«Absolument le Maître des Finances de Ce Pays»: Бельгия

Наверное, лучшим примером стратегии Ротшильдов в период до 1848 г. стало их участие в финансах недавно созданного Королевства Бельгия. После отделения Бельгии от Нидерландов в 1830 г. Джеймс и его братья быстро приступили к финансовому закреплению в Брюсселе, предложив молодому правительству спасательный пояс в виде кредита на первые три бурные года его существования. В период относительного затишья, с середины 1830-х до 1838 г., Джеймс энергично защищал и упрочивал положение, какое установили в Брюсселе он и «Сосьете женераль». Ряд операций помогали поддерживать интересы Ротшильдов — в первую очередь государственные займы для финансирования политики экономического развития Леопольда I, венцом которой стало строительство сети железных дорог.

Напрямую участвуя в строительстве железных дорог (и каналов), бельгийское правительство до некоторой степени порывало с порядком, установленным в Великобритании, по которому финансирование железных дорог вначале более или менее целиком возлагалось на частный сектор. Однако Бельгия создала прецедент, которому вскоре последовали другие страны. Бельгийцы оценили стратегическую важность обладания сетью железных дорог. Этим озарением они во многом были обязаны напряженным отношениям с Нидерландами и в особенности необходимостью избежать зависимости от системы каналов и рек в Нидерландах, Бельгии и Люксембурге, которую контролировали голландцы. С точки зрения Ротшильдов, у такой политики имелись очевидные преимущества: им всегда казалось, что размещать акции частных железнодорожных компаний не так рискованно, как эмитировать государственные облигации. Что еще важнее, развитие системы бельгийских железных дорог хорошо сочеталось с планами железнодорожного сообщения между Парижем и Бельгией, к которым Джеймс уже проявлял интерес. С другой стороны, бельгийская стратегия промышленного развития почти не имела бы смысла, если бы не сопровождалась параллельным развитием собственной банковской системы. Создав три новых учреждения в сотрудничестве с «Сосьете женераль» («Сосьете де коммерс де Брюссель», «Сосьете насьональ пур энтрепризес индюстриэль э коммерсьяль» и «Банк фонсьер»), Джеймс сделал все, что в его силах, чтобы сохранить свое главенство. Но Банк Бельгии, учрежденный в 1835 г. в основном на французские капиталы, стал подлинным конкурентом, и Джеймсу пришлось решать, начинать ли с ним войну, пытаясь сохранить свое положение, или объединить усилия. В период бума середины 1830-х гг. Парижский дом тесно сотрудничал с «Сосьете женераль», размещая на Парижской бирже целый ряд ценных бумаг бельгийских горнодобывающих компаний. Но в сфере государственных финансов, как показали неубедительные переговоры о конверсии в 1837 г., даже «Сосьете женераль» следовало рассматривать скорее как конкурента, чем как союзника. Какими бы близкими ни были их отношения с королем Леопольдом, Ротшильдам никогда не удавалось почивать на лаврах «финансистов независимости», тем более что отдельные фракции бельгийского парламента и пресса относились к ним с подозрением. Далее, нельзя было исключать и того, что бельгийское правительство однажды захочет найти военное применение сети своих железных дорог и, более того, деньгам, которые оно занимает, чтобы оплатить такое строительство. В течение 1830-х гг. правительство тратило на создание армии втрое больше средств, чем на прокладку железных дорог.

Все эти противоречивые факторы пришлось принимать во внимание в 1838–1839 гг., когда голландско-бельгийские отношения вновь вернулись в европейскую дипломатическую повестку дня.

По существу, вопрос сводился к тому, подчинится ли правительство Бельгии условиям договора 1832 г. и выведет ли войска из Люксембурга и Лимбурга — в обмен на признание Нидерландами независимости Бельгии. В дополнение к территориальным уступкам договор 1832 г. подразумевал и финансовые жертвы, потому что по нему два государства обязаны были в равной мере нести бремя голландских долгов до 1830 г. Случилось так, что возобновление переговоров совпало с новым бельгийским предложением (и параллельной просьбой голландцев) о займе в размере 36 млн франков, что предоставило Ротшильдам весьма солидный рычаг давления. Несмотря на небольшую сумму, Джеймсу не терпелось заняться новым займом. Возможно, он надеялся на то, что разместить его удастся без труда, но главным образом дело было в том, что после смерти Натана этот заем был первой по-настоящему крупной операцией Ротшильдов. Иными словами, Джеймсу предоставлялся шанс не только подтвердить дальнейшее доминирование Ротшильдов на рынке облигаций, но и доказать собственное главенство в компании. Если условия подойдут, заявил он в мае 1838 г., «я немедленно отвечу согласием, несмотря на все политические проблемы, потому что никакой войны не будет. Бельгии придется подчиниться, а миру так не терпится сделать дело, что здесь в самом деле нужно поторопиться». Бельгийцы могут рвать и метать, считал Джеймс, но без поддержки Франции они мало на что способны.

Очень скоро, после того, как Пруссия оккупировала Люксембург, чтобы заставить бельгийское правительство подчиниться, Джеймс впал в нерешительность: «грохот канонады» оказал обычное действие на Парижскую биржу. Но когда стало понятно, что даже это не спровоцирует французов вмешаться на стороне Брюсселя, он поспешил предоставить заем, намереваясь разместить его как можно быстрее в Лондоне, Париже и Брюсселе до того, как дипломатическое положение еще больше ухудшится. Хотя выпустить на рынок облигации оказалось чуть труднее, чем представлялось Джеймсу, серия разошлась довольно быстро. Возможно, положение Джеймса укрепилось и благодаря тому, что в 1838 г. лопнул «мыльный пузырь» бельгийских угледобывающих компаний, так как внезапное падение промышленных акций едва не разорило Банк Бельгии, и даже «Сосьете женераль» пришлось туго. И именно Джеймс решил выручить оба банка.

Джеймс совершенно верно предчувствовал, что переговоры рано или поздно столкнутся с трудностями, хотя, к счастью для него, этого не случилось до тех пор, пока новые бельгийские облигации не были в основном размещены. В Бельгии (и во Франции) существовала значительная политическая оппозиция против пересмотра соглашения 1832 г. Однако факт остается фактом: бельгийцам не хватало необходимых средств, чтобы сопротивляться, ибо, хотя облигации нового займа уже в основном были распроданы, Ротшильды еще не закончили расплачиваться за него. Чтобы положение стало недвусмысленно ясным, в декабре 1838 г. Джеймс попросил включить в договор о займе условие, по которому «если начнется война или возникнут разногласия, мы были бы вправе аннулировать наш контракт». Настроенные оптимистично бельгийцы продолжали вести с Ротшильдами переговоры в надежде заручиться дополнительными средствами. Они надеялись получить ссуду под казначейские векселя. «Бельгийцы — ослы, — заметил Джеймс, услышав сообщения о военных приготовлениях в Брюсселе. — Мне совсем не нравится, что они сосредотачивают войска, а они способны превратить анекдот в серьезное дело, хотя, пока великие державы против войны, они ничего не могут поделать». В просьбе о ссуде им наотрез отказали. Сыграв, как обычно, на враждебности Меттерниха к «революционным» режимам, Соломон, который во время кризиса находился в Париже, послал Аппоньи копию своих распоряжений Рихтенбергеру, агенту Ротшильдов в Брюсселе: «Мы ни в коем случае не обижены на то, что правительство [Бельгии] сердится на наш отказ предоставить ссуду под казначейские векселя. Этим господам недурно понять: они могут рассчитывать на нас, только пока они будут следовать политике мудрости и умеренности. Мы, разумеется, предоставили достаточно доказательств своих намерений поддерживать и помогать правительству Бельгии, но наша добрая воля заканчивается там, где нас просят предоставить палку, с помощью которой нас же изобьют, то есть предоставить деньги, нужные на войну, которая подорвет доверие, которое мы стараемся поддержать всеми своими силами и средствами. Можете свободно и откровенно передать этим господам все, что я написал, не пропуская ни слова».

Чтобы в Австрии не сомневались в намерениях Ротшильдов, вслед за первым письмом он написал еще одно в свою венскую контору «к сведению князя Меттерниха», где подробно изложил переговоры Рихтенбергера с бельгийским правительством: «Они не получат от меня ни гроша, пока не уступят, и прежде чем уеду, я оставлю такие же распоряжения своему брату Джеймсу… Надеюсь, что теперь Бельгия подпишет „24 статьи“, тем более что им недостает „nervus rerum“ (самого главного). До тех пор, пока „24 статьи“ не приняты, правительство Бельгии не получит от нас ни гроша, хотя они уже много месяцев просят деньги. Как мне ни трудно… отказывать, я буду чувствовать себя удовлетворенным, если Бельгия уступит и восстановится мир, зная, что я сделал все от меня зависящее, чтобы внести свой вклад в такой результат».

Конечно, бельгийцы вынуждены были уступить — и не столько из-за того, что в Париже не господствовали пробельгийские настроения, сколько из-за недостатка 4 млн франков от Ротшильдов. Рычаг давления, какой Ротшильды приложили к Бельгии, еще действовал. Более того, казалось, такой рычаг представил прекрасную возможность консолидировать влияние Ротшильдов на бельгийские финансы. Еще до подписания мирного договора Джеймс сообщал племянникам, что «бельгийские ценные бумаги всегда были ходкими, поэтому предлагаю одному из вас… отправиться в Брюссель и познакомиться с новым министром, чтобы подружиться с ним и дать понять, что вы… готовы предоставить займы и принять казначейские векселя» — в таком им ранее было отказано. Сейчас Джеймса не устраивало ничего, кроме монополии. Он выразился прямо: «После решения бельгийского вопроса им понадобятся деньги, что нам необходимо использовать для того, чтобы стать абсолютными хозяевами финансов этой страны». Даже по меркам самих Ротшильдов дело было трудным; но во многом достигнутое ими в результате положение почти не отличалось от господства в сфере государственных займов, пусть даже главенствующее положение пришлось разделить с «Сосьете женераль». В начале 1840-х гг., когда Джеймс ездил в Брюссель, чтобы обсудить условия нового займа в 60–80 млн франков, он обнаружил правительство «весьма расположенным»: «Они все остались очень довольны моим приездом; я научил их, как лучше закрепиться, по крайней мере на какое-то время. Они вполне довольны тем, что мы ими руководим, после того как я указал на все ошибки, которые они совершили, пытаясь действовать без нас».

После продолжительных дискуссий в ноябре удалось договориться о займе, а два года спустя — еще об одном (на 28,6 млн франков). Шла ли речь о выплате «голландского долга» или о строительстве новых железных дорог, бельгийское правительство, похоже, стремилось занимать деньги, всецело полагаясь на Ротшильдов в том, что они найдут покупателей для их облигаций. Что характерно, когда Джеймс в 1842 г. поссорился с бельгийским министром, он попросил Лайонела «в воскресенье поехать в Виндзор, чтобы повидаться с королем Бельгии»: «Константен написал письмо, которое ты получишь в должный срок, с объяснением того, как обстоят дела в Брюсселе, и ты сможешь передать королю… если нынешний министр останется, белы, облигации не будут продаваться нигде и не будет возможности провести крупную финансовую операцию. Будь осторожен, не говори ни слова против [министра], а только позволь его величеству выяснить твое мнение».

Всего в 1830–1844 гг. Бельгия произвела пять крупных займов на общую сумму номиналом почти в 300 млн франков; почти все займы гарантировались Ротшильдами.

Ротшильды стремились контролировать не только бельгийские финансы. В октябре 1840 г. Ансельму пришлось поехать в Гаагу: нидерландское правительство требовало от бельгийцев возврата всей суммы долга, а не частями по 5 млн франков в год, что было согласовано в 1839 г. После того как голландцы объяснили дефицит своего бюджета тем, что бельгийцы запаздывают с платежами, Ансельм предложил им небольшой заем. Два года спустя, когда с Бельгией договорились о реструктуризации долга в облигации, именно Ротшильды затем предложили их обналичить (со значительной скидкой) для правительства Нидерландов. Выступать в подобных международных трансфертах в интересах обеих сторон было совершенно типичным для Ротшильдов.

И в Бельгии, и в Нидерландах возникла сильная оппозиция той роли, которую играли Ротшильды в государственных финансах. В частности, Ротшильды отождествлялись с неудачным планом французского правительства заключить с Бельгией таможенный союз. Бельгийские протекционисты усмотрели в таком плане зловещий замысел французов по экономической аннексии, хотя на самом деле никаких доказательств того, что Ротшильды поддерживали такой план, не было. В 1841 г. Ансельм боялся таких же нападок со стороны либеральной голландской прессы, когда обсуждалась возможность конверсии бельгийских облигаций, переданных Нидерландам в счет долга. Он жаловался, что нидерландский министр финансов «неплохо к нам относится… но он находится под таким влиянием общественного мнения и газет, которые утверждают, что он продался нам, что ему в самом деле не хватает храбрости заключить с нами контракт, хотя он прекрасно понимает, что ни у кого другого не хватит ни средств, ни кредита, ни влияния, которыми располагаем мы, и никто не обладает властью так повысить государственный кредит страны, как, возможно, мы… Его так пугают все дурацкие газетные статьи, в которых утверждают, что он нам продался, что он сказал мне: „Я искренне хотел бы иметь дело только с вами, если бы только мне удалось спасти свое доброе имя… или доказать, что остальные… не могут… распорядиться так же хорошо, как вы“».

Министр беспокоился не зря; тремя месяцами позже его вынудили подать в отставку под давлением оппозиции.

Хотя Ансельм и мог сохранить контроль Ротшильдов над передачей 40 млн гульденов Нидерландам, и нидерландское, и бельгийское правительства старались не привлекать Ротшильдов андеррайтерами, объявив открытую подписку на бельгийские государственные облигации. Естественно, Ротшильды отнеслись к такому поступку крайне враждебно, боясь прецедента, которому (как британскому подоходному налогу) могли последовать другие государства. Нат рассуждал с типичной для него верой в неотвратимость судьбы: «Боюсь, повсюду люди стали слишком умными, и правительства не станут платить комиссионные, если сумеют без них обойтись». «Если правительство добьется успеха, — мрачно предрекал он в письме брату, — что весьма вероятно, они сумеют обойтись без нас и в настоящем, и в будущем — мы не сможем противостоять им открыто». Но его дядя Джеймс не привык сдаваться без борьбы. «Барон не хочет, чтобы их замысел увенчался успехом, — сообщал Нат, — и потому избегает помогать министру… разумеется, не в наших интересах, чтобы правительство объявляло открытую подписку на заем, и если нам удастся им помешать… наш долг — действовать соответственно».

Похоже, возобладал агрессивный подход Джеймса. «Бельгийскому министру финансов не так легко удастся избавиться от своего займа по подписке, — писал Нат через несколько дней. — По-моему, он в конце концов вынужден будет прибегнуть к нашей помощи, что нас всех очень порадует… Постарайтесь оставить Бельгию… без денег, продав немного облигаций 1840 или 1842 г. на о[бщий] с [чет], неплохо, если в Брюссель отовсюду будут сообщать, что они расходятся вяло». Ротшильды действовали по своей классической схеме — распродавали облигации, чтобы загнать непокорное правительство в тупик. Они хотели, чтобы бельгийское правительство вернулось к Ротшильдам с протянутой рукой. Похоже, что их тактика возымела действие: хотя продажа по подписке 4,5 %-ных бельгийских облигаций шла успешно, вскоре правительству снова пришлось обратиться к Ротшильдам. Тем временем, после затяжных переговоров в Гааге, которые вел Ансельм, новый нидерландский министр финансов решил все же предоставить Ротшильдам право продажи 2,5 %-ных бельгийских облигаций на сумму в 6 млн ф. ст., которые он хотел реализовать. В 1845 г. бельгийское правительство покорно вернулось в объятия Ротшильдов, и Джеймс сумел выговорить жесткие условия для сравнительно скромных займов 1846 и 1847 гг. Без Ротшильдов, сообщал французский посол в Брюсселе, бельгийское правительство «поняло, что никто не даст ему ни гроша ни на одной бирже, ни внутри страны, ни за рубежом». Не следует считать такие слова слишком большим преувеличением. Судя по всему, монополия Ротшильдов в государственных финансах Бельгии была полной, хотя неудачная попытка продавать облигации по открытой подписке намекала на то, как такой монополии может быть брошен вызов в будущем.