Уроки фортепьяно

В то время искусство считалось не только капиталовложением, но и своего рода украшением. Объяснить любовь Ротшильдов к музыке, видимо, не так легко. Хорошо известно, что Ротшильды покровительствовали некоторым из самых знаменитых композиторов и исполнителей XIX в.; и самой очевидной причиной служит то, что музыканты были необходимым условием для успешного званого вечера или бала. Так, в январе 1828 г. Натан после званого ужина «угощал» своих гостей выступлением Игнаца Мошелеса, наставника Феликса Мендельсона. Годом раньше, когда у Джеймса ужинал маршал де Кастеллане, главным исполнителем был Россини, с которым Соломона за пять лет до того познакомил Меттерних на Веронском конгрессе. Говорят также — хотя историки сомневаются в подлинности рассказа, — что карьера Шопена в Париже началась с выступления на улице Лаффита в 1832 г. Он снова выступал там в 1843 г. вместе со своим учеником Карлом Филчем, чьим исполнением Джеймс, по отзывам, «восхищался». В числе других известных исполнителей, которые играли в домах у Ротшильдов, были сам Мендельсон, Ференц Лист, пианист и дирижер Карл Халле и скрипач Йозеф Иоахим.

Однако еще важнее роли исполнителей была их роль учителей. Особую значимость такая роль приобретала для женщин из семьи Ротшильд, которых с юного возраста поощряли совершенствоваться за клавиатурой (фортепьяно в XIX в. было, наверное, ближайшим аналогом телевидения, с той разницей, что для того, чтобы управляться с ним, требовались особые навыки). Не приходится удивляться, что Натан и его братья приглашали к своим дочерям лучших наставников, каких можно было нанять за деньги. В гостевой книге Шарлотты, куда она просила своих учителей записывать музыкальные произведения, есть много великих имен: там есть автографы Мошелеса, Мендельсона, Винченцо Беллини (который записал песню Dolente immagine di Fille mia, сочиненную им в 1821 г.), Луи Шпора (записавшего вариацию своей песни Nachgefuhl), Россини, который записал одну из многих вариаций Mi lagnero tacendo, и Джакомо Мейербера, предложившего песню под названием «Редкий цветок». В 1840-е гг. в число тех, кто писал в альбоме Шарлотты, были пожилой Луиджи Керубини (он записал арию Армиды из оперы «Армида отверженная») и Шопен, который записал версию мазурки (оп. 67, № 4). Кроме того, Россини написал сольную пьесу для фортепьяно на шести страницах, Petit Souvenir. Сестра Шарлотты, Ханна Майер, была также хорошей арфисткой. Она брала уроки у Пэриш-Алварса, который посвятил ей серенаду (оп. 83); а когда у младшей сестры, Луизы, проснулся музыкальный талант, уроки пения ей предложил давать сам Россини. Он, как Луиза сообщала отцу, «очень добродушен и всегда приходит в тот день и час, когда я хочу». Когда через три года они вдвоем поехали во Франкфурт, Луиза брала у него уроки каждый день. И Шопен давал уроки многим женщинам из семьи Ротшильд: не только дочери Натана Шарлотте, но и ее дочери Ханне Матильде, и еще одной Шарлотте, дочери Бетти. Более того, членам этой семьи он посвятил две свои пьесы: вальс (оп. 64, № 2) и балладу (оп. 52). С таким источником вдохновения неудивительно, что и сами девушки пробовали свои силы в искусстве композиции: младшая Шарлотта опубликовала четыре коротких пьесы для фортепьяно, а Ханна Матильда сочиняла фортепьянные пьесы, вальс для оркестра и шесть циклов песен, в том числе на произведения Виктора Гюго, Теофила Готье, Гете и Лонгфелло — самую удачную из них (Si vous n’avez rien a me dire) исполнила в Парижской опере сопрано Аделина Патти.

Ротшильды нанимали музыкантов не только для исполнения и обучения; они также встречались с ними на различных светских мероприятиях и радовались их обществу. Мейербер, например, в 1833 г. ужинал у Бетти и Джеймса, а Россини в 1836 г. пригласили на свадьбу Лайонела в первую очередь как друга, — «чтобы добавить живости нашему собранию», — а не для развлечения и не как учителя. Как выразился он сам, «целью было… посетить во Франкфурте свадьбу Лайонела Ротшильдта [так!], моего очень близкого друга». Они с Джеймсом дружили всю жизнь. И Шопен, как говорили, «любил дом Ротшильдов, и этот дом любил его»; после его преждевременной кончины в 1848 г. его ученица Шарлотта хранила «трогательное воспоминание о нем» — подушку, которую она сама для него вышила. Такая близость с музыкантами была делом не совсем обычным. Когда чета Россини ужинала у Натана на аристократическом приеме незадолго до свадьбы, леди Гренвилл презрительно заметила, что это было «по-моему, первое… появление мадам Россини в приличном обществе». Но композитор и его жена оказались там отчасти для того, чтобы оживить прием. Рассказ Энтони о частном сольном концерте, который Лист давал в 1842 г., проливает свет на то, как Ротшильды получали удовольствие не только от игры, но и от общества самых ярких звезд эпохи романтизма XIX в.

«Интересно было не только слушать самого необычайного исполнителя в мире, — писал он жене, — но и смотреть на него; его длинные волосы иногда падали на лицо, потом он отбрасывал их назад, запрокидывая голову; его дикий взгляд, которым он то и дело обводил присутствующих, словно спрашивая: „Разве я не чудо?“ —

Становилось ясно, что он наслаждается собственной игрой. Дорогая моя, он очень занимателен и словоохотлив в обществе и, несомненно, приятный и милый собеседник».

Музыканты учили и развлекали — и не только своей игрой. В ответ члены семьи с радостью предоставляли своим фаворитам толику финансовой помощи — обычно в виде персональных банковских услуг. Гастроли Иоганна Штрауса-старшего в Англии в 1838 г. частично финансировал Лайонел; после 1842 г. Россини держал свои вклады в парижском банке братьев де Ротшильд; Никколо Паганини с помощью Ротшильдов послал подарок в виде 20 тысяч франков Гектору Берлиозу; а Аделина Патти однажды заняла более 4 тысяч ф. ст. в Парижском доме, когда ездила с гастролями в Аргентину. Даже самый известный антисемит из всех музыкантов, Рихард Вагнер, который демонизировал влияние «еврейства в музыке», можно сказать, держал деньги в банке Ротшильдов: у его второй жены Козимы был счет в Парижском доме. Бенефициарии получали больше привилегий, чем, возможно, сознавали сами: Ротшильды обычно предлагали такие услуги только членам королевской семьи и представителям политической элиты. Таким образом, они подчеркивали ценность своих связей с музыкальным миром; возможно, дружба рождалась из сознания сходства. Точно так же, как миллионера, который «сам себя сделал», почитали благодаря его деньгам, в XIX в. придумали боготворить звезд музыки за их виртуозность. И те и другие часто считались выскочками (к тому же многие из них были иностранцами): к Натану часто относились так же, как к чете Россини на вышеупомянутом ужине. Более того, многие самые одаренные музыканты XIX в. — достаточно вспомнить Мейербера и Иоахима, — как и Ротшильды, пользовались привилегиями еврейской эмансипации.