Инвестиции в искусство

После 1830 г. Джеймс и его племянники открыли для себя не только радости спорта. Еще более важным новым источником вдохновения и престижа стало покровительство изобразительным искусствам; и здесь можно ясно видеть, что Ротшильды не просто «подражали» аристократам.

Естественно, многие ошибочно принимали Джеймса де Ротшильда за обывателя. «Мне бы деньги Ротшильда!» — восклицает Гумпелино в черновом варианте «Луккских вод» Гейне, написанном около 1828 г., за три года до того, как поэт уехал из Германии в Париж.

«Но что ему от них пользы? Ему недостает культуры, в музыке он разбирается как новорожденный теленок, в живописи — как кошка, в поэзии — как Аполлон (так зовут моего пса). Когда такие люди теряют деньги, они перестают существовать. Что такое деньги? Деньги круглые и катятся, а образование остается… Если бы я — боже сохрани — лишился денег, я по-прежнему остался бы великим знатоком искусства, живописи, музыки и поэзии».

Через пятнадцать лет, когда Гейне довольно близко познакомился с Джеймсом, он переменил свои взгляды на него, хотя комплименты, как часто бывает у Гейне, очень двусмысленны. Джеймс, признавал Гейне, «обладает способностью находить, пусть не всегда судить, ведущих исполнителей во всех сферах деятельности. В силу такого дара его сравнивают с Людовиком XIV; по правде говоря, в противовес его здешним парижским коллегам, которые любят окружать себя посредственностями, герр Джеймс фон Ротшильд всегда дружит со знаменитостями в любой области; даже если он сам в чем-то не разбирается, он знает, кто наиболее преуспел в той или иной сфере. Может быть, он не понимает в музыке ни единой ноты, но другом его семьи всегда был Россини. Ари Шеффер — его придворный художник… Герр фон Ротшильд не знает ни слова по-гречески, но благоволит к ученому эллинисту Летронну… Поэзия, французская и немецкая, также весьма ярко представлена в числе пристрастий герра фон Ротшильда; хотя мне кажется, будто… герр барон не так любит поэтов нашего времени, как великих поэтов прошлого, например Гомера, Софокла, Данте, Сервантеса, Шекспира, Гете — чистых мертвых поэтов, просвещенных гениев, которые свободны от всех земных нечистот, удалены от всех мирских нужд и не просят у него акции Северной железной дороги».

Далее станет ясно, что последнее замечание служило многозначительным намеком на собственные отношения Гейне с Джеймсом; но, вынеся их за скобки и сделав скидку на сатирическое преувеличение, можно видеть, что вышеприведенный абзац (опубликованный в 1843 г. в «Аугсбургер цайтунг») едва ли мог быть написан о человеке, который совершенно не интересуется искусством. Даже если сам Джеймс не был в чем-то специалистом, он восхищался познаниями в той или иной области, что совсем не похоже на обывателя. Годом ранее, когда еще один тщеславный молодой литератор (также выкрест, как Гейне) впервые познакомился с Джеймсом на ужине в Париже, он попал прямо в точку. «Он кажется мне, — писал Бенджамин Дизраэли сестре, — счастливой смесью французского денди и разносчика апельсинов. Он заговорил со мной без церемоний, начав с фразы: „Кажется, вы знакомы с моим племянником“». «Разносчик апельсинов» в Джеймсе сильнее всего проявлялся в сильном франкфуртском акценте, с каким он говорил по-французски, и во властных манерах, общих с его лондонским братом; но «французским денди» он был в глубине души — ему нравилось общество художников, музыкантов и писателей. Одна англичанка, посетившая Париж в 1850-е гг., тоже это заметила, когда нанесла визит «мадам де Рот… чье поэтическое обиталище больше похоже на дворец богатого художника, чем на дом миллионера». Несмотря на грубые манеры, Джеймс в глубине души был эстетом — даже представителем богемы, — хотя он осторожно потакал этому своему пристрастию, окружая себя красивыми вещами и вводя одного-двух самых занятных создателей таких вещей в свое во всем остальном скучное окружение. Нечто подобное можно сказать и о его английских племянниках, чья любовь к охоте была всего лишь одной гранью их широкого кругозора за стенами конторы.

Наверное, очевиднее всего такое «окультуривание» проявилось на других стенах — особенно на стенах их домов, которые постепенно закрывались картинами высочайшего качества. Первой примечательной картиной, купленной Ротшильдом, была «Молочница» французского художника Жана-Батиста Грёза — типично наивноромантическое произведение позднего рококо, — которую Джеймс приобрел еще в 1818 г. Грёз был любимым художником Ротшильда; в 1845 г. Джеймс купил еще одну его картину, «Девочка с букетом», на аукционе в поместье кардинала Феша, а его племянник Лайонел начал свою коллекцию в 1831 г. с приобретения на аукционе Филлипс его «Сюжета V» («Оскорбленная добродетель»). Позже он приобрел еще четыре картины этого художника, в том числе «Прощальный поцелуй». Еще две картины Грёза принадлежали его брату Энтони, в том числе «Детская». Такие картины дополняли многочисленные предметы старинной мебели и украшений, приобретенные членами семьи, — например, секретер Марии-Антуанетты и коллекцию севрского фарфора, которую собирал Джеймс. Еще одним любимым художником Ротшильдов был испанский живописец XVII в. Бартоломе Эстебан Мурильо, чье творчество Лайонел, скорее всего, открыл во время поездки в Мадрид в 1834 г. Тогда, как он откровенно признавался, он проводил «все свободное время… гоняясь за картинами, которых здесь во множестве, а хороших очень мало». К концу 1840-х гг. картины Мурильо имелись и у него самого, и у его дяди, и у матери.

Однако самым привлекательным семья находила искусство Голландии XVII в. В 1840 г. Джеймс купил «Знаменосца» Рембрандта из коллекции Георга IV; он повесил картину в большом салоне на улице Лаффита; кроме того, ему принадлежал «Портрет молодого человека» того же живописца (картина висела в гостиной) и «Портрет мужчины» Франса Халса, а также произведения Антона Ван Дейка, Питера Пауля Рубенса, Якоба ван Рёйсдаля и Филипса Вауэрманса. В 1836 г. во Франкфурте Лайонел купил «Туалет дамы» Герарда Терборха, а годом позже добавил четыре картины Вауэрманса из коллекции герцогини де Берри, а также три картины Яна ван дер Хейдена, в том числе «Замок Розендал» и «Вид на Харлем». В 1845 г. он купил еще две картины Вауэрманса и Питера де Хоха из коллекции Джорджа Люси. Примерно в 1850 г., когда к нему на Пикадилли приехал специалист по немецкому искусству Густав Вааген, его коллекция включала три картины кисти Мейндерта Хоббема, три — ван Рёйсдаля, одну — Паулюса Поттера, одну картину кисти Карела Дюжардена, одну — Адама Пейнакера, две — Яна Вейнантса и одну Исаака ван Остаде. Позже он добавил две картины Николеса Берхема, пять произведений Альберта Кёйпа, в том числе «Вид на замерзшую реку»; шесть картин ван Мирисов, отца и сына, две — Гаспара Несшера, три — Герарда Терборха и семь — Давида Тенирса Младшего, а также натюрморты Яна Давида де Хема, Яна ван Хейсума, Рашель Рюйш, Яна Веникса и Петера Гейселса. Очевидно, его вкусы разделял брат Энтони: в 1833 г. он купил портрет няни с ребенком, играющим с козлом, который, как оказалось, носит подпись Рембрандта (позже, когда выяснилось, что подпись поддельная, авторство приписывали Николасу Масу). К 1850 г. в его коллекции появились картины Вауэрманса, Тенирса, Ван Дейка, Рубенса и ван Остаде.

Совсем не удивительно, что в тот период складывалось нечто вроде коллективного «вкуса Ротшильдов», так как семья и в этой сфере во многом действовала согласованно. Родственники предупреждали друг друга о крупных аукционах и действовали в интересах друг друга на различных рынках. В 1840 г. Джеймс попросил Энтони «избавиться от Рембрандта, если это можно сделать с выгодой», но, «поразмыслив», решил не покупать Мурильо через племянника. Он и его племянники стремились добиться того, чтобы в 1841 г. большая римская коллекция пошла с аукциона в Париже, а не в Лондоне. «Мы должны заняться этим вместе, — писал Джеймс. — Может быть, мы купим несколько красивых картин». Что характерно, в 1843 г., когда на аукционе в Париже выставили две картины Мурильо, Нат решил купить их для матери, хотя в конце концов оставил их для Каролины, жены Соломона. Ко времени своей смерти Ханна являлась владелицей картин Мурильо, Кёйпа и Тенирса; вероятно, все они были куплены для нее сыновьями. Общим было и естественное для них стремление предпочитать светские сюжеты религиозным, — может быть, это лучшее объяснение того, что в их коллекциях много работ голландских мастеров, — хотя такая склонность вовсе не была правилом. Что любопытно, Ротшильды покупали не только сцены из Ветхого Завета (например, картину Поля Делароша «Моисей в камышах»), но и произведения исключительно христианской иконографии. В 1840 г. Лайонел приобрел у лондонского торговца картинами произведение Мурильо «Младенец Христос — добрый пастырь»; позже он купил «Голову Магдалины» Доменичино и «Мадонну с младенцем» Андреа дель Сарто; Джеймсу принадлежали «Шартрская Мадонна» Яна ван Эйка и Петруса Кристи, а также «Богоматерь с младенцем» Луини. В 1846 г. тесть подарил Энтони картину Ван Дейка «Аббат Скалья, поклоняющийся Богородице с младенцем».

Однако не стоит и преувеличивать однородность коллекций Ротшильдов даже в ранний период. Когда Нат купил «Даму с веером» Веласкеса, он заметил, что «картины похожи на женщин, ими любуются и выбирают их по своему вкусу… Она не всем понравится, так как лицо у нее некрасивое, хотя выписано замечательно». Джеймс не разделял любовь Лайонела к английским художникам XVIII в. (его вкусы и в Великобритании во многом опередили свое время). В 1846 г. он приобрел на аукционе Кристи «Портрет мастера Браддила» Джошуа Рейнольдса, а вскоре купил еще несколько картин кисти того же мастера («Портрет миссис Ллойд», «Портрет мисс Мейер в виде Гебы» и «Змею в траве»). Позже он увлекся Томасом Гейнсборо, купив в 1871 г. его «Портрет достопочтенного Фрэнсиса Данкома» за 1500 ф. ст., а на следующий год на аукционе Кристи — «Портрет миссис Шеридан». Кроме того, ему принадлежали «Портрет Эммы» и «Леди Гамильтон» Джорджа Ромни, картины сэра Уильяма Бичи и Джона Хоппнера. Такая любовь к относительно недавним портретам людей, которые не являлись ни родственниками, ни, скорее всего, даже знакомыми Ротшильдов, особенно удивительна, хотя позже они вошли в моду и пользовались огромным успехом. Младший брат Лайонела Майер тоже владел картиной Гейнсборо, на которой изображалась охота на лис, но он также собирал произведения Кранаха и Тициана, которые не представлены в коллекциях других Ротшильдов того периода.

Франкфуртские Ротшильды снова демонстрировали совершенно другие вкусы. Например, трудно представить, чтобы такая картина, как «Гете в Кампанья-ди-Рома», которую Майер Карл купил в 1846 г., висела в Париже или Лондоне. Во всяком случае, Майера Карла гораздо больше интересовали золотые и серебряные украшения, чем картины. Хотя его английские кузены тоже коллекционировали предметы искусства, — среди ценимых Лайонелом приобретений была так называемая «чаша Ликурга», александрийский или византийский стеклянный кубок, — их коллекции не отличались особой системой. К 1870-м гг. Майер Карл собрал ослепительное «сокровище» из 5000 предметов, среди которых выделялись такие жемчужины, как «Меркелевское столовое украшение» работы Венцеля Ямницера, шедевр немецкого Возрождения, и посеребренный рог слоновой кости в том же стиле — блестящая, хотя и современная подделка работы Райнхольда Вастерса.

Очевидно, Ротшильды мало интересовались современным им искусством, хотя мифотворцы преувеличивали это равнодушие. Рассказ о том, что Джеймс восстановил против себя двух художников, Жадена и Ораса Верне, в попытках получить портрет по сниженной цене, не соответствует истине; не может быть, чтобы Верне отомстил ему, изобразив Джеймса в образе трусливого еврея на картине «На пути в Смалу», потому что фигура, о которой идет речь, совершенно не похожа ни на него, ни на кого-либо из Ротшильдов. Правда, что, за некоторыми исключениями, единственными современными произведениями живописи, которыми владели члены семьи, были портреты, которые они заказывали сами: например, портрет Лайонела кисти Альфреда де Дре (1838), портреты четырех братьев на охоте кисти сэра Фрэнсиса Гранта (1841), портрет дочери Джеймса Шарлотты кисти Ари Шеффера и портрет его жены Бетти кисти Морица Даниэля Оппенгейма (1848). Кроме того, есть многочисленные изображения членов семьи, созданные Морицем Даниэлем Оппенгеймом, и портреты Джеймса кисти таких художников, как Шарль-Эмиль Шанмартен, Луи-Ами Кроклод и Ипполит Фландрен.

Было бы ошибкой списывать все это исключительно на семейный (или индивидуальный) «вкус». «Старые мастера» привлекали Джеймса и Лайонела по причинам не только чисто эстетическим. Если не считать их ценности как «статусных символов», в XIX в. известные картины считались такой же формой капиталовложения, как и в наши дни. То, что вся коллекция Джеймса была застрахована на 10 млн франков (400 тысяч ф. ст.), свидетельствует о размере инвестиций, предпринятых в тот период: в 1844 г. такая сумма была эквивалентна четверти доли Джеймса в совместном капитале всех пяти домов. Более того, рынок был оживленным, по нему еще проходила рябь, вызванная Великой французской революцией: после изгнания многих аристократических семей многочисленные частные коллекции стали доступны для новых покупателей, и весь XIX в. продолжалась практика продавать их на аукционе вместе, en Ыос. Еще одна, Июльская революция 1830 г. в конечном счете привела к продаже коллекции герцогини Беррийской, ставшей одним из первых источников коллекций Ротшильдов. После 1848 г. прошел большой аукцион Стоу. Несмотря на частоту подобных распродаж, спрос на старых мастеров часто превышал предложение. Достаточно характерно, что такую картину, как «Дама с веером» Веласкеса в 1843 г. Нату продали за 12 700 франков, в три с лишним раза больше, чем заплатил за нее банкир Агвадо всего за шесть лет до того.

Учитывая их огромное богатство, можно сказать, что Ротшильды могли себе позволить назначить цену выше, чем остальные, и некоторые члены семьи как будто питали склонность к подобным эскападам. Как сказал Майер, покупая итальянскую скульптуру в 1846 г., «всегда нужно покупать самое лучшее… и не обращать внимания на цену» на том основании, что «самое лучшее» все время растет в цене. Правда, события 1848–1849 гг., когда рынок произведений искусства «просел» так же резко, как финансовые рынки, поставил такой вывод под сомнение. Позже Джеймс всегда уступал картину другому участнику аукциона, если считал цену непомерной. В 1860 г. он предложил 3 тысячи гиней за Рубенса, но картина ушла к другому за 7500. «Сказочные цены, — заметил Джеймс, — у меня нет денег, чтобы платить десять тысяч гиней за Мурильо» (особенно учитывая, что картина «Христос как добрый пастырь» за двадцать лет до того стоила немногим более трех тысяч). Конечно, деньги у него были; но хотя он иногда совершал необдуманные покупки, ему претила мысль приобретать вещь на пике ее рыночной цены.