Несчастный случай

14 июня 1846 г. Джеймс де Ротшильд пригласил на открытие Северной железной дороги 1700 гостей. Они путешествовали в вагонах первого класса «Компании Северной железной дороги», пообедали в Лилле, поужинали в Брюсселе и на следующий день вернулись в Париж. Специально по такому случаю Берлиоз и Жюль Жанен сочинили кантату; для того чтобы заручиться наилучшими отзывами в прессе, разослали приглашения Виктору Гюго, Александру Дюма, Просперу Мериме и Теофилю Готье, который описал торжественное открытие в репортаже для «Прессы». По словам Дернвеля, в тот день «королевская власть Ротшильда I получила официальное признание» и Джеймса Ротшильда провозгласили «королем Европы, Азии, Африки, Америки, Океании и других мест», но самое главное — «царем иудейским». Всего через 24 дня, 8 июля, в 3 часа пополудни несколько вагонов поезда, шедшего из Парижа в Лилль по той самой ветке, сошли с рельсов у Фампу и упали с насыпи в болото. По словам очевидца, первый локомотив, который вез поезд, состоявший из 29 вагонов, продолжал двигаться, а второй внезапно остановился, в результате чего оборвалась сцепка между вагонами, которые шли за ним. 13 вагонов сошли с рельсов, один был смят при падении и еще три утонули в болоте. Несмотря на героические усилия пассажиров задних вагонов, от 14 до 39 человек погибли.

Разные оценки количества погибших стали плодом последующих яростных общественных дебатов между железнодорожной компанией и хором враждебно настроенных журналистов, возглавляемых Жоржем Дернвелем. Для последнего катастрофа символизировала греховность не только самой компании, но и политической системы, которая предоставила концессию, всех евреев в целом и Ротшильдов в частности. Конечно, железнодорожные катастрофы случались и раньше. Гейне уже написал горькие слова после пожара, вспыхнувшего на линии Париж — Версаль: «Какой ужасной катастрофой, например, обернулся пожар на Версальской линии! Я сейчас ссылаюсь не на воскресных отдыхающих, получивших ожоги или ошпаренных кипятком… я имею в виду выживших… тех, кто соблюдает субботу. Их акции упали на несколько процентов; теперь они в страхе, дрожа, ждут исхода судебных исков, поданных против компании после той катастрофы. Заставят ли покровителей или основателей компании раскошелиться на компенсации осиротевшим и изуродованным жертвам их алчной погони за прибылью? Как, наверное, это будет ужасно! Бедных миллионеров можно пожалеть…»

Но Дернвель зашел со своими обвинениями гораздо дальше. Он уверял, что «Компания Северной железной дороги» не обращала внимания на низкое качество рельсов и даже после катастрофы продолжала эксплуатировать дорогу в обычном режиме, несмотря на то что сигналы не работали как следует. В то же время ее директора наживались, сбывая собственные акции до того, как распространилась весть о катастрофе. Уже это плохо, продолжал Дернвель, но произошедшее — лишь последний пример того, как «Ротшильды» и евреи обращаются с французским народом. Крушение на Северной железной дороге стало для Дернвеля поводом язвительно перечислить все случаи, когда Ротшильды «жирели» за счет Франции. Он начал со сражения при Ватерлоо, а аварию при Фампу назвал кульминацией процесса: «Они обогащаются за счет нашего обнищания и наших катастроф… они не отлипают от нас, как пиявки, которые сосут кровь у человека… они вампиры коммерции и настоящая беда для всех стран… До сих пор Ротшильды лишь наживались на наших несчастьях; когда Франция побеждала, Ротшильды проигрывали. Их банкирский дом — наш злой гений».

Голословные обвинения Дернвеля стали началом небывалой и затянувшейся войны памфлетов. За несколько месяцев, последовавших после выхода сочинения Дернвеля, появилось по меньшей мере семь отдельных публикаций. В одних Джеймса поносили примерно в тех же выражениях, в других его защищали, авторы третьих уверяли, что беспристрастно судят обе стороны. В так называемом «Первом официальном ответе барона Джеймса Ротшильда» утверждалось, что Дернвель — всего лишь шантажист, который ранее требовал у Джеймса 5 тысяч франков в обмен на то, что он не станет публиковать свою «Поучительную историю», и отдал памфлет в типографию после того, как Джеймс предложил ему всего тысячу франков[132]. Со сходным обвинением в адрес Дернвеля вышел «ответ Ротшильда I, короля евреев, сатане Последнему, королю самозванцев». После него стремительно вышли еще три антиротшильдовских памфлета: «Война мошенников» (за подписью самого Дернвеля)[133], «Ротшильд I, его лакеи и подданные» и «Десять дней правления Ротшильда I, царя иудейского» (оба анонимные). Кое-кто предпринял попытку рассудить обе стороны. В «Письме барону де Ротшильду» опровергались исторические измышления Дернвеля, но его автор приходил к выводу, что «братья Ротшильд ничего не сделали для народов [мира], и, следовательно, для человечества… Месье де Ротшильд… одержим жаждой денег, и больше тут нечего добавить». Откровенно враждебнее к Джеймсу оказался «Великий процесс между Ротшильдом I, царем иудейским, и сатаной, последним королем самозванцев», в котором Джеймса называли «царем иудейским, иногда управляющим европейскими королевскими дворами, откупщиком общественных работ во Франции, Германии, Англии, и т. д., и т. п., правителя векселей, ростовщичества, маклерства, спекуляции и т. д.».

Самым изощренным из всех этих сочинений наемных писак, наверное, можно считать анонимное «Суждение против Ротшильда и Жоржа Дернвеля», в котором с Ротшильда снималась вина за катастрофу при Фампу, но утверждалось, что «пролетарий» справедливо напал на «миллионера», «набившего карманы банкнотами и акциями». Подобно Туссенелю, автор «Суждения» в целом уравнивал иудаизм с капитализмом: Джеймса он называл «евреем Ротшильдом, королем мира, потому что сегодня весь мир принадлежит евреям». Фамилия Ротшильд «символизирует всю расу — это символ власти, которая простерла руки над всей Европой». Однако Ротшильды не нарушали никаких законов, «оборачивая и возвращая» свой капитал и «эксплуатируя все, что можно эксплуатировать»: они просто «образец всех буржуазных и корыстных добродетелей». Это буржуазия в целом «преклонила колени перед еврейским золотым тельцом» и приняла наследственную доктрину «евреев о безграничной эксплуатации собственности». Короче говоря, Ротшильд олицетворял «систему, ответственную за страдания и несчастья миллионов людей». Сооружая железные дороги в промышленных и коммерческих целях, а не для того, чтобы покровительствовать «братским отношениям и слиянию всей человеческой расы», Ротшильд, таким образом, способствовал «развитию буржуазии». В последующие годы подобное сочетание антисемитизма и социализма представляло самую опасную угрозу для положения Ротшильдов.

Как и следовало ожидать, сами Ротшильды пришли в ужас от такой продолжительной клеветнической кампании в прессе. В письме прусскому правительству Ансельм сетовал на то, что он называл «самыми грязными и совершенно необоснованными инсинуациями, бросающими тень на нашу репутацию и нравственные принципы». Однако из-за отсутствия цензуры для прессы во Франции там почти ничего нельзя было сделать; только когда сходные памфлеты начали выходить в Пруссии, Ротшильды сумели добиться того, чтобы клеветнические издания изъяли из продажи, многозначительно напомнив правительству в Берлине о «важных услугах», которые они оказывали Пруссии в прошлом, и «особых правах», которых они удостоились за свои заслуги. Джеймс негодовал, обвиняя прессу в бездумном луддизме: «Мир больше не может жить без железных дорог, и самый лучший ответ, какой можно дать „Насьональ“, заключается в том, что, если Франция предпочтет отказаться от развития железных дорог и если они надеются достичь своей цели, запугав мир, чтобы все отказались ездить по железным дорогам, они добьются лишь того, что путешественники воспользуются другими железнодорожными маршрутами». «В статье я спрошу, хотят ли газеты видеть, что Франция… сдвигает назад границы цивилизации, и не стремятся ли они помешать прокладке железных дорог, так как все их выпады как будто направлены на то, чтобы не делать оставшиеся платежи… и их можно было дешево выкупить; в то же время все видят, какими стремительными темпами развиваются железные дороги в других местах. Я, однако, убежден, что оппозиция не достигнет своей цели. Лучше всего просто позволить им визжать и болтать… Поэтому я вовсе не хочу подавать на них в суд, ведь процесс будут постоянно обсуждать в прессе, тем более что проклятые аугсбургские и кельнские газеты всегда настроены против нас. Лучше всего, если этими газетенками воспользуются не для чтения, а по другому назначению».

Видя ядовитые памфлеты таких авторов, как Дернвель, современный читатель склонен сочувствовать позиции Джеймса. Однако по прочтении личной переписки невольно понимаешь, что Ротшильды отнеслись к жертвам катастрофы в Фампу достаточно равнодушно. Они ужасались случившимся, но главным образом из-за негативных финансовых последствий катастрофы для связанных с ними железнодорожных компаний. Подобное отношение было характерно и в связи с первыми небольшими несчастными случаями на линии Сен-Жермен в 1830-е гг. Когда после очередной аварии цены на акции компании упали, Джеймс обвинял во всем прессу: «Газеты возмущены падением цен на все акции. Но виноваты в том только они сами. Вместо того чтобы вести себя как в Англии, где не обсуждают происшествия, а приводят статистические данные, чтобы доказать, насколько редко случаются железнодорожные катастрофы, — когда Хаскиссон лишился жизни в Манчестере, никто… не обвинял железную дорогу. В Париже… поступают наоборот. Всякий раз, как происходит авария, каждая газета спрашивает: „Кто теперь захочет путешествовать [на поезде]? Почему делом не занимается полиция?“ По-моему, ты хорошо сделаешь, если через Перейру закажешь статью, направленную против таких выпадов. В ней надо объяснить газетчикам истинную причину спада, который мы переживаем. Я вижу, что произошло резкое падение доходов от линии Сен-Жермен; вероятно, в том и причина».

В 1842 г. катастрофа на другой железнодорожной линии побудила Джеймса отложить дальнейшие переговоры о концессии Северной линии; по сообщению Ната, было решено «подождать и посмотреть, какую компенсацию назначат раненым и семьям погибших, прежде чем заниматься новыми подобными делами… как вам известно, парижские присяжные очень суровы к тем, кого признают прямыми или даже косвенными виновниками аварий». Когда «на совещании инженеров» «по глупости рекомендовали всевозможные дурацкие планы, чтобы предотвратить подобные катастрофы в будущем», Джеймс немедленно «нанес визит нескольким министрам и объявил, что он подаст прошение об отставке с поста управляющего, если они не будут действовать в согласии с правлением железных дорог, что они обещали сделать». И рухнувший виадук на линии Руан — Гавр заинтересовал Джеймса в первую очередь из-за вероятного влияния на цену акций.

Будет неверно предполагать, что Ротшильды не сочувствовали жертвам катастрофы в Фампу. «Бедняги», — писал Энтони, когда Парижа достигла весть о «страшной аварии». Он добавил, что ему «очень жаль — поскольку сейчас совершенно бессмысленно действовать… известие ужасно меня расстроило». Джеймс, как сообщалось, был «ошеломлен», ведь «всего за два дня» до катастрофы он ездил тем же маршрутом на воды в Бад-Вильдбад. Но истинная причина их огорчения стала ясна в следующей сводке, которую Энтони отправил в Нью-Корт: «Очень жаль — а ведь все шло так хорошо. Последние 4 дня забирают 27 тысяч фр[анков] в день, и с каждым днем все больше. Работа линии не остановилась, и ею пользуются столько же людей, сколько и в прошлом. Потребуется лишь очень большая осторожность. Не могу назвать вам причину катастрофы, и вам следует проявлять терпение. А пока все очень неприятно и доставляет лишь головную боль… Ни о чем другом здесь не говорят, только о катастрофе, а вы знаете, какие отзывы на нее в Париже. Акции упали… до 712, и я совсем не удивлюсь, если они упадут еще ниже… Мы только что получили отчеты от Перейры, который уверяет, что погибших всего 14 и что катастрофа не так ужасна, как сообщалось… Через день-два все будет забыто, но цену на акции попытаются сбить».

Весьма красноречива также реакция Соломона. Он заметил: очень удачно, что «ни одна высокопоставленная особа не пострадала в катастрофе, иначе шум из-за нее был бы еще больше».

Более того, вопреки голословным утверждениям Дернвеля, Ротшильды в том случае повели себя вполне достойно. Джеймс заявил, что всего за несколько дней до катастрофы он «выходил [из поезда] на каждой станции и осматривал вагоны, а затем позволял машинисту ехать дальше». Его слова, к его радости, перепечатали в немецких газетах. Немедленно открыли следствие по делу, а машинистам дали приказ «как можно медленнее проезжать те участки, где есть хотя бы малейшая опасность». Однако невозможно не заметить, что Энтони и его братья в первую очередь стремились минимизировать ущерб для акций Северной железной дороги. С этой целью они провели интервенцию на парижском рынке и поспешили как можно скорее возобновить нормальную работу линии. Июльское письмо Энтони к Лайонелу позволяет понять, что для него являлось самым важным после катастрофы: «Сейчас многие спекулируют акциями. Барон заработал столько денег, что… делают все, что можно, чтобы сбить цену на акции. Распространяют ложь, клевету и Бог знает что еще… Линия в самом деле ужасно длинная… она довольно новая, и, конечно, как все новые линии, понадобится много времени, чтобы все работало в надлежащем порядке… Невозможно за минуту собрать полк французов-лягушатников… Они склонны полагать, что они все и всегда делают лучше других… надеюсь, они прислушаются к голосу разума… и позовут специалистов из Англии. Они напишут тебе сегодня с просьбой нанять 12 первоклассных английских машинистов… Они уже решают расширить линию во многих местах и положить больше [шпал?], укрепить рельсы и еще раз тщательно осмотреть всю линию. Эта катастрофа стала большим несчастьем… если бы не она, акции наверняка поднялись бы до 800 фр[анков]… прибыль сильно сократилась за последние дни, хотя меня это не слишком заботит, так как все дело теперь организуют лучше, и когда дорога возобновит перевозки, вскоре денежные поступления снова возрастут».

Поскольку акции упали до отметки в 650, а денежные поступления сократились на 40 %, Ротшильды, естественно, стали искать козла отпущения. 21 июля Энтони утверждал, «что катастрофу устроили намеренно… те, кто хотел обрушить акции» на том основании, что якобы кто-то откручивал гайки, которыми рельсы крепятся к шпалам. Можно заподозрить, что он принимал желаемое за действительное. «Жаль, что нельзя все выяснить, — писал он братьям в Лондон, — но те, кто спекулирует на понижении, — такая шайка негодяев в этих краях, что мне кажется, будто все подстроили именно они… Если окажется, что так оно и есть, для компании лучше и быть не может».

Оказалось, однако, что в «теории заговора» не было нужды. Через несколько недель движение на Северной железной дороге начало восстанавливаться (первыми вернулись пассажиры третьего класса), а с ним и ежедневная выручка. К концу августа по линии пустили первые товарные поезда и, что символично, расписание Северной железной дороги впервые появилось в железнодорожном справочнике Брэдшоу, настоящей библии пассажиров железной дороги. Через три месяца уверенность восстановилась настолько, что Ханна предложила сыновьям «немножко поспекулировать [100] акциями Северной» — вполне разумное предложение, поскольку, по предварительным оценкам Джеймса, валовый доход линии составлял 3,2 млн франков. «Любопытное обстоятельство, — с героической безмятежностью отмечал Майер, — что на австрийской линии ужасная катастрофа произошла в самый первый день, и теперь акции идут со 100-процентной надбавкой, что, не сомневаюсь, произойдет и с акциями французской Северной железной дороги».

В нем говорило высокомерие; и, в свете суровой экономической рациональности их реакции на катастрофу в Фампу, трудно не считать революционную бурю, которая разразится над головами Ротшильдов менее чем через два года, своего рода возмездием. (Наверное, более страшная кара настигла их через восемнадцать лет, когда сын Лайонела Натти и его сестра Эвелина чудом избежали тяжелых травм: экспресс, на котором они ехали из Парижа в Кале, столкнулся с товарным поездом[134]). Решив разнообразить свой яркий образ, не только вкладывая деньги, но и участвуя в строительстве и управлении железными дорогами, венские и парижские Ротшильды заключили пакт, который современники расценивали как «сделку Фауста»: они «взнуздали сатану», по выражению Эйхендорфа. Однако «Сатана» — в обличье Дернвеля — зависел от Фауста. Широкая известность, которую железные дороги принесли Ротшильдам, сделала их очевидными мишенями для новой социальной революции, которая уже назревала.