем любой другой вопрос, какой приходилось обсуждать Ротшильдам до 1848 г. Не будет большим преувеличением сказать, что споры угрожали разрушить партнерство между пятью домами. Очевидно, Натан стремился играть более крупную и независимую роль в испанских финансах. Его позицию последовательно поддерживал его племянник Ансельм, а также — хотя и не так последовательно — Лайонел. Джеймс без конца колебался. Он то представлял все преимущества такого шага, а на следующий день видел в нем одни лишь риски: «В этой стране можно получить большую прибыль, но, с другой стороны, можно… потерять репутацию» — вот слова, которые Джеймс повторял в течение 1830-х гг. «Вам известно, милый папочка, каков он [Джеймс], — раздраженно писал Лайонел. — Только что он за, а в следующую минуту — уже против операции». В отличие от собственного сына Соломон в целом был против прямого — точнее, открытого — участия, главным образом из-за сильного давления, которому его подвергал Меттерних. Но и Соломон колебался. «Будьте так добры и прочтите письма дяди Соломона, — язвительно просил Лайонел отца в марте 1834 г., — в первом он за Испанию, во втором против, в третьем за».

Похоже, изначально Натан стремился заключить нечто вроде договора на старые «кортесы» в качестве прелюдии к новому испанскому займу. Однако все испанские участники переговоров, с которыми имели дело Ротшильды, тщательно избегали взятия на себя каких-либо обязательств по данному вопросу. После особенно сложных и длительных переговоров Натан решил не обращать внимания на предостережения Меттерниха, австрийского посла Аппоньи, российского посла Поццо и трех французских министров (Бройля, Риньи и Сульта) — все они настоятельно рекомендовали Ротшильдам не связываться с Испанией[120]. Несмотря на оговорки Джеймса и Лайонела, которые по-прежнему настаивали по крайней мере на совместной и желательно анонимной операции с парижским консорциумом, 18 апреля Натан в одностороннем порядке предложил выдать испанскому правительству заем в 15 млн франков, чтобы оно могло в конце июня выплатить проценты по неотсроченным облигациям. Он так и не получил прочной гарантии со стороны Мадрида, что облигации-«кортесы» будут ревальвированы; пришлось довольствоваться пустым обещанием, что вопрос будет поднят на заседании парламента. Не получил он и никакого обеспечения под свою ссуду, когда 7 июня в Париже был подписан договор с послом Испании и представителем Банка Сан-Фернандо. Как язвительно заметил герцог Веллингтон, настроенный в пользу Карлоса, Ротшильды теперь поистине «в лодке»; и, как предсказывали Меттерних и другие, «лодка» почти сразу же пошла ко дну. Учитывая печально известную череду дефолтов Испании, неудивительно, что решение Натана принять участие в испанских финансах вызвало сатирические комментарии. На двух карикатурах Натан изображается в виде «еврея-пирожника», который стоит у своей любимой колонны и продает рисовые пироги с надписью «Заем» (см. ил. 13.1 и 13.2). «Кому кусочек? Кому кусочек?» — гласит надпись на первой карикатуре. «Горячие! Свежие! Не обожгите пальцы! Пирогов много, но таких, как у меня, больше нет!» Из кармана торчит вексель с надписью «Испания». На второй карикатуре «пирожник» стоит с лотком под мышкой. Пироги распроданы. «Рисовые пироги разошлись прекрасно — надеюсь, они понравятся моим покупателям — я испеку еще».

13.1. Неизвестный автор. № 1. Политика Сити — еврей-пирожник: кому кусочек? (1834 или 1835)

Понять, почему Натан так поступил, непросто. Возможно, его (вместе с Ансельмом) успокоило заявление Четверного союза о том, что опасность гражданской войны ослабеет, хотя ничто не указывает на какие-либо официальные шаги в том направлении со стороны Палмерстона; наоборот, представитель Палмерстона в Мадриде, Чарльз Вильерс, возмущенно обвинял Натана в том, что он «погубил» испанское правительство «невыгодными условиями». Скорее всего, Натан хотел опередить таких конкурентов, как Томас Уилсон или Агвадо, и утвердиться самому (или утвердить Джеймса) на роль «придворного банкира» Марии-Кристины, предвидя крупный новый заем и реструктуризацию после того, как, наконец, соберутся кортесы. Очевидно, он собирался конвертировать старые облигации-«кортесы»; возможно, он также надеялся на краткосрочную спекулятивную прибыль, решив, что объявление о займе, предоставленном Ротшильдами, вызовет резкий рост котировок. Один (судя по всему, враждебно настроенный) австрийский дипломат вспоминает, как Натан говорил: «Я должен предоставить его [заем], потому что, если этого не сделаю я, это сделает кто-нибудь другой». Каким бы ни был его мотив, заем оказался безрассудным шагом, не характерным для Натана. Как и предвидели Джеймс, Лайонел и Ансельм, другие французские банки тут же подали на Джеймса в суд на том основании, что Натан действовал без соответствующего подхода к договору консорциума. Только предложив Агвадо новый договор, по которому будущий заем предлагалось разделить, Джеймс сумел избежать дорогостоящего поражения в суде. Кроме того, обещание испанского правительства представить вопрос об облигациях, платеж по которым был отсрочен, на заседании нового парламента не удовлетворило Комитет Лондонской фондовой биржи. И в Париже замысел Натана не убедил рынки: в конце июня испанские облигации резко упали в цене. Что еще хуже, как только были выплачены 15 млн франков, в Мадриде назначили нового министра финансов, который через месяц отказался исполнять договорные обязательства, утверждая, будто Ротшильды обещали ссудить сумму вдвое больше; и о таком исходе Натана тоже предупреждали заранее.

13.2. Неизвестный автор. № 2. Политика Сити — еврей-пирожник. Рисовые пироги разошлись прекрасно (1834 или 1835)

Наверняка неизвестно, почему министр Торено, о котором идет речь, стал, по выражению Джеймса, «врагом». Отчасти он реагировал на давление изнутри — его призывали иметь дело с испанскими банкирами вроде Ардуина, с которым он договорился об альтернативном займе в размере 4 млн ф. ст.; что еще важнее, Торено настаивал на резком «сокращении» существующего испанского государственного долга — на реструктуризации, которая понизила бы номинал испанских облигаций на 75 %. Последний шаг Ротшильды приравняли к «заявлению о неплатежеспособности». Еще больше усугубило ситуацию то, что назначение Торено совпало с возвращением в Испанию дона Карлоса и эпидемией холеры в Мадриде. После того как Аппоньи, посол Австрии в Париже, обнародовал страшные прогнозы того, чем может кончиться вмешательство Франции, выступавшей против Карлоса, цена испанских облигаций рухнула, вызвав ряд самоубийств и угроз убийства на Парижской бирже. Хотя Ротшильды принимали участие в продаже, они не могли рисковать полномасштабной финансовой «войной» с Торено. Они понимали, что для них самое главное — вернуть как можно больше из 15 млн франков Натана, пусть даже в виде «этих вонючих [облигаций], с которыми он обанкротится». Как выразился

Джеймс, последовала «полная неразбериха». Происходящее очень четко высветило границы финансовой власти Ротшильдов, которым противостояло правительство, не боявшееся международного рынка облигаций. «Я хочу, чтобы вы объявили одно: что мы получим назад свои деньги, а больше я от вас ничего не прошу», — умолял Джеймс представителя Испании. «Мой срок окончился, — отвечал последний. — Меня отзывают». Тщетно Джеймс обращался к послу, к французскому правительству и к самому Торено. «Мой милый Натан, — заявил Торено, намекая на главную слабость Ротшильдов, — у нас нет армии, чтобы заставлять правительство делать то, чего оно делать не хочет».

Помимо всего прочего, Ротшильдам всегда недоставало непосредственных сведений об испанских делах: никто из них не посещал Мадрид, и до июля у них там не было преданного служащего, работавшего на полную ставку. Это объясняет, почему в августе

1834 г. решено было послать туда Лайонела (в сопровождении юриста Адольфа Кремьё), чтобы заключить с Торено своего рода личное соглашение. Искусство молодого человека в ведении переговоров произвело сильное впечатление на посла Великобритании; однако, судя по переписке Ротшильдов, Торено удалось убедить Лайонела в том, что предоставление Испании полномасштабного займа — единственный способ избежать полного банкротства и прихода к власти республиканского правительства. Согласился один Ансельм. Джеймсу и Натану к тому времени хотелось одного: вернуть деньги, одолженные предшественнику Торено. В январе 1835 г. они нехотя согласились взять на 15 млн франков долю в новом займе, который должен был разместить Ардуин. Позже Соломон оценивал понесенные ими убытки в размере 1,6 млн франков.

Однако на переговорах Лайонел добился от Торено уступки, которая позже оказалась более важной. Во время его пребывания в Мадриде заканчивался очередной контракт на Альмаденское месторождение. Как нам известно, месторождение очень интересовало Ротшильдов. В 1834 г. они задумались над тем, как укрепить свой контроль над испанским рынком ртути. Более того, Лайонел предлагал сделать ртутные копи залогом за заем в 15 млн франков. Чтобы заключить договор аренды, он предложил более высокую цену, чем четыре компании-конкурента. Он подкупил Торено и королеву и предложил по новому договору выплатить на 5 % больше, чем предлагал ближайший конкурент. На следующий год переговоры возобновились: Ротшильды стремились выторговать для себя еще более выгодные условия. Это стало началом долгого и взаимовыгодного сотрудничества. По собственным оценкам Ротшильдов, в 1835 г. Альмаденское месторождение давало 16–18 тысяч центнеров ртути в год. По договору 1835 г. они платили правительству гораздо больше (54,5 песеты, или 2,18 ф. ст. за центнер), чем по предыдущему договору (37 песет). Однако в 1835 г. они получили право перепродавать ртуть. В Лондоне они продавали ее за 76–80 песет, а расположенным в Мексике заводам по аффинажу серебра — за целых 150 песет за центнер. В пересчете на фунты стерлингов их прибыль составляла по меньшей мере 13 тысяч ф. ст. в год и была бы еще больше, если бы удалось увеличить выпуск продукции без понижения цен. Когда в 1838 г. выпуск продукции увеличился, ежегодный доход Ротшильдов от ртутных копей вырос до 32 тысяч ф. ст., хотя такой уровень производства оказался неустойчивым. Это более чем на 13 % увеличило общий чистый доход от ртутных копей и не менее чем на 38 % увеличило прибыль Лондонского дома (хотя половина уходила Парижскому дому). К 1840-м гг. Джеймс рассчитывал получать от Альмадена 20 %.

Приобретение прав на ртуть знаменовало собой радикальную смену курса. Отныне вместо того, чтобы размещать испанские облигации против в конечном счете ничего не стоящих ценных бумаг, Ротшильды финансировали хронически ненадежное правительство этой страны, предоставляя ему сравнительно краткосрочные займы за счет тех гонораров, которые им приходилось платить за альмаденскую ртуть. Позже такие же займы предоставлялись под медь и кубинский табак. Для государств с нестабильной обстановкой товары оказались лучшим видом обеспечения займов. Гейне в «Романсеро» шутил, что Мендисабаль (ставший министром финансов в 1835 г.) заложил «…все перлы / Для покрытья дефицита / В государственных финансах». Позже «В Тюильри, в дворцовых залах / Вновь на свет они явились / И сверкали там на шее / Баронессы Соломон». Современники, скорее всего, отождествляли «перлы» с Альмаденским месторождением.

Возможно, испанские власти надеялись, что после операции с ртутью Ротшильды предоставят Испании полномасштабный заем. Но их ждало горькое разочарование. Правда, к весне 1835 г., после успеха займа Ардуина, Джеймс испытывал больше оптимизма в связи с Испанией. Однако его надежды не оправдались, так как казалось, что сторонники Карлоса одерживают верх. Главным вопросом оставалось то, вмешается ли какая-нибудь иностранная держава, чтобы решить исход гражданской войны. Такая опасность существовала всегда. Франция проводила интервенцию в Испанию всего десять лет назад; на волне революции 1830 г. предпринимались и безуспешные либеральные экспедиции. Кроме того, представители Четверного союза туманно намекали на некие возможные действия Великобритании в защиту режима Марии-Кристины (при условии, что виги останутся у власти). Однако лишь после того, как финансовые замыслы Торено потерпели крушение, Натан стал поддерживать идею военной интервенции, как и Лайонел. Джеймс, призванный в Лондон для обсуждения следующего шага, снова колебался. Опыт начала 1830-х гг. заставлял его подозревать более воинствующих французских политиков; он склонен был поддержать Луи-Филиппа, который высказывался резко против планов интервенции Тьера. С другой стороны, ему трудно было возражать старшему брату по испанскому вопросу. Поэтому в конце концов он тоже поддержал интервенцию. Их брат Соломон, который с самого начала сомневался в целесообразности дел с Испанией, наоборот, энергично возражал против доводов Натана в пользу интервенции, в конечном счете отмежевавшись от братьев в переписке с Меттернихом.

Меттерних постоянно был в курсе действий Натана через временно исполняющего обязанности дипломатического представителя в Лондоне Хуммелауэра и младшего чиновника по фамилии Кирхнер, который предположительно помогал Натану с его консульскими обязанностями. Поэтому он знал, что Натан высказывается в пользу британской интервенции; более того, Натан, судя по всему, открыто в том признавался послу Австрии Эстерхази. Чтобы избежать обвинения в соучастии, Соломону поэтому пришлось написать одно из самых необычайных писем. Оно адресовано его старшему клерку в Вене, Леопольду фон Вертхаймштайну, но явно предназначено для Меттерниха. Вначале Соломон утверждал, что крах испанских облигаций после назначения Торено министром финансов был сфабрикован Ротшильдами как «месть» Торено за те убытки, которые он им причинил. Согласно приложенным Соломоном отчетам, Натан продал не меньше чем на 2 млн ф. ст. испанских облигаций, погубив репутацию Торено и доказав, что Ротшильды отныне «закоренелые враги Испании». Кроме того, Соломон и Джеймс отправились к Талейрану, Гизо, Бройлю и самому Луи-Филиппу, чтобы объявить, «что кредит Франции пойдет к дьяволу, если они вмешаются, и что им придется столкнуться со второй и третьей революциями». Поэтому не возникало и вопроса о том, чтобы Ротшильды ссудили Испании еще «хотя бы один фартинг». Как будто желая убедить Меттерниха в своей искренности, Соломон завершает свое письмо, осыпая оскорблениями Натана. «Мой брат, Натан Майер, — писал он, — один из способнейших людей в том, что касается денежных средств и движения цен, но в других вопросах он лишен особой сообразительности… В политике он дитя… [и] считает, что великие державы будут рады интервенции… В вопросах, не связанных с биржей, [он] не особенно умен; он крайне компетентен в своей конторе, но вне ее, между нами, он едва может написать собственное имя. Однако этот мой брат настолько недоволен Испанией, что едва может сдерживаться, как и все мы, только он больше всех, потому что он помнит, что предоставил испанцам заем в 15 млн франков, не посоветовавшись ни с кем из своих партнеров».

Это было еще не все. Далее Соломон предполагал, что ошибка Натана ставит под угрозу будущее сотрудничества братьев:

«Лично я еще не знаю, когда мы, братья, встретимся; посмотрим, вызовет ли раскол дело с испанским займом. Мне шестьдесят, моему брату из Франкфурта шестьдесят два; у меня только двое детей, и, если я буду жить очень умеренно, я смогу прожить на проценты со своего капитала; к счастью, мне нужно обеспечивать только сына, поскольку моя Бетти так же богата, как ее отец. Я не говорю, что собираюсь отойти от дел, я стремлюсь лишь к тому, чтобы иметь возможность спокойно спать. Испанское дело совершенно расшатало мои нервы; и речь не о потере денег — даже если пропадут все 15 млн франков, моя доля в займе составляет всего 3 млн. Главное — неприятности, какие мы пережили в связи с этой операцией. Теперь у Натана Майера Ротшильда четыре взрослых сына, у Карла два мальчика помладше, так что всего их двенадцать и они как-нибудь справятся. Из-за того, что так решил мой отец, нам, вероятно, придется и дальше работать вместе, но должен признаться, что все произошедшее крайне утомило и измучило

Вашего покорного слугу,

С. М. фон Ротшильда».

В том же письме Соломон обвинил посла России Поццо в клевете на Джеймса, потому что его исключили из прибыльного выпуска австрийских облигаций. Это был не просто фарс: в личной переписке Ротшильдов содержатся ссылки на то, как близко к сердцу Соломон принял произошедшее. В 1840 г., после поражения дона Карлоса, Джеймс по-прежнему писал племянникам: «Мы не можем предоставлять Испании заем под нашим собственным именем, если Англия и Франция не дадут гарантий, и… тем не менее уверяю вас, милые племянники, что не хочу иметь с этим ничего общего… Только если правительства снабдят нас необходимыми гарантиями, мы можем предоставить северным державам повод, в противном случае… первое, что сделает мой добрый Соломон, — выйдет из дела. Как по-вашему, прибыль от операции оправдывает нечто подобное?»

В целом принято считать, что в данном вопросе политическая воля Меттерниха возобладала над финансовыми интересами Ротшильдов. Вооруженный качественными разведданными и желанием Соломона приобрести звание австрийского консула для своих сына и племянников, Меттерних, похоже, успешно погубил проект англофранцузских гарантий для займа преемнику Торено Мендисабалю. Как и посол Великобритании в Испании, Мендисабаль полагал, что Ротшильды поддержат такой план, не в последнюю очередь из-за его деловых связей с Джеймсом, совместно с которым он занимался португальскими облигациями[121]. Но Натан — возможно, в ответ на давление со стороны Соломона — предпочел раскрыть англофранцузский план Вене и более или менее намеренно допустил его провал, бросив Мендисабаля в беде. Более того, Натан признался Палмерстону, что не верит в платежеспособность правительства Мендисабаля. Когда министр иностранных дел Великобритании заметил, что планируемая продажа коронных земель принесет прибыль, Натан ответил с характерной для него практичностью: «Да, когда-нибудь потом, но не к выплате майских дивидендов. Все равно что сказать мне в семь часов, когда я хочу ужинать, [что] в поле в полумиле от дома пасется теленок». Вопреки широко распространенному в дипломатических кругах мнению, по которому Ротшильдам не терпелось заняться таким гарантированным займом, на самом деле Натан и Джеймс последовательно избавлялись от испанских облигаций.

Переломный момент в гражданской войне в Испании совпал со «всеобщим сбором» семьи во Франкфурте и смертью Натана. В конечном счете, несмотря на требования французского правительства прийти на помощь Марии-Кристине, Ротшильды продолжали избавляться от испанских облигаций; более того, перед смертью Натан велел сыновьям ликвидировать все авуары. После его смерти чистка продолжалась, и к 1837 г. Ротшильды более или менее ушли с рынка испанских облигаций. Премьер-министром Испании тогда стал «вонючий Мендисабаль», которому Джеймс «никогда не доверял»; испанские облигации, которые упали до 19, назывались просто «грязью» или «дерьмом». Судя по тому, что Соломону вскоре после смерти Натана удалось добыть для Лайонела звание австрийского консула в Лондоне, важную роль во всем сыграло влияние Меттерниха.

Однако, хотя Меттерних победил, судя по личным письмам Ротшильдов, если бы Франция и Великобритания пошли на военную — а не финансовую — интервенцию, Ротшильды, возможно, и возобновили бы крупные кредиты Испании. Бросив Мендисабаля, Натан не просто уступил давлению Вены. Он действовал из своекорыстия, полагая, что любой заем, предоставленный Испании, в отсутствие военной интервенции, скорее всего, окончится неудачей: ни одному испанскому правительству было не по карману выплачивать проценты по внешнему долгу и содержать достаточно большую армию, чтобы победить сторонников Карлоса. Несмотря на все, в чем Соломон уверял Меттерниха, к марту 1836 г. Джеймс втайне желал вмешательства Франции. Как он написал Натану после безрезультатной встречи с Луи-Филиппом и Тьером: «Если бы нам так повезло, что мы здесь решили вмешаться [в Испанию], разница для нас составила бы много сот тысяч фунтов стерлингов, и мы могли бы неплохо заработать, потому что тогда мы могли бы спокойно заниматься векселями, ртутью и всем остальным, но, к сожалению, у меня нет влияния… на короля влияют другие… Надеюсь… что они в самом деле решат вмешаться; тогда можешь себе представить, сколько у нас будет дел. Я так горячо высказываюсь [в пользу интервенции], что язык вываливается у меня изо рта».

В июле, когда вновь обсуждалась возможность французской интервенции, они с Лайонелом ненадолго воспрянули духом, но позже их разочаровала нерешительность принятых мер[122]. То же самое повторилось весной 1837 г., когда Тьеру не удалось переубедить короля в вопросе об интервенции. Не следует полагать, что, отказавшись предоставить полномасштабный заем Мендисабалю, Ротшильды совсем ушли с испанского рынка. Вскоре возобновилась практика предоставления займов под обеспечение ртути с Альмаденского месторождения (несмотря на то, что Соломон уверял Меттерниха в обратном), и испанское правительство иногда получало по 100 тысяч ф. ст. Кроме того, Джеймса все больше привлекали доходы, которые получала Испания от Гаваны. В январе 1837 г. Мендисабаль предложил ему своего рода сделку, которая подразумевала выкуп отсроченных «кортесов» в обмен на векселя, выписанные на Гавану. Любопытно, что Ротшильды — в том числе и Соломон — очень хотели заключить такую сделку при условии, что она останется в тайне. Кроме того, они продолжали платить жалованье испанским дипломатам, которые в то время находились в Париже, — такая практика началась с 1834 г. Граница проходила в вопросе выпуска облигаций. Даже когда выдвинули предложение о займе, обеспеченном кубинскими доходами, Ротшильды не пожелали им заниматься (хотя такая нерешительность, возможно, подкреплялась влиянием американского кризиса 1837 г. на Кубе и одновременными победами дона Карлоса в Испании).

Конечно, трудно было сохранять контроль над ртутью, не делая никаких уступок испанскому правительству. Ротшильды вступили в игру вскоре после падения Мендисабаля, в августе 1837 г., когда кортесы предлагали аннулировать договор аренды на Альмаден под тем предлогом, что два года назад договор был ошибочно изменен. Защитники договора 1835 г. в Мадриде предупреждали: если отобрать у Ротшильдов Альмаденские копи, они могут перейти на сторону дона Карлоса, «ибо они — денежная династия Европы и новое средство воздействия на власть, способное определить успех претендента, склонив чашу весов в его пользу». Ротшильдам удалось сохранить контроль над Альмаденом лишь после того, как они согласились предоставить больше ссуд (и на более крупные суммы) под обеспечение ртутью и гаванскими векселями; им приходилось все чаще предоставлять карт-бланш своему агенту Вайсвайлеру в вопросе таких ссуд, чтобы избежать сходных сложных задач. Они даже закрывали глаза на то, что Вайсвайлер основал компанию совместно с комендантом королевского двора Мануэлем Гавириа. Больше всего их положению в Испании угрожал банкир Агвадо, который снова размахивал морковкой крупного займа перед носом нового правительства Эспартеро, собираясь, как подозревали Ротшильды, покуситься на их монополию в Альмадене. Новый министр финансов Алехандро Мон, как мог, старался убедить Джеймса, что без займа в 5 млн ф. ст. Ротшильды потеряют ртутные копи. Но Соломон, в затылок которому дышал Меттерних, по-прежнему был против любого участия в таком займе, если его не провести с таким «прикрытием», как Банк Сан-Фернандо; а Джеймс по-прежнему питал сомнения в связи с чисто экономическими рисками (не в последнюю очередь потому, что в апреле 1838 г. карлистам удалось ненадолго занять Альмаден). Контроль над месторождением снова удалось сохранить с помощью крупных займов — от 200 до 400 тысяч ф. ст. В 1839 г., когда карлистская угроза более или менее отпала, разговоры о займе возобновились, но Ротшильды по-прежнему не хотели в нем участвовать, выказывая гораздо больше интереса к табачной монополии. Как проницательно предвидел Джеймс, поражение дона Карлоса просто развязало руки представителям умеренной оппозиции, которые набросились на Эспартеро. Одна форма политической нестабильности сменилась другой.

Ценой такой стратегии, — которая принесла испанскому правительству столько же денег, сколько и выпуск облигаций, если не больше, — стало раздражение Австрии. Несмотря на все усилия, Ротшильды не могли надеяться на то, что им удастся скрыть свои намерения от Меттерниха (именно тогда они начали понимать, что Кирхнер постоянно и давно шпионит за ними). Однако последствия оказались несерьезными: даже опасения Джеймса, что Лайонел лишится звания австрийского консула, оказались необоснованными. В ходе сменявших друг друга революций, мятежей и государственных военных переворотов в начале 1840-х гг. политика Ротшильдов оставалась последовательной: сохранять за собой Альмаден (хотя и не на таких выгодных условиях), расширить свое влияние на торговлю с Кубой и Филиппинами, но воздерживаться от размещения займов. С политической точки зрения их позиция оставалась двусмысленной: судя по всему, они продолжали выступать в роли банкиров Марии-Кристины даже после того, как ее сверг Эспартеро, в то же время позволяя Вайсвайлеру поддерживать нормальные отношения сначала с Эспартеро, а затем с его более «умеренным» преемником Нарваэсом. Оказалось, что это — единственный способ примирить резко конфликтующие интересы Лондонского, Парижского и Венского домов. Соглашение, достигнутое в 1843 г. с австрийским правительством на импорт 12 млн гаванских сигар, возможно, расценивалось как предложение мира со стороны Ротшильдов, призванное примирить Меттерниха с тем, что они продолжали вести операции с Испанией и ее колониями.

В середине 1840-х гг. возникло дипломатическое осложнение другого рода, когда великие державы начали обсуждать вопрос о браке королевы Изабеллы. Французы хотели выдать Изабеллу за ее ипохондрического кузена Франсиско де Асис Бурбона (как они надеялись, импотента), а ее сестру — за одного из сыновей Луи-Филиппа, герцога Монпансье; Палмерстон, хотя и тешил себя мыслью о том, что когда-нибудь на испанском престоле окажется внук Луи-Филиппа, высказывался в пользу неизбежного Кобурга; Меттерних же выступал за брак Изабеллы и сына дона Карлоса, графа Монтемолина: подобный союз символически преодолевал бы семейный раскол. Как обычно, в таких планах имелся и экономический подтекст: Франция и Великобритания стремились заключить торговые договоры с Испанией. Кроме того, велись обычные переговоры о займах с международной гарантией, а британские держатели облигаций снова надеялись получить так и не выплаченные по ним проценты. В то время вопрос вызывал немало волнений. Так, в Мадриде ходили неподтвержденные слухи, что Джеймс отказывается ссужать деньги Испании до тех пор, пока Изабелла не решит вопрос с престолонаследием и не родит сына. Однако Ротшильды по-прежнему наблюдали за происходящим с большой неохотой. Очень редко они выступали в некоторых операциях посредниками; происходящее лишь укрепляло их в желании бросить испанские облигации. Когда Гизо и его посол в Мадриде истолковали отказ Джеймса предоставить заем правительству Нарваэса и Мона как несогласие с их брачными планами для Изабеллы, они не понимали, что это было лишь продолжение той политики, которую Ротшильды вели целых десять лет. Снова разные устремления великих держав угрожали посягнуть на интересы домов Ротшильдов. Правда, на сей раз Ротшильдам легче было сохранить нейтралитет, поскольку ни один из возможных супругов королевы не представлял угрозы для их монополии на Альмаден. Контроль над ртутным месторождением оставался единственной целью политики Ротшильдов в Испании. Они не впервые сделали шаг в сторону от «чистых» финансов и коммерции в совершенно другую сферу деятельности — добычу (а позже и переработку) полезных ископаемых.

И все же даже передача Альмадена не прошла безусловно. Наоборот, в 1847 г., когда наступил срок продления контракта, Ротшильдам настолько не понравились условия, которые собиралось предложить им испанское правительство, что они задумались о том, как из этого соглашения выйти. Конечно, в то время мировой рынок ртути претерпел изменения. В 1845 г. Лайонел Давидсон подтвердил, что в Мексике существуют значительные месторождения ртути. Можно было надеяться, что такие же месторождения обнаружатся и в других местах Нового Света (цена, которую Ротшильдам приходилось платить за ртутную монополию, неуклонно повышалась. Вначале они платили 54,5 песеты; в 1850 г. цена выросла до 70 песет, в то время как цена, по которой ртуть можно было продавать за границей, начала падать после открытия новых месторождений). Поскольку в период экономического спада 1847 г. спрос на ртуть также упал, Ротшильды не без оснований ожидали, что правительство Испании пересмотрит условия договора. Для правительства, которое остро нуждалось в финансировании, стоял выбор между увеличением дохода от месторождения и гарантией денежных поступлений от Ротшильдов. Выбрав первый вариант, министр к тому же предал свои условия огласке, тем самым исключив дальнейший торг. В результате переговоры зашли в тупик; из-за невыгодных условий по договору на ртуть испанцам решительно отказали в займе 600 тысяч ф. ст. Как выразился Джеймс, «если бы можно было заработать 20 %, я высказался бы за операцию, но, судя по тому, как обстоят дела сейчас, мы получим лишь какую-то мелочь… Не вижу больших доходов от операции и… не понимаю, почему мы должны вкладывать деньги в такое предприятие в нынешние времена». К тому времени, как будет показано далее, Джеймс уже нашел более выгодные финансовые возможности.