Пути в Дамаск

Во многом самой важной стороной бельгийского кризиса 1838–1839 гг. стало его воздействие на Францию. Вместе с предполагаемыми внешнеполитическими просчетами в Испании и Швейцарии нежелание Июльской монархии защитить интересы Бельгии широко критиковалось как уступки старым врагам Франции, консервативной Австрии и вероломной Англии. После революции 1830 г. Ротшильды боялись, что Франция вернется к прежнему сочетанию радикализма внутри страны и агрессивной внешней политики, которая разожгла общеевропейский пожар в 1790-е гг. После еще одного международного кризиса, на сей раз на Ближнем Востоке, когда Франция очутилась в дипломатической изоляции, казалось, что такой сценарий воплотится в жизнь. Тогда начался первый из многих «восточных кризисов», с которыми пришлось столкнуться Ротшильдам. Его исход — падение воинственного правительства Тьера и унижение Франции на международной арене — знаменовал одну из вершин их политического влияния.

На самом деле Джеймс никогда не переставал тревожиться, что международные события могут привести к смене правительства в Париже. «Рентные бумаги упадут в цене, потому что Тьер за политику вмешательства [в Испании]», — предупреждал он в апреле 1837 г., когда поползли слухи, что последний собирается вернуться в правительство, возобновив прошлогодние попытки послать войска на ту сторону Пиренеев. Более того, одной мысли о еще одном кабинете министров, возглавляемом Тьером, хватило, чтобы Джеймс убедился в необходимости «избавляться от [французских] ценных бумаг, так как дело хорошо не закончится». «Хорошим кабинетом министров», по мнению Джеймса, можно считать такой, который будет проводить миролюбивую внешнюю политику и сбалансирует бюджет внутри страны. Ему импонировало правительство Моле, образованное в апреле того же года именно потому, что оно считалось «слабым». В ноябре следующего года, узнав о переизбрании Моле, Джеймс решил, что выборы «прошли хорошо»; и он призывал правительство «сохранять единство и убедиться в том, что они сильны и влиятельны», обещав «прочную и верную поддержку», когда Тьер в декабре 1838 г. вошел в коалицию противников правительства Моле.

Ротшильды испугались после мартовских выборов 1839 г., когда положение Моле наконец пошатнулось. Они боялись правительства, составленного из «партии Тьера» и либералов-доктринеров. «По-моему, это очень плохо, — мрачно пророчествовал Энтони, — король обязан уступать и делать все, что хочет Тьер, — поверьте, мы немного напуганы». Как оказалось, настойчивые требования Тьера проводить более агрессивную внешнюю политику по-прежнему оказались неприемлемыми для Луи-Филиппа; очередное умеренное правительство сформировал маршал Сульт. Впрочем, продержалось оно недолго, и 1 марта 1840 г. во власть наконец вернулся Тьер. Его на первый взгляд непреодолимое возвышение вызвало пессимизм у Джеймса: «После того как сформировали новое правительство, никто больше об этом не думает, особенно летом, но я вынужден с прискорбием сказать, что Франция сумеет вырваться из ее нынешнего тяжелого положения только посредством войны. Пока Луи-Филипп, да сохранит его Господь, останется [на троне], думаю, что сохранится мир, но у его сына, по-моему, не будет иного выхода, кроме войны. Что ж, будь что будет, милые племянники, я намерен сохранять верность своему прежнему мнению и медленно, но верно распродавать нашу трехпроцентную ренту… Просто позор, что невозможно сформировать правительство, а тот, кто в конце концов его возглавит… можно заранее предсказать, что различные партии в палате будут вцепляться друг другу в глотки, но, если ценные бумаги упадут в цене, можно будет купить их снова, потому что народ во Франции такой же, как в Испании, они ожесточенно борются друг с другом, а на следующий день снова дружат как ни в чем не бывало».

После того как премьер-министром стал Тьер, писал далее Джеймс, он «не очень рад общему положению, то есть положению дел внутри страны». Режим «теряет тех друзей, которым мы хранили наибольшую преданность». И хотя вскоре Джеймс, со свойственной ему гибкостью, заговорил о «налаживании… дружеских связей с [Тьером]», его планы оказались нереалистичными.

Обычно считается, что война между Ротшильдами и Тьером началась из-за так называемого «восточного вопроса»: можно ли было сохранить целостность растущей Османской империи, которая теоретически охватывала почти всю Северную Африку, большую часть Балкан и почти весь Ближний Восток? Если нет, что должно занять ее место? Османскую империю характеризовали экономическая отсталость, религиозная разобщенность, развал административной системы и деспотизм. Разумеется, те же черты были свойственны и Российской, и Австрийской империям, но в меньшей степени. Кроме того, последние два государства были христианскими; поэтому в новой истории Турцию последовательно не включают в «пентархию» европейских великих держав. В то время интересы четырех из пяти государств «большой пятерки» устремились в те области, где правление Османской империи приходило в упадок. Австрия и Россия, по объективным географическим причинам, дольше других конфликтовали из-за территорий со своим южным соседом; в то же время регион все больше интересовал Великобританию и Францию по причинам коммерческим, стратегическим и религиозным.

В ходе XIX в. будущее Османской империи все больше зависело от взаимодействия этих держав: постоянная тема, которая объединяет все восточные кризисы, заключается в том, что, хотя у каждого государства имелись собственные четкие цели, ни одно из них не могло достичь их в одиночку. Ротшильды сыграли жизненно важную роль в дипломатии по «восточному вопросу» главным образом потому, что, независимо от того, сохранялся ли статус-кво или создавались новые государственные структуры, для всего требовались деньги. Одной из главнейших проблем в управлении данным регионом была хроническая недостаточность налогообложения. Впрочем, Ротшильды проявляли интерес к делам Османской империи по еще одной причине, имевшей совершенно другую природу: их беспокоило положение живущих там единоверцев.

Как мы видели, впервые Ротшильды приняли участие в «восточном вопросе» после успешного предоставления независимости Греции. Как только дипломаты договорились о границах и конституции греческого государства, Ротшильды охотно помогли добыть средства, нужные для защиты от турок. Они, кроме того, поддержали молодое афинское правительство. С первого взгляда заем казался сравнительно простым делом, поскольку греческие облигации гарантировали три заинтересованные державы: Великобритания, Франция и Россия. Однако Джеймсу в Париже пришлось выдержать настоящую схватку, чтобы ему выделили приличную долю Агвадо и д’Эйхталя (последний рассчитывал играть в операции ведущую роль благодаря своим тесным связям с новым греческим королем, таким же, как и он, уроженцем Баварии). Более того, проведение операции оказалось гораздо труднее, чем казалось вначале. В целом предполагалось выпустить облигаций на 60 млн франков; по трети выпуска гарантировала каждая из великих держав. Из этих денег 11 млн франков через Ротшильдов направлялись в уплату Турции, а остальные передавались греческому правительству через д’Эйхталя.

Однако возобновившаяся в регионе напряженность почти сразу же нарушила эти соглашения. В ноябре 1831 г. египетский паша Мухаммед Али поднял восстание против султана Махмуда II на том основании, что его недостаточно наградили за подавление восстания греков на Балканах. Али — албанец по происхождению — послал своего сына Ибрагима на завоевание Сирии, территории которой он домогался особенно сильно. Через несколько месяцев он овладел Газой, Иерусалимом и даже Дамаском. Вначале султан собирался заручиться британской поддержкой против своего мятежного вассала, но Палмерстон не прислушался к совету Стратфорда Каннинга, посла в Константинополе, и отказал туркам в помощи, стремясь вместо того посредничать в достижении компромисса. Поэтому султан обратился к России и в феврале 1833 г. принял предложение царя о военной помощи. Через пять месяцев, к ужасу Великобритании и Франции, был подписан Ункяр-Искелесийский договор о мире, дружбе и оборонительном союзе между Россией и Турцией. В договоре имелась секретная статья, обязывавшая султана «в случае необходимости» закрывать Босфор для военных кораблей любых стран, кроме России. Дипломатическая победа России дополнялась тем, что Австрия и Пруссия одобрили этот договор в Мюнхенгреце.

Для Ротшильдов все произошедшее вначале казалось всего лишь еще одной из многих угроз для мира в Европе. Соломон поспешил предупредить Джеймса от имени Меттерниха, что Франции не следует мстить за поддержку Мухаммеда Али, чей «наполеоновский» публичный образ в Париже подкреплялся его на первый взгляд прогрессивной экономической политикой в области государственных монополий. Финансовые последствия кризиса, однако, оказались менее ясными, потому что французскую гарантию для греческого займа только предстояло ратифицировать, в то время как подходил срок гарантийного платежа Турции. Вполне понятно, что в такой напряженной дипломатической обстановке операции осложнялись (якобы) техническими трудностями. Так, греки тянули с отправкой необходимых облигаций в Лондон, а турки отказывались принять греческую делегацию в Константинополе, если она прибудет на военном корабле. Нат отправился в Константинополь, мечтая об экзотических наградах, которые он получит от султана в обмен на гарантийный платеж. Однако ко времени своего возвращения он писал, что «сыт по горло турками, их позорным двурушничеством», и крайне сожалел, «что вообще приехал… думая вести дела… в этом отвратительном месте».

В 1836–1837 гг. возникли дальнейшие сложности, когда греческое правительство пригрозило, что не будет платить проценты по займу. Кризис подверг испытанию международные гарантии. При помощи операции, сходной с той, какую Ротшильдам примерно в то же время пришлось проводить для Португалии, выпустили новые облигации, чтобы собрать деньги на выплату дивидендов по уже существующим; но финансовые рынки быстро учились различать греческие облигации, предпочитая те, что гарантировались Великобританией, тем, которые гарантировались Францией и Россией. Проблема сохранялась до 1840 г., поскольку державы-гаранты стремились заплатить лишь проценты, но не комиссию Ротшильдам.

Именно тогда Великобритания и Франция начали расходиться по «восточному вопросу». В 1836–1837 гг. Франция возобновила колонизацию еще одного бывшего османского владения, Алжира; планы, зародившиеся в последние дни режима Бурбонов, получили успешное военное воплощение. С другой стороны, Палмерстон в Великобритании придерживался более протурецкого курса в надежде подорвать влияние России в Константинополе. В апреле 1839 г., когда возобновились военные действия между султаном и Мухаммедом Али, французское правительство, поддержавшее последнего, очутилось в международной изоляции. После сложных дипломатических маневров удалось заключить англо-российский союз, по которому Ункяр-Искелесийский договор заменялся международным соглашением по доступу в Черное море, а Мухаммед Али должен был покинуть Сирию, хотя ему разрешалось сохранить за собой крепость Сен-Жан-д’Акр. В октябре 1839 г. правительство Сульта отклонило это предложение, однако оно почти ничего не могло сделать. Как Парижский дом сообщал в Лондон, правительство Сульта очутилось «в довольно стесненном положении. В сущности… французскому правительству либо придется принять [предложение лорда Палмерстона], либо оно окажется в полной изоляции в связи с восточными делами». Наступившая слишком быстро после вялой реакции правительства на бельгийский кризис, еще одна дипломатическая неудача казалась веским доводом для того, чтобы в большую политику вернулся более агрессивный Тьер.

Вплоть до того времени Ротшильды в основном лишь следили за развитием событий. Но события 5 февраля 1840 г. в оккупированном египтянами Дамаске резко изменили характер кризиса. При невыясненных обстоятельствах бесследно исчезли монах-капуцин с острова Сардиния отец Тома и его слуга Ибрагим. Так как в последний раз их видели в еврейском квартале, поползли слухи о том, что их там убили. Поскольку католики в Сирии официально находились под покровительством Франции, дело расследовал французский консул граф де Ратти-Ментон. Египетский губернатор Дамаска арестовал нескольких евреев и подверг их пыткам. Одного еврея, который якобы видел отца Тома на мусульманском рынке, арестовали и замучили до смерти, как и его слугу. После 500 ударов плетью еврей-цирюльник признался, что он видел отца Тома с двумя раввинами и семью ведущими членами еврейской общины, в том числе с неким Давидом Арари. Всех названных им людей, а также третьего раввина арестовали. После того как арестованные заявили о своей невиновности, несчастного цирюльника снова избили, после чего, в обмен на освобождение, он заявил, что подозреваемые предлагали ему деньги за убийство монаха, а его кровь намеревались замешать в пресный хлеб, который пекут к еврейской Пасхе. Хотя цирюльник, по его словам, отказался совершить убийство, он сознался в том, что был свидетелем «ритуального убийства» отца Тома в доме Арари.

После пыток и обещания, что его освободят, слуга Арари признался в убийстве. Вскоре останки отца Тома «нашли» в сточной канаве. Семерых подозреваемых пытали до тех пор, пока они не оговорили себя, признав свою вину. Один из них — чтобы спасти себя и своих родных, он принял ислам — подтвердил рассказ о ритуальном убийстве: по его словам, слугу отца Тома убили точно так же. Как и во время средневековых «охот на ведьм», чем более нелепой становилась история, тем большее число людей она затрагивала. Арестовали уже около 70 человек; почти столько же детей взяли заложниками, чтобы вынудить сдаться «подозреваемых», которые бежали из Дамаска. Все это время в роли главного «охотника на ведьм» выступал французский консул; он играл не только на антисемитизме местных католиков, но и на социальном расслоении внутри еврейской общины.

Арест Исаака де Пиччиотто, купца-еврея, который оказался австрийским подданным, превратил «охоту на ведьм» в крупный международный инцидент. Решив не подвергать своего соотечественника тем испытаниям, каким подвергались другие жертвы Ратти-Ментона, австрийский консул, Каспар Джованне Мерлатто, заявил протест властям Дамаска и попросил своего начальника в Египте, генерального консула Антона Лаурина, сделать то же самое в Александрии. 31 марта Лаурин, считавший всю историю о ритуальном убийстве фальшивкой, не только пожаловался Мухаммеду Али, но и постарался убедить своего французского коллегу в Александрии обуздать Ратти-Ментона. Одновременно Лаурин предпринял необычный шаг: он разослал копии своих рапортов и некоторые из полученных им от Мерлатто сообщений австрийскому генеральному консулу в Париж. Последний, по предложению Лаурина, должен был нажать на французское правительство, чтобы «консула в Дамаске… примерно наказали» и «призвали к ответу тамошнее правительство… чтобы враждебность нееврейского населения не переросла в реальные преследования евреев».

Австрийским генеральным консулом в Париже и автором процитированного письма был, конечно, Джеймс де Ротшильд, а письмо Лаурина стало лишь одним из многих, присланных ему и другим членам семьи Ротшильд с просьбами помочь дамасским евреям, а также евреям Родоса, которые подвергались таким же гонениям.

15 марта письма с призывами о помощи дошли до главы голландской еврейской общины Хирша Лерена от одного бейрутского еврея. Автор настоятельно просил передать письма Ротшильдам, чтобы те могли «говорить с королями и их министрами». Через два дня Лерен получил еще одно письмо от английского бизнесмена, жившего на Ближнем Востоке, в котором тот просил Лерена написать Джеймсу, заявляя, что только «известная семья Ротшильд… обладает властью спасти своих братьев, страдающих от преследований». 27 марта константинопольская община отправила письма из Дамаска и с Родоса Соломону, Карлу и Лайонелу, взывая к «узам, которые… связывают воедино всю еврейскую общину».

Джеймс сделал так, как предлагал Лаурин. Однако французское министерство иностранных дел просто приказало своему вице-консулу в Александрии расследовать поступок Ратти-Ментона. По мнению Джеймса, такой приказ был лишь «компромиссом, призванным выиграть время… так как вице-консул подчиняется консулу, он не имеет власти призывать последнего к ответу за его действия». «В таком положении, — писал он Соломону 7 апреля, — единственное средство, какое нам осталось, — всесильный здесь способ призвать нам на помощь газеты, что мы сегодня и сделали, предоставив им подробный отчет на основе сообщений австрийского консула [в Дамаске], который мы послали в „[Журналь] де деба“ и другие газеты, а кроме того, позаботились о том, чтобы подробный репортаж о событиях вышел в аугсбургской „Альгемайне цайтунг“».

Решение привлечь прессу отчасти стало ответом на широко распространившуюся в Европе поддержку версии о ритуальном убийстве. Соответствующие статьи появились в «Котидьен» и «Юниверс». Решив, что этому нужно противостоять как можно решительнее, Джеймс обратился к Адольфу Кремьё, который с 1834 г. занимал пост вице-президента «Консистории французских евреев». Кремьё был не только талантливым журналистом, но и не менее талантливым адвокатом. Длинное письмо Кремьё, посвященное «дамасскому делу», на следующий день было напечатано в «Газетт де трибуно» и «Журналь де деба». В ходе последовавших дебатов в прессе Джеймс также поручил Кремьё опубликовать документы, присланные ему Лаурином, — к большому раздражению Меттерниха, который, хотя и выражал свое сочувствие, питал отвращение к тому, что к делу привлекли свободную (по австрийским меркам) прессу.

Так началась возглавляемая Ротшильдами кампания по освобождению дамасских узников. В Лондоне Лайонел (вместе с Кремьё) присутствовал на заседании Совета британских евреев, который обсуждал дело 21 апреля; кроме того, он вошел в состав делегации, которую через девять дней принял Палмерстон. Через шесть недель

Нат предложил Кремьё написать официальное письмо, адресованное Лайонелу и Совету британских евреев, «что предоставит вам возможность обратиться по данному вопросу к лорду Палмерстону»; Нат же предложил Лайонелу «объявить подписку, чтобы оплатить расходы на отправку Кремьё на место [на Ближний Восток]». Следующим шагом стала широко разрекламированная поездка Кремьё и сэра Мозеса Монтефиоре в Александрию. Целью поездки стало выяснить имена заключенных и добиться их освобождения. Ротшильды внесли значительную сумму — не менее 2500 ф. ст. — на оплату дорожных расходов. Кроме того, они стали казначеями Фонда помощи евреям Дамаска. Тем временем в Вене Соломон убедил Меттерниха надавить на Ватикан: ходили слухи о том, что отец Тома на самом деле жив и прячется в монастыре (слухи не подтвердились). В Неаполе Карл доставил на корабль Монтефиоре провизию, дал ему несколько советов о том, как вести переговоры, и позже помогал в его бесплодных попытках убедить католическую церковь стереть надпись с клеветническими обвинениями с надгробной плиты, под которой, как считалось, похоронен отец Тома. В Париже Ансельм регулярно получал письма от Лаурина, в которых тот подробно описывал ход переговоров Монтефиоре в Александрии.

Обычно считается, что, защищая евреев Дамаска, Ротшильды были движимы искренним возмущением по отношению к тому, как обращались с их единоверцами. Гейне, один из тех журналистов, кому Джеймс дал частную информацию, противопоставил альтруизм Джеймса равнодушию других французских евреев, особенно его конкуренту в сфере финансирования железных дорог, Бенуа Фульду. Джеймс, заметил Гейне, «выказал больше благородства духа в своих симпатиях к Дому Израиля, чем его ученый противник». Не приходится сомневаться в том, что все Ротшильды искренне сочувствовали своим единоверцам. Нат назвал произошедшее «неприятным делом, когда… каждому нужно проявить себя, чтобы не распространяли такую клевету на нашу веру и не подвергали таким ужасным пыткам наших несчастных братьев на Востоке». Через несколько дней он добавил: они стремятся «показать людям в целом, что прошли те дни, когда любую религиозную секту можно безнаказанно преследовать». Попытки французского правительства выгородить Ратти-Ментона привели Ната в бешенство: «Когда премьер-министр Франции заявил на заседании, что он считает, будто евреи совершили убийство ради того, чтобы использовать христианскую кровь для иудейской религиозной церемонии… по-моему, такой клевете на всех, в чьих жилах течет еврейская кровь, нужно не просто возражать, но доказать, что это фальшивка». Он и остальные члены семьи вместе со всеми евреями радовались успеху миссии Монтефиоре. Они не только получили 28 августа торжественный фирман от самого Мухаммеда Али, в котором отрицалось ритуальное убийство у евреев, но добились и «почетного освобождения» пленников неделю спустя. Все это противоречило обвинениям, которыми осыпали Ротшильдов в 1830-е гг., когда им приписывали равнодушие к судьбе своих единоверцев. «Кто выйдет и скажет, — писал в 1839 г. редактор „Альгемайне цайтунг дес юдентумс“ Людвиг Филиппсон, — что эти люди сделали что-то важное для иудаизма, для его внешней и внутренней эмансипации, для его гражданского и духовного величия?» Подобно тому американскому писателю, который утверждал, будто Джеймсу «наплевать на бесплодное побережье Палестины», Филиппсону пришлось проглотить свои слова после «дамасского дела» или, наоборот, прийти к выводу, что на них обратили внимание.

С другой стороны, не следует и преувеличивать стремления Ротшильдов покровительствовать еврейским общинам на Ближнем Востоке. До 1840 г. в прессе часто появлялись сообщения, что Ротшильды якобы строят планы вернуть Святую землю еврейскому народу. Еще в 1830 г. в популярном американском периодическом издании («Найлс уикли реджистер») предполагалось, что «денежные неприятности султана» заставят его продать Иерусалим Ротшильдам: «Их богатство превосходит все ожидания, возможно, превосходит даже алчность; и в их положении вполне разумно предположить, что они ищут для себя нечто соответствующее их тщеславию… Утвердившись в праве собственности, возможном за большие деньги, они могут тут же… собрать вместе большой народ, который вскоре получит возможность защищаться, а учитывая прекрасные способности к торговле и условия жизни на Востоке — снова сделать Иудею местом скопления большой доли богатства „древнего мира“. Для султана эти земли не имеют большой ценности; но в руках евреев, под руководством таких, как Ротшильды, чем только она не станет совсем скоро!»

Примерно в то же время один корреспондент спросил Натана напрямую: «Почему ваши родственники, которые обладают таким обширным влиянием, не делают попыток вернуть Палестину, землю ваших праотцев, у Порты, правителя Египта и европейских великих держав?» Как мы видели, на этот вопрос в мистическом смысле отвечал автор памфлета «Еврейский талисман» (1836); один «протосионистский» еврейский литератор в том же году официально предлагал Амшелю купить землю в Палестине. Социалист-утопист Шарль Фурье также считал, что «восстановление евреев в правах великолепно увенчает дело господ из Дома Ротшильдов: подобно

Ездре и Зоровавелю, они могут повести евреев назад в Иерусалим, заново отстроить трон Давида и Соломона и основать династию Ротшильдов». Почти точно такой же образ был создан на другом конце политического спектра, в «Юниверс», в октябре 1840 г.[124] Такая мысль была близка и британским евангелистам. Как заметила леди Палмерстон после «дамасского дела», «фанатики и религиозные элементы… нашей страны… совершенно уверены, что Иерусалим и всю Палестину следует вернуть евреям; это их единственное стремление (восстановить евреев в правах)». Хотя 11 лет спустя Стэнли очень удивился, когда Дизраэли заговорил с ним на эту тему[125], едва ли его мысль была оригинальной. Более того, в подобных предположениях можно усмотреть утопические надежды христиан, согласно которым Ротшильды, возможно, приближают второе пришествие[126]. Однако нет никаких доказательств того, что Ротшильды питали подобные намерения; участие отдельных членов семьи в движении, которое позже получит название «сионизм», — дело более позднего времени.

Более того, ряд членов семьи сдержанно относились даже к шумихе, сопровождавшей освобождение узников в Дамаске. Судя по письмам Ната, Лайонелу было не по себе из-за «суматохи», поднятой Кремьё и некоторыми самыми громкоголосыми британскими евреями. Они, по его мнению, демонстрируют «слишком большую пылкость». Более того, одной из причин, по которой Монтефиоре предложили сопровождать Кремьё в Александрию, была необходимость «умерить пыл [последнего]». Судя по всему, ни Нат, ни Ансельм не считали, что экспедиция увенчается успехом. После того как дело окончилось победой, Ансельм высказывался «решительно против какой-либо публичной демонстрации» и досадовал из-за того, что во Франкфурте и других местах Кремьё встречали как героя. Беспорядки в Дамаске возбудили евреев во всей Западной Европе и привели к возникновению разнообразных планов, как улучшить положение евреев в Святой земле. Особенно следует отметить план строительства еврейской больницы в Иерусалиме, предложенный Филиппсоном. Сначала французские Ротшильды проявили желание последовать примеру Монтефиоре, который поддержал этот план; но они поставили условием своего участия строительство вместе с больницей светской школы. После того как палестинская еврейская община наложила вето на строительство школы, Ротшильды отказались от участия в финансировании больницы, и лишь в 1853–1854 гг. замысел строительства появился вновь[127]. Ротшильды, как и в прошлом, по-прежнему старались употребить свое влияние на то, чтобы улучшить положение еврейских общин по всему миру (например, в Польше, входившей в состав

Российской империи); но более радикальные евреи, стремившиеся не просто к экономическому равноправию, относились к их усилиям с подозрением.

Ротшильды истолковывали события в Дамаске чисто в дипломатическом контексте. Хотя они, несомненно, сочувствовали дамасским узникам, все они, особенно Джеймс и Соломон, придавали куда больше значения дипломатическим последствиям их положения. «Дамасское дело» дало Джеймсу идеальную возможность подорвать положение Тьера, который стал премьер-министром всего через несколько недель после предполагаемого «убийства» отца Тома. В целом инцидент высветил проблему той самой дипломатической изоляции Франции, на волне которой Тьер пришел к власти. У правительства Великобритании имелись свои причины поддерживать кампанию за освобождение евреев. Решив покончить с властью Мухаммеда Али и изолировать Францию, Палмерстон охотно изображал египетский режим в Сирии варварским. И Меттерних тоже радовался возможности бросить вызов притязаниям Франции на отстаивание интересов католиков в Святой земле. Зато Тьер вовсе не стремился критиковать режим Мухаммеда Али в Сирии, тем более отрекаться от собственного консула. Наоборот, он занял наступательную позицию. В начале мая он сказал Джеймсу, «что в основе дела лежит истинное происшествие, и нам лучше оставить все, как есть… поскольку евреи на Востоке по-прежнему придерживаются таких суеверий…». Примерно то же самое он говорил и Кремьё. 2 июня, в ответ на речь, произнесенную Фульдом в палате депутатов, Тьер язвительно усомнился в патриотизме французских евреев: «Вы протестуете от имени евреев; ну, а я протестую от имени французов. И если мне позволительно так выразиться, сейчас среди евреев происходит нечто весьма почетное. Как только история стала достоянием гласности, по всей Европе стало заметно их беспокойство, и они занялись делом с такими пылом и рвением, которые делают им честь в моих глазах. Позвольте выражаться прямо: они более влиятельны во всем мире, чем притворяются, и сейчас они рассылают жалобы в канцелярии всех посольств. И они делают это с пылом и рвением, которые превосходят всякое воображение. Министр, желающий защитить своего агента, на которого так нападают, должен обладать изрядной смелостью».

После этого начались нападки на «человека, который владеет роскошным особняком на улице Лаффита… который любой ценой добивался отставки… нашего консула в Дамаске» («Юниверс») и на «невероятную надменность» «месье Ротшильда» («Котидьен»).

Конечно, соблазнительно приписать подобные нападки вспышке антисемитизма, который периодически прорывался на поверхность во французской политике весь XIX в. Однако в определенном смысле у Тьера был лишь один выход: защищать Ратти-Ментона. Ротшильды, и особенно Джеймс, в самом деле решительно вознамерились подорвать его положение, хотя больше из-за угрозы, какую он представлял для международной стабильности, чем из-за той угрозы, какую он представлял для евреев Дамаска (не говоря уже о французских евреях).

Было бы чрезмерным упрощением сказать, что Ротшильды свергли Тьера. Даже если отвлечься от событий в Дамаске, летом 1840 г. положение Франции серьезно осложнилось. Вместо того чтобы согласиться с предложениями Англии и России по решению «проблемы Мухаммеда Али», Тьер стремился организовать двустороннее соглашение Али и нового султана. Однако это лишь подвигло другие великие державы 15 июля подписать соглашение, по которому они обязывались в случае необходимости применить силу, чтобы принудить Мухаммеда Али принять их условия: стать наследным пашой Египта и правителем Сен-Жан-д’Акр (Акко), но Южную Сирию получить лишь в пожизненное управление. Теперь уже не оставалось сомнений в том, что Палмерстон ставит сохранение британского влияния в Константинополе выше практически не действовавшего «сердечного соглашения» между Англией и Францией. Не на руку Тьеру играли и неудачная высадка Луи-Наполеона в августе, и последовавшие затем беспорядки в Париже. Во всяком случае, Нат в разгар кризиса недвусмысленно заявил, что будет «почти невозможно и в самом деле опасно, а потому неразумно, свергать его». С другой стороны, когда Нат яростно нападал на «безответственность и… националистическое упрямство деревенщины», а также «псевдолиберализм» «этого самого надменного из всех выскочек», было очевидно, какого рода «более счастливое будущее» он имел в виду. Вопрос заключается в том, до какой степени Ротшильды способствовали падению Тьера.

На первый взгляд их единственной целью в ходе двух бурных месяцев — августа и сентября 1840 г. — было содействовать миру по своим надежным и испытанным каналам дипломатического сообщения. Лайонел заверил лорда Кларендона, что Франция в драку не полезет; Джеймс передавал Меттерниху неоднократные просьбы Луи-Филиппа, чтобы Австрия выступила в роли deus ex machina; Лайонел стремился привлечь к переговорам короля Бельгии; Джеймс посетил воинственного герцога Орлеанского; Лайонел передал Палмерстону предупреждение Ната, чтобы тот не слишком испытывал терпение французов, и т. д. Но у их дипломатической деятельности имелся и финансовый подтекст, рассчитанный на подрыв положения Тьера. Главным было влияние кризиса на цену рентных бумаг. 3 августа «рента страшно упала», вынудив Ната и Джеймса поспешить к Ансельму в Париж. Тот день стал началом затяжного падения. Так как английский флот приблизился к Ибрагиму-паше и Палмерстон отверг предложение Тьера о компромиссе с целью спасения престижа, цена рентных бумаг продолжала снижаться. Трехпроцентные рентные бумаги, которые в июле шли по 87, в начале августа упали до 79, а в начале октября достигли минимума в 73,5. Конечно, неправильно полагать, что за таким падением стоят только Ротшильды. Падение ренты стало результатом общей паники на Парижской бирже. С другой стороны, Ротшильды не сделали ничего, чтобы эту панику сдержать. Что еще важнее, поступать так у них не было никаких причин. В отличие от сравнимых по силе кризисов начала 1830-х гг. последний кризис ничего им не стоил. Разгадку можно найти в письме Ната от 2 августа: «Слава богу, у нас почти нет их [рентных бумаг]». Все очень просто; они заранее, еще до кризиса, перестраховались, совершенно избавившись от французских государственных облигаций. Вот что никак не удавалось понять Гизо, тогдашнему послу Франции в Лондоне. «Вы думаете, он молится Богу за сохранность своих денег?» — спрашивал он княгиню Ливен после визита Лайонела 9 сентября. Гейне также обманули сурово насупленные брови Джеймса: «Рента, которая сразу после открытия упала на два процента, упала еще на два процента. Говорят, что вчера у месье Ротшильда болели зубы; другие говорят, что у него колика. Что сие предрекает? Буря приближается. В воздухе хлопают крылья валькирий». На самом деле Джеймс ломал комедию ради читателей Гейне. Нат сожалел лишь об одном: что у него не так много ликвидных ценных бумаг, которыми можно спекулировать. «Я мог бы нажить состояние», — писал он.

Тьер нанес ответный удар. 12 октября в проправительственной газете «Конститюсьонель» вышла статья на всю полосу, посвященная «Месье де Ротшильду и его маневрам»:

«[По мнению „Таймс“,] месье де Ротшильд — крупный финансист и не хочет войны. Что может быть понятнее? Месье де Ротшильд — австрийский подданный и австрийский консул в Париже, и как таковому ему мало дела до чести и интересов Франции. Это тоже вполне понятно. Но какое вам дело, месье де Ротшильд… биржевик, агент Меттерниха, до нашей палаты депутатов и нашего большинства? По какому праву и какой властью этот финансовый король вмешивается в наши дела? Разве он судья нашей чести и разве его денежные интересы должны превалировать над нашими национальными интересами? Мы говорим о денежных интересах, но, как ни странно, если можно доверять в высшей степени признанным источникам, этот еврейский банкир подает на кабинет не только финансовые жалобы… Судя по всему, он хочет удовлетворить раненое тщеславие. Месье де Ротшильд пообещал своим единоверцам, что добьется отставки нашего генерального консула в Дамаске за ту позицию, какую он занял во время судебного процесса против евреев… Благодаря непреклонности президента совета [Тьера] настоятельные требования могущественного банкира были отклонены, и Ратти-Ментон удержался на своем посту — отсюда раздражение всесильного банкира и пыл, с каким он интригует в тех сферах, до которых ему нет никакого дела».

Автор тирады упустил из виду то, что в одном фундаментальном отношении «финансовый король» все же имел право «вмешиваться» в дела правительства. Если Тьер всерьез рассуждал о военных приготовлениях и в конечном счете даже собирался начать войну, неизбежно возникал вопрос: кто за все заплатит? Единственным возможным ответом ввиду уже и так скудного бюджета оставались займы. Однако, поскольку государственные облигации (рентные бумаги) падали, правительство не могло больше занимать. Вот так не только Ротшильды, но и финансовые рынки в целом применили рычаг давления на правительство, политику которого они не одобряли. Финансовый кризис фактически подорвал доверие к внешней политике Тьера, лишив его возможности занимать деньги. В своем ответе на статью в «Конститюсьонель» Джеймс, проясняя данный вопрос, позволил себе скрытую угрозу: «Я никогда… не поощрял оппозицию правительству по той простой причине, что никогда не желал играть политическую роль. Я, как вы же сами заявляете, финансист. Если я желаю мира, я желаю его достойно, не только для Франции, но и для всей Европы. У финансистов имеются возможности оказывать стране услуги при любых обстоятельствах, и я считаю, что в этом отношении моя реакция всегда следовала незамедлительно».

Как раз в то время Джеймс не предполагал оказывать свои услуги. Менее чем через неделю, 20 октября, «маленький мерзавец» подал в отставку. Еще через десять дней Сульт и Гизо сформировали новый кабинет, к которому, как с удовлетворением подтвердил Нат, «биржа испытывает величайшее доверие».

Конечно, потребовались многомесячные переговоры для того, чтобы договориться о долгосрочном мире на Ближнем Востоке, — в это время симптомы народной «военной лихорадки» охватили не только Францию, но и Германию. Однако для Ротшильдов падение Тьера стало поворотной точкой кризиса. В марте 1841 г. Гейне писал: «Ротшильд, который какое-то время испытывал недомогание, сейчас вполне поправился и выглядит живым и здоровым. Авгуры фондовой биржи, специалисты по физиогномике барона, заверяют нас, что в его улыбке гнездятся ласточки мира, что всякое беспокойство о возможной войне исчезло с его лица и потому военная буря, Kanonedonnerwetter, угрожавшая всему миру, совершенно развеялась. Даже его чиханье, уверяют нас эти прорицатели, сулит мир».