Город и деревня

Отношение Ротшильдов к Ханне Майер ярче всего свидетельствует об их необычайной семейной сплоченности в XIX в. Парадокс заключается в том, что гонения на Ханну Майер совпали с ускорением общественной и культурной ассимиляции семьи. И все же Ханна Майер не просто вышла замуж за христианина. Она и сама перешла в христианство, преодолев один из немногих барьеров, которые еще отделяли Ротшильдов от европейской общественной элиты, и, может быть, единственный барьер, который желали сохранить сами Ротшильды.

В своей сатирической «Книге снобов», опубликованной в «Панч» в 1846–1847 гг., У. М. Теккерей называл «семейство Шарлахшильд в Париже, Неаполе, Франкфурте и т. д.» «образцовыми „банковскими снобами“», которые «принимают весь мир в свой круг», расточают «имперское гостеприимство» и «развлекают всех… даже бедняков, на своих пирах». Его слова были недалеки от истины. За десятилетие, предшествовавшее смерти Натана, Ротшильды стали уделять значительно больше времени и сил общественным и культурным мероприятиям. В авангарде находился Джеймс. Во-первых, их резиденции и в городе, и за городом становились все более пышными и многочисленными. В 1836 г. Джеймс заказал архитектору, дизайнеру и театральному продюсеру Шарлю-Эдмону Дюпоншелю перестроить и отремонтировать его отель на улице Лаффита. Денег на ремонт не жалели. Результатом стал типичный дворец миллионера, в котором экстравагантные псевдоисторические декорации сочетались с наисовременнейшими удобствами. Среди самых живописных штрихов, внесенных Дюпоншелем, можно назвать обитый деревом салон в стиле Возрождения, главное место в котором отводилось серии картин Жозефа-Николя Робера-Флери на темы Ренессанса (в том числе «Карл V Испанский», «Лютер на молитве» и «Генрих VIII на охоте»), в которой герб Ротшильдов искусно сопоставлялся с гербом Медичи. Имелась также бильярдная с фресками в так называемом помпейском стиле работы Франсуа-Эдуара Пико. Однако историзм сочетался с самыми современными удобствами. В салоны и в столовую первого этажа провели центральное отопление, соорудив в погребе четыре кирпичных печи; на всех этажах имелся водопровод. Вода подавалась из цистерн на верхнем этаже. Имелись также четыре большие закрытые цистерны для отходов в погребе, не говоря уже о газовом освещении: фонари, замаскированные под факелы, держали усатые статуи. Так же переоборудовали дом Соломона, который находился по соседству, и новый отель «Талейран», который Джеймс приобрел в 1838 г. на более модной улице Сен-Флорентен в 8-м округе.

Видимо, дома производили сильное впечатление. В 1836 г., после бала, устроенного Джеймсом после театра (ему не терпелось похвастать отремонтированным домом на улице Лаффита), Гейне восхищенно описывал то, что он называл «Версалем абсолютной монархии денег»: «Здесь сочетается все, что способен изобрести дух шестнадцатого и деньги девятнадцатого веков; здесь гений изобразительного искусства соперничает с гением Ротшильда. Над дворцом и его обстановкой неустанно трудились целых два года; говорят, на ремонт потрачены громадные суммы. Месье де Ротшильд только улыбается, когда его об этом спрашивают… Однако гостям следует восхищаться вкусом, с каким все сделано, а также дороговизной».

Статья в парижском журнале «Бонтон» была еще более хвалебной: два соседних дома «как будто воплотили в жизнь сказки „Тысячи и одной ночи“. Такая роскошь внушает благоговейный трепет тем, в чьем распоряжении нет бирж Неаполя, Парижа и Лондона». «Каминные полки покрыты золоченым бархатом, — с восхищением вспоминал виконт де Лоне. — На креслах кружевные салфеточки; стены обиты чудесной парчой, усыпанной блестками; ткань такой толщины и прочности, что может стоять и, если нужно, поддержит то, что она закрывает, если стены пошатнутся. Очень красивы двойные и тройные шторы; они висят по всему дому… Вся мебель позолочена; на стенах тоже есть позолота». На австрийского дипломата Аппоньи, который посетил тот же бал, что и Гейне, произвести впечатление оказалось труднее: он нашел стиль Возрождения новых интерьеров «не подходящим для парижского отеля; он был бы более уместным в шато». Но даже ему пришлось признать, что «невозможно добиться лучшей имитации»: «Картины на золотом фоне выполнены прекрасными художниками, камины покрыты восхитительной резьбой. Стулья из позолоченной бронзы, с очень высокими спинками, увенчаны статуями, держащими эмалевый герб дома Ротшильдов. Ковры, канделябры, люстры, драпировки с тяжелыми золотыми и серебряными кистями — короче говоря, все выдержано в одном стиле; есть эмалевые часы, украшенные лазурью, вазы из цельного золота, инкрустированные драгоценными камнями и жемчугом. Словом, это роскошь, которая превосходит всякое воображение».

Позже то, чем восхищались гости, начали называть «стилем Ротшильдов» — стилем, выражаясь словами позднейшего критика, «который сочетал в себе богатейшие элементы всех предшествующих стилей… Тяжелые золотые карнизы, парчовые гобелены, занавеси генуэзского бархата с бахромой и кистями, мрамор и паркет… Ничто… не было новым, кроме газовых ламп».

В XX в. могло показаться, что вся эта освещенная газовым светом позолота слишком давит; в XIX в. она была последним писком моды. «Он бесконечно лучше дома его невестки, — сообщала герцогиня де Дино, увидев „храм“ Соломона, — благодаря более возвышенным пропорциям… его роскошь поражает воображение, однако все сделано со вкусом, настоящий Ренессанс, без примеси других стилей… В главном салоне кресла не из позолоченного дерева, а из позолоченной бронзы и стоят по тысяче франков за штуку». Ей вторил молодой Дизраэли: «Превыше всех зрелищ, — писал он в 1843 г. сестре Саре из Парижа, — был бал у б[арона] Соломона де Ротшильда — отель по обстановке превосходит все дворцы Мюнхена — огромная толпа слуг и ливрейных лакеев, более пышных, чем в Тюильри… ананасы во множестве, как черника. Вкус этого не имеющего себе равных дворца равен его пышности и богатству украшений». Позже он отдал дань дворцам Ротшильдов, увековечив их в романе «Конингсби», в абзаце, где описывается парижская резиденция Сидонии, которая «пережила в его руках такие обширные изменения, что… не сохранилось… ничего из первоначальной обстановки… Мраморная лестница, которая начиналась в обширном дворе, вела в зал огромных размеров, который одновременно служил оранжереей и галереей скульптур. Зал освещался ярким, однако мягким и приглушенным светом, который сочетался с красивыми неподвижными статуями и экзотическим ароматом, который витал в воздухе. Галереей можно было попасть во внутренний зал совершенно другого рода — причудливый, мерцающий, раскрашенный в разные тона, заполненный странными картинами и великолепными вещами.

Резная позолоченная крыша напоминала медовые соты, как то принято у сарацин; стены были обиты кожей с тиснеными узорами… пол был выложен мозаикой; повсюду стояли статуи негров в человеческий рост с лицами, на которых застыло дикое выражение; в вытянутых руках они держали серебряные факелы, которые пылали почти ослепительным светом.

Поднявшись из этого внутреннего зала по двойной беломраморной лестнице, гость попадал в главную анфиладу комнат.

Эти салоны, большие, просторные и многочисленные, были украшены главным образом энкаустикой работы самых прославленных мюнхенских художников. Три главных помещения отделялись друг от друга только колоннами, покрытыми богатыми гобеленами, сегодня откинутыми в стороны. Обстановка каждой комнаты соответствовала ее назначению. На стенах бальной залы нимфы и герои танцевали на фоне сицилийских пейзажей или лазурных берегов Эгейского моря. С потолка красивые божества кидали гостям венки… Большой салон изобиловал диванами и мягкими креслами…»

Кроме того, Джеймс тратил значительные суммы на свой замок (шато) в Ферьере в окрестностях Парижа, превратив его в современное загородное поместье в английском стиле. Архитектор Жозеф-Антуан Фрелихер пристроил псевдотюдоровскую прачечную. В 1840 г. Джеймс решил завести у себя образцовую ферму; он даже посылал управляющего в Англию, чтобы тот обучился полезным навыкам. Позже в поместье появились молочная ферма, а также печь для обжига кирпича и английские станки, на которых изготавливали водопроводные трубы для нужд усадьбы. В Ферьере имелись также конюшня, школа и тропы для верховой езды, не говоря уже об оранжерее и новом саде, разбитом Пласидом Массеем. В 1842 г., когда Ферьер посетила Ханна, невестка Джеймса, поместье «произвело на нее сильное впечатление». Как то случалось и прежде, не так легко было произвести впечатление на гостей-аристократов вроде Аппоньи и княгини Ливен, которые два года спустя приезжали в Ферьер погостить. По отзыву Аппоньи, в котором угадывается намек на аристократическую иронию, — самое сильное впечатление на княгиню произвела «великолепная прачечная», которую Джеймс и Бетти приказали соорудить в парке, «настоящий шедевр в своем стиле, живописная и очень удобная». Однако, когда княгиню проводили в ее комнату — некогда отведенную покойному герцогу Орлеанскому, — она пожаловалась на «жесткий и сырой» матрас, так что постель пришлось «менять, сушить, выбивать, стелить и перестилать». Сам Аппоньи высмеивал конюшню, которую построил Джеймс, «превосходное и крайне помпезное сооружение в стиле Людовика XIII». «Возможно, оно немного слишком красивое, — продолжал он, — так как этот дворец в чем-то подавляет сам замок». Кроме того, надменный дипломат усмотрел недостаток и в том, что пруд «слишком близко расположен к дому», и в отсутствии симметричного сада и клумб. «Парк и сад не разделены, — неодобрительно замечал он, — так что дичь может заходить прямо во внутренний двор замка». Однако даже самым придирчивым гостям пришлось согласиться, что интерьеры «не оставляют желать ничего лучшего»: «Все выполнено с безупречным вкусом и очень величественно. Там есть красивые картины и бесконечное множество всевозможных красивых вещей, доспехов, статуэток, графинов из серебра, слоновой кости или золота, украшенных жемчугом и драгоценными камнями, столиков из бронзы, железа, серебра, покрытых старым лаком… есть всевозможные вазы, украшенные драгоценными камнями… старинные шкафчики, инкрустированные слоновой костью, серебром и флорентийской мозаикой. Гостевые комнаты обставлены удобно, без излишней роскоши, но с хорошими коврами, удобными диванами, креслами, зеркалами, превосходными кроватями, умывальниками со множеством полотенец…»

Кроме того, гостям показывали парки при других замках Ротшильдов — в Булони и Сюрене. В Булони парк значительно расширили, а столовую соединили с оранжереей, где можно было обедать летом. Кроме того, Джеймс пристроил ложную ферму с коровами, курами и овцами экзотических пород. Несмотря на то что Соломон проводил за городом мало времени, на свой замок в Сюрене он денег не жалел. Замок отремонтировали, сменили в нем обстановку, окружили его тщательно продуманными стеклянными галереями. Подобно младшему брату, Соломон также играл в фермера, построив молочную ферму и купив большое стадо пернатой дичи; но его настоящей любовью стал сад, который он расширял всю жизнь, позже добавив теплицы и систему полива. Как сообщал лорд Уильям Рассел, посетивший Сюрен в 1843 г., «природа вынуждена была уступить деньгам и приносить летние плоды и цветы весной». Через два года пошли слухи, что Джеймс «перевозит большое количество очень больших тисов в цвету» из Мелёна в Сюрен, предположительно в подарок Соломону. «Каждое дерево, — сообщалось в „Таймс“, — настолько велико, что надобны 11 лошадей, чтобы тащить его. Так Людовик XIV выращивал парк в Версале». Как мы видели, подобное сравнение уже приходило в голову Гейне; и он, и другие неоднократно возвращались к нему.

Английские Ротшильды также вкладывали немало денег в свои городские и загородные резиденции, хотя и не по таким бурбонским меркам. Когда Дизраэли в 1843 г. посетил прием, который устроила в Ганнерсбери вдова Натана Ханна, он восхищался «красивейшими парком и виллой, достойными итальянского князя, хотя и обставленными со вкусом и роскошью, достойными… французских финансистов прежних времен… с красивым парком, беседками и освещенными дорожками». Если интерьер загородного дома Сидонии в «Танкреде» (1847) был отчасти списан с Ганнерсбери, тем не менее кое-что в романе противоречит образу резиденции французских Ротшильдов:

«После мраморной приемной Танкреда провели в помещение, которое было чем-то средним между салоном и библиотекой; на полках стояли не слишком многочисленные, но тщательно подобранные тома; сами полки были встроены в стены, так что они украшали комнату, не уменьшая ее. Стены, отделанные энкаустикой, по цвету сочетались с потолком, богато украшенным в том же стиле. Штора из фиолетового бархата, если нужно, закрывала большое окно, выходящее на балкон, полный цветов, и тенистый парк; эксминстерский ковер, который по цвету и стилю сочетался с обстановкой комнаты; масса роскошных сидений; большой стол маркетри слоновой кости, на котором стоял резной серебряный колокольчик, некогда принадлежавший папе римскому; наяда, чья золотая урна служила чернильницей; кинжалы для разрезания бумаги и только что прибывшие французские книги; несколько красивых ваз, недавно извлеченных из египетской гробницы, расставлены на малахитовом треножнике; портрет государственного мужа, бюст императора и пылающий огонь — вот что делало комнату и любопытной, и удобной…»

«Литературный» дом намеренно сделан более уютным, чем парижский дворец в псевдоренессансном стиле с его пятизвездочной роскошью. Англичанину отели на улице Лаффита казались чересчур помпезными. «Когда его переделают, — писала отцу Луиза в 1830 г., после визита в дом номер 17, который только что купил Соломон, — по-моему, он будет очень величественным, он огромен, в нем смогут разместиться почти три семьи». Лайонел испытывал двойственные чувства, купив незадолго до свадьбы примерно такой же дом в Париже: первый этаж, как говорил он своей будущей жене, «способен… соперничать с любым дворцом; в Париже человек богатый, будь он банкиром или принцем, может себе позволить подобную роскошь, хотя во всех других местах такое жилище покажется нелепым. Второй этаж, где шла повседневная жизнь семьи, почти так же роскошен, там столько золота, что первые дни ходишь ослепленный». «Здешние дома великолепны, — писал Нат Лайонелу два года спустя, — ты в них разбираешься. Комнаты [тети] Бетти очень красивы и, пожалуй, чересчур вычурны».

Существовали и различия между английскими и французскими загородными резиденциями. Джеймс почти всю жизнь старался не отдаляться от Парижа: и Ферьер, и Булонь находятся сравнительно близко к столице. Его английские племянники, наоборот, через пять лет после смерти отца начали подыскивать имения, которые находились «в большей глуши», чем пригородное поместье Ганнерсбери. Ганнерсбери по-прежнему подходило для определенных общественных мероприятий, и семья по-прежнему любила его: Ханна докупила еще 33 акра земли вдобавок к 76, унаследованным ею от мужа, а Лайонел в 1840–1873 гг. расширил поместье не менее чем на 620 акров. Но, как писал Дизраэли в «Эндимионе» о литературном аналоге Ганнерсбери, Хейно-Хаус, это поместье считалось «немодным». По мнению владельцев, оно находилось слишком близко к Лондону, чтобы можно было заняться там любимой забавой Викторианской эпохи — охотой. Стоило им расширить Ганнерсбери, как они начали искать поместья дальше от Лондона. Возможно, их фантазию подхлестывали яркие описания поместий Девоншира и Фицуильяма в Дербишире, сделанные их матерью. Конечно, со стороны «обитателей Сити» было бы непрактично покупать землю так далеко от Лондона; но Бекингемшир, как им казалось, представлял все преимущества подлинно сельской жизни при сравнительно небольшом удалении от столицы. Первые шаги в этом направлении были сделаны в 1833 г., когда Натан снял на лето поместье Тринг. Через три года Ханна купила землю возле Ментмора, к северо-востоку от Эйлсбери, а в 1842 г., увидев объявление в газете, Майер скупил несколько ферм в приходах Ментмора и Уинга, заложив основу того, что впоследствии станет крупным анклавом Ротшильдов в сельской местности. Его старший брат Энтони, который в то время уезжал по делам в Париж, позавидовал ему: «Не вредно вкладывать деньги в землю. Знай я какой-нибудь красивый уголок, я бы поступил так же… надеюсь, когда-нибудь у меня будет то же самое».

Вопреки тому, что иногда говорят, покупка Ротшильдами земли в сельской местности не символизировала ни растворения их капиталистического «духа», ни компромисса с «феодальным» старым режимом. Лайонел не склонен был восхищаться аристократами, когда бывал у них в гостях. Замок Хауард он называл «довольно приятным местом, но ничего чудесного. На самом деле он такой же, как Бленхейм, только гораздо меньше… в целом он не стоит того, чтобы ехать туда и смотреть на него». Зато в 1840-е гг. он и его братья активно приобретали сельскохозяйственные угодья; в свойственной для них манере они считали свои приобретения, по крайней мере отчасти, выгодным вложением капитала. Не приходится сомневаться, что Лайонел долго торговался, когда семья захотела приобрести еще одно поместье в Креслоу. «Я не против, — говорил он братьям в 1844 г., — так как покупка 33 процентов принесет мне 3 процента, а вокруг еще много маленьких ферм, покупка которых может стать выгодной, так что все вместе можно считать удачным вложением». В самом деле, поместья к югу от Ментмора, которые в конце концов купили Лайонел и его брат Энтони после банкротства герцога Бекингема в 1848 г. и смерти сэра Джона Дашвуда годом позже, стали типичными ротшильдовскими приобретениями: их приобрели по самой низкой рыночной цене. Кроме того, как мы увидим, существовали вторичные, но такие же практические обоснования для покупки нескольких усадеб в одном графстве: в соответствии с британской системой местного самоуправления и представительства в парламенте такая концентрация земли становилась полезным источником политического влияния. Согласно одному отчету, именно поэтому агенты по недвижимости Хорвуд и Джеймс советовали Ротшильдам покупать землю в одном месте. Однако лишь в 1850-х гг. братья начали потакать своим пристрастиям, построив собственные «помещичьи дома».

За пределами Франции и Англии Ротшильды как евреи не имели права приобретать недвижимость сверх оговоренной в законе. После 1830 г. эти ограничения начали ослабевать. В 1841 г. Карл приобрел виллу Пиньятелли в окрестностях Неаполя, которую его дочь с теплотой вспоминала как «рай на земле, с видом на бухту и на острова, на прославленный Везувий, самой оживленной улицей и Виллой Реале, неаполитанским Кенсингтонским парком». Однако в Вене Соломону приходилось труднее. Он по-прежнему вынужден был только арендовать отель «Цум Рёмишен Кайзер» на Реннгассе. Конечно, у него имелась недвижимость в других местах, в Париже и во Франкфурте. Но на карту был поставлен принцип — во всяком случае, на этом настаивал Соломон в «особой просьбе», с какой он обратился к Меттерниху в январе 1837 г. относительно «судьбы моих единоверцев… надежд стольких отцов семей и стремлений тысяч людей». Когда правительство в очередной раз отказалось сделать общее послабление в вопросе о дискриминации — чтобы «публика… вдруг не пришла к выводу, что собираются провести полную эмансипацию евреев», — Соломон столкнулся с дилеммой: Меттерних поведал ему, что император, добровольно и в знак особой привилегии, пожелал даровать отдельным евреям разрешение владеть домами в Вене. Повторялась старая история о князе и придворном еврее, посредством которой правительство «подкупало» еврея-банкира, от которого оно зависело, особыми льготами. Соломон не поспешил воспользоваться выгодным предложением; он сдался лишь через пять лет, в 1842 г. Просьбу разрешить ему владеть недвижимостью в Вене удовлетворили, и он наконец купил отель на Реннгассе, а также соседний дом, который он снес и на его месте построил новый. По его признанию, это — вместе с предоставлением почетного гражданства, которое сопровождало покупку недвижимости, — сделало его «привилегированным исключением в среде моих единоверцев, которые… должны были иметь такие же права, как и те, кто принадлежал к другим религиозным конфессиям».

Можно подумать, что этот компромисс противоречил позиции, занимаемой другими членами семьи в связи с вопросом о еврейских гражданских правах; но, как и Майер Амшель до них, большинство Ротшильдов, похоже, считали, что общие права и индивидуальные привилегии не противоречат друг другу, а дополняют друг друга: если нельзя получить права для всех, следует добиваться индивидуальных привилегий. Соломона не осуждали за то, что он принял предложение Меттерниха. Более того, прежде, чем он дал свое согласие, один из его английских племянников поощрял его «поскорее получить разрешение от князя Меттерниха на покупку поместья в Богемии». В 1843 г. Соломон воспользовался советом племянника, хотя на самом деле он просил у императора позволения не только купить в соседней Моравии поместье, но и иметь возможность передать его своим наследникам. Он снова вынужден был выступать в роли скромного, но достойного просителя, «придворного еврея». В прошении он перечислял свои различные финансовые вклады «как достаточное доказательство его непоколебимой преданности австрийской монархии» и выражал «свое самое горячее желание владеть недвижимостью в стране, чьи правители выказали ему столько замечательных знаков своей благосклонности». Петиция снова была удовлетворена, хотя и с оговорками, связанными с моравскими имениями. Как выразился один чиновник, «положение Соломона в обществе настолько исключительно, что он очень далек от обычного положения своих единоверцев; его выдающиеся качества и редкий ум позволяют в данном случае закрыть глаза на строгие ограничения, накладываемые на других евреев». Лорд-канцлер граф Инзаги выразился откровеннее: по его словам, «крайне желательно, чтобы барон Ротшильд был теснее связан с Австрийской империей, вложив деньги в недвижимость в этой стране; и… за границей возникнет странное впечатление, если его особое желание постоянно обосноваться в этой стране, где он столько лет был активно занят и сотрудничал с правительством в более обширных и важных операциях, чем когда-либо раньше… не будет удовлетворено после того, как ему предоставили особые знаки отличия».

В дополнение к поместью, которое в конечном счете приобрел Соломон в моравских Коричанах, что, вместе с его недвижимостью в Вене, довело стоимость его владений в Австрии до 2 млн гульденов, он также приобрел недвижимость в Пруссии, купив в 1842 г. замок Шиллерсдорф. В связи со спором из-за прав на данное поместье Гейне в 1846 г. предупреждал, что «прусским аристократам захочется воспользоваться лапой плебея, чтобы поколебать общественное мнение против „исключительной семьи“ (данный термин постоянно использовался при ссылках на Дом Ротшильдов в документах, касающихся права опеки над Шиллерсдорфом и Хюльчином)».

Как ни странно, несмотря на упорные усилия городских властей вернуть еврейскую общину в гетто после 1814 г., «исключительная семья» почти не сталкивалась с проявлениями враждебности, когда ее представители пожелали приобрести новые владения во Франкфурте. Возможно, это стало отражением изменившегося политического климата в городе после 1830 г. В 1831 г., после долгих раздумий, Амшель, наконец, поручил Фридриху Румпфу, учившемуся в Париже, отремонтировать и расширить дом в его любимом саду на Бокенгеймер-Ландштрассе. Румпф превратил первоначальный, довольно скромный, кубический в плане дом в центральный павильон виллы в неоклассическом стиле, пристроив два крыла с коринфскими колоннами в три четверти и переделав сам сад в строго симметричном стиле. Эта смесь барокко и ренессанса была довольно типична для домов, которые любили тогдашние представители нееврейской городской элиты, что свидетельствует о росте уверенности Амшеля — какой контраст с тем его настроением, когда он приобрел дом с садом! В последующие годы его привязанность к дому не угасала: навещая в 1844 г. замужних дочерей Шарлотту и Луизу, Ханна сообщила им, что в саду построили «красивую и очень большую оранжерею и посадили несколько величественных деревьев разных пород».

Ротшильды еще больше приблизились к Бетманам и Гонтардам в 1834 г., когда Амшель купил большой четырехэтажный дом за номером 34 на престижной улице, называемой Цайль. В том же году Ансельм приобрел примерно такой же «дворец» (более того, построенный тем же архитектором) на расположенной неподалеку Нойе-Майнцер-штрассе (номер 45). Его резиденция превосходила роскошью близлежащий дом за номером 33, купленный Карлом в 1818 г. Благодаря Румпфу, который переделал фасад в стиле ренессанс, дом казался еще более величественным. В 1846 г. Майер Карл поручил тому же Румпфу расширить купленный им дом на берегу Майна; но к тому времени простое подражание больше не являлось целью Ротшильдов. «Унтермайнкай, 15» — сейчас по этому адресу находится Еврейский музей Франкфурта — был построен в 1821 г. и стоял в конце элегантного ряда домов в неоклассическом стиле. Изначально дом предназначался банкиру Йозефу Исааку Шпайеру и уже выделялся среди соседних домов благодаря своему стилю в духе итальянского Возрождения. Румпф сделал его еще более выдающимся. Хотя он сохранил некоторые изначальные черты, особенно многоугольный вестибюль, выступающий из боковой стены, он удвоил его длину и добавил некоторые явно восточные черты (в частности, два новых закрытых балкона с мавританскими угловыми колоннами и резными балюстрадами). В результате дом, пусть и не слишком нарочито, стал доминировать над всей улицей, служа символом упрочившегося превосходства Ротшильдов в экономической жизни города.

В тот же период времени Ротшильды приобретали загородные имения в окрестностях Франкфурта. В 1835 г. Амшель купил загородный замок («шлосс») в Грюнебурге, а через два года Карл приобрел такое же владение, Гюнтерсбург. Буквальный перевод («замок») слегка преувеличивает размеры оригинальных домов, да и земельные участки размером около 150 акров были достаточно скромными. Впрочем, в одном отношении франкфуртские Ротшильды оказались тщеславнее своих родных, ибо они стали первыми членами семьи, которые не просто обновляли уже существующие здания, а строили себе новые загородные резиденции. Такая склонность вызвала эстетические дискуссии в пределах семьи, в которых «англичане» (представленные во Франкфурте женой Ансельма Шарлоттой и женой Майера Карла Луизой) категорически проиграли.

В 1840 г. Майер Карл поручил Румпфу построить новую «загородную резиденцию» в Гюнтерсбурге. По дизайну загородный дом напоминал особняк на Унтермайнкай, с дорическими колоннами на первом и втором этажах и коринфскими колоннами на верхних этажах в двух боковых проекциях. «Дом большой, и когда его закончат, он станет величественной резиденцией, — сообщала его свекровь Ханна, — хотя парк и сад не соответствуют английскому вкусу». Сын разделял мнение матери: дом получится «очень величественным и таким большим, что вместит нас всех», и сад будет «красивым», но «очень жаль, что такой большой дом находится не на 10 000 акрах земли милях в десяти от города»[114]. Спор продолжился, когда Ансельм решил построить новый «садовый дом» в поместье Грюнебург[115]. Несомненно, вспоминая детство в Ганнерсбери, его жена Шарлотта настояла, чтобы по стилю новый дом был «идеально английским», и просила братьев прислать образцы дизайна из Лондона. «Я не могу решить, какой стиль выбрать — елизаветинский или сельский», — писала она матери. «Она хочет нечто среднее между готическим, елизаветинским и всеми прочими стилями, — писал слегка обескураженный Лайонел. — Не дворец, но хороший, большой дом». Судя по всему, родственникам удалось уговорить Шарлотту, и она уступила. В конце концов они с мужем остановились на длинном прямоугольном доме в стиле замка на Луаре. Дом вышел эклектичным — с башнеподобными выступами в углах, отделкой из песчаника на первом этаже, балюстрадами, обелисками, волютами и трубами. Единственной уступкой Шарлотте стала высокая кирпичная башня в неоготическом стиле в северном конце парка — явно английская черта.