Угроза собственности

Больше всего Ротшильдов тревожила вовсе не опасность для жизни, какую представляла революция. Хотя во время кризиса они спешили отправить жен и младших детей в безопасное место, Ротшильды-мужчины — большинству из которых в тот период пришлось пойти на некоторый личный риск — проявляли необычное хладнокровие, когда вокруг свистели пули и летали кирпичи. 24 февраля молодой Фейдо, который тогда служил в Национальной гвардии, видел, как Джеймс выходит рука об руку с неизвестным спутником с улицы Мира и направляется к разграбленному Тюильри, хотя оттуда продолжали доноситься выстрелы.

«„Господин барон, — сказал ему я, — сегодня не слишком удачный день для прогулки. По-моему, вам лучше вернуться домой, а не подставляться под пули — они здесь так и свистят“.

„Мой юный друг, — отвечал он, — плакотарю са софет. Но скажите, сачем фы стесь? Чтобы выполнять свой долг, не так ли? Что ж, и я, парой Ротшильд, пришел сюда для того же. Ваш толк — стоять с оружием на часах и охранять безопасность добрых граждан; мой — идти к министру финансов и спросить, не нужны ли им мой опыт и мой софет“.

С этими словами он меня оставил».

Уже 4 марта Джеймс готов был позволить жене и сыновьям вернуться в Париж — хотя по просьбе Бетти он добавил несколько предостережений: «Прошу об одном: добудь паспорт на другое имя для проезда туда и обратно. Если захочешь взять с собой Альфонса, у него тоже должен быть еще один паспорт на другую фамилию, потому что я не хочу, чтобы в газетах появились заголовки: „Мадам де Ротшильд вернулась в Лондон“, если ты решишь поехать обратно. Это породит досужие сплетни… Приезжай и привози Альфонса, хотя не знаю, может быть, не стоит держать его вдали от политики. Если его увидят, потребуют, чтобы он записался в Национальную гвардию. Он сможет приехать, если спрячется».

В мае, когда Барбес и его сообщники предприняли неудачную попытку переворота, когда поговаривали о гильотинах на площади Согласия, Джеймс снова готов был отправить сыновей за границу в целях безопасности; более того, он предпринял короткую поездку в Лондон. Однако мысли об отъезде из Парижа посещали его лишь в начале июня. Разителен контраст с его охваченным беспокойством племянником. Ната тревожило даже то, что новый префект полиции Марк Коссидьер посла л отряд охранять улицу Лаффита: «…шайка свирепых головорезов с красными кушаками; с такими не захочешь встречаться в темноте один и без оружия — они съедят тебя живьем». Хотя в самые бурные революционные месяцы он оставался в Париже, в конце ноября он с радостью уехал в Англию. Джеймс презирал такое малодушие. Как Бетти с гордостью сообщала Альфонсу, ее муж был одним из немногих, кто «отважно противостоял ужасным бурям, которые у многих отнимали смелость и психическую силу».

Соломон тоже оставался на месте в Вене, хотя редко выходил из дому. Несмотря на то что он регулярно слышал «барабанный бой на улицах» в течение нескольких недель после 13 марта, он не покидал города до июня, да и потом предпочел обосноваться с Амшелем в совсем не безмятежном Франкфурте. Ансельм ждал до 6–7 октября, когда вооруженные революционеры заняли позиции на крыше конторы Ротшильдов после линчевания графа Латура у здания военного министерства и захвата арсенала, «расположенного всего через один дом от нашего». К тому времени в городе стало настолько опасно, что, когда вернулся Мориц Гольдшмидт, чтобы спасти банковские документы, ему пришлось переодеться молочником; Ансельм же считал своим долгом оставаться в стране еще месяц.

Несмотря на тревожные события и бесконечные демонстрации, Амшель не покидал Франкфурт. Когда однажды ночью в марте 1848 г. у его дома собралась толпа, он «к тому времени давно лег спать и узнал обо всем только на следующий день»; позже он вывесил в окне национальные флаги в надежде, что его оставят в покое. Во Франкфуртском доме дела велись по-прежнему, хотя контора была окружена баррикадами, а в сентябре в дом попали четыре пули. Один очевидец-гравер запечатлел, как Амшель невозмутимо беседует с двумя вооруженными революционерами. «Что происходит в моем доме?» — спрашивает «барон фон Ротширм», показывая на табличку, прибитую к его парадной двери. «Строитель баррикад» отвечает: «Теперь, когда все началось, герр барон, все поделят поровну, но частная собственность священна». На это Амшель взрывается: «Что началось? Убирайтесь отсюда! Собственность священна? Поделят? Что вы сказали? Моя собственность всегда была для меня священной, мне не нужно, чтобы вы писали это на моей двери. Поделить? Когда придут пруссаки, вас самих поделят» (см. ил. 16.4).

«Нервозность» Ната, а также Карла и Адольфа в Неаполе стала исключением и ошеломила остальных членов семьи[136]. Хотя они часто писали об антисемитизме, сопровождавшем революцию в частях Центральной Европы, другие мужчины-Ротшильды, похоже, никогда не ощущали его на себе напрямую. Более того, Джеймс больше беспокоился из-за того, что, если начнется война, его могут арестовать как немецкого шпиона, в то время как его жена так же боялась за достоинство Джеймса, как и за его жизнь. Она высокомерно рассказывала Шарлотте, как новый французский министр внутренних дел Луи-Антуан Гарнье-Пажес «всегда называет нашего дядюшку просто „Ротшильдом“ без префикса» (то есть не называет его «бароном» и не добавляет к фамилии «де»), — другие революционеры, например Ламартин, отнюдь не проявляли такого неуважения. Другие члены семьи находили неловкий и застенчивый (зачастую с оглядкой назад) символизм революции слегка комичным. Маркс не единственный подозревал, что история повторяется, но чаще в виде фарса, чем в виде трагедии. Бесконечные иллюминации в Париже, обрядовые посадки деревьев и, главное, вычурные ритуалы в неоклассическом стиле с участием одетых в белое девственниц казались нелепыми, особенно английским Ротшильдам.

16.4. Неизвестный автор. Сцена на баррикадах 18 сентября: «Что происходит в моем доме?» (18 сентября 1848 г.)

На самом деле угроза для их собственности страшила Ротшильдов больше угрозы для их жизни. Помеченные для грабежа особняки и разорение виллы Соломона в Сюрене — заодно с виллой Луи-Филиппа в Нейи — стали лишь первыми наглядными примерами такой угрозы[137]. Кроме того, отмечались попытки поджога железнодорожных станций и мостов, относящихся к Северной компании. Пасхальные выборы в Учредительное собрание убедили Ната в том, что больше нет опасности «кровопролитной революции», но он еще ожидал, что «наши кошельки» «будут истекать кровью». В апреле ходили упорные слухи о том, что улицу Лаффита разграбят; а через месяц, накануне решающих «июньских дней», Гюстав описывал появление на стенах города «листовок с указанием, где грабить; упоминается, что у нас есть 600 млн франков». И во Франкфурте — несмотря на уверения в обратном со стороны более умеренных революционеров — собственность Ротшильдов была «отмечена» для нападения. В трех отдельных случаях разбили окна Амшеля, и он из предосторожности отправил «большую часть нашего движимого имущества» в Брюссель и Амстердам, пока не смог убедиться в том, что «к частной собственности проявят уважение». В Вене рабочие, строившие в мае баррикады у дома Гольдшмидтов, ограбили его. Естественно, Ансельм и Нат приняли некоторые меры предосторожности, например отослали в Лондон на хранение серебро и фарфор.

Вторую угрозу для собственности Ротшильдов представляла ее возможная официальная конфискация революционными режимами — либо в виде экспроприации, либо в виде тяжелого прямого налогообложения. Едва ли они принимали всерьез заверения того сорта, которыми 18 марта осыпал их помощник Бляйхрёдер из Берлина — «совершенно нечего бояться за частную собственность». Они трезво оценивали ситуацию, учитывая очевидную опасность того, что «умеренных» вроде Кампгаузена и Ганземанна могли сместить со своих постов более радикальные политики. Как выразился Джеймс в апреле, «они не тронут ни одного волоска на вашей голове, но будут все больше давить до тех пор, пока у вас нечего будет есть». В Вене, судя по яростным нападкам на Ротшильдов в прессе, можно было предположить намек на конфискацию их фабрик, если там не поднимут заработную плату и не улучшат условия труда. И в Венеции при республиканском режиме Д. Манина соляному заводу Соломона грозила конфискация.

Конечно, самая серьезная угроза официальной экспроприации существовала в Париже, где уже в марте начали обсуждать радикальную меру, задуманную еще до революции, — планы национализации железных дорог. Утверждали, будто железнодорожным компаниям не удалось выполнить свои обязательства по плану 1842 г.: недооценив стоимость железнодорожного строительства и больше занимаясь жульническими спекуляциями с акциями, они даже не сумели выплатить государству все деньги по концессионным соглашениям. Несомненно, финансовое положение железнодорожных компаний весной 1848 г. было шатким. Так, Северная компания была должна государству от 72 до 87 млн франков, выплатить которые она была не в состоянии; такие огромные долги без труда могли оправдать ее национализацию. Необходимо заметить, что Нат относился к национализации вовсе не враждебно — железные дороги никогда его не привлекали. Поскольку акции компании котировались всего по 212, а железнодорожные рабочие неоднократно не исполняли приказы своих десятников и мастеров — и даже «новых властей», требовавших посадить перед всеми главными вокзалами «деревья свободы», — ему не терпелось от них избавиться. Но Джеймс был совсем не готов отдавать главную опору своей растущей промышленной империи. В отличие от тех компаний, чьи линии еще не были сооружены, Северная железная дорога уже приносила деньги за грузоперевозки и пассажирские перевозки, и революция не слишком на них повлияла.

Что касается состояния Ротшильдов, самой серьезной угрозой для него были государственные ценные бумаги, резко упавшие в цене в первые недели существования новой республики. В таблице 16 а показано пагубное действие революции на некоторые основные ценные бумаги, находившиеся во владении пяти домов Ротшильдов. Хотя в общем цены переживали падение с начала экономического кризиса в 1846 г., если не раньше, с февраля по апрель 1848 г. они пережили катастрофический крах.

Таблица 16 а

Финансовый кризис 1846–1848 гг.

Примечание: Цены на британские и французские бумаги приводятся по еженедельным заключительным ценам акций по лондонским котировкам; австрийские цены — ежемесячные заключительные цены по котировкам во Франкфурте; римские цены — средние цены по парижским котировкам.

Источники: Spectator, Heyn, Private banking, Felisini, Finanze pontificie.

Как мы видели, Джеймс придерживал у себя новые трехпроцентные рентные бумаги на сумму около 170 млн франков, выпущенные в предыдущем году. В апреле их рыночная цена составляла меньше половины того, что он за них заплатил. Тем не менее по договору он по-прежнему обязан был в ноябре возобновить выплаты французскому казначейству (речь шла о сумме, равной примерно 10 млн франков в месяц, на протяжении двух с лишним лет). Вдобавок к этим тяжелым потерям, вполне вероятна была большая задолженность по счету векселей: как выразился Нат, «у нас векселей на 16 млн франков, но Бог знает, сколько из них будет оплачено». Поскольку трудности переживали даже такие крупные банки, как банк д’Эйхталя, перспективы выглядели мрачными. Кроме того, Парижский дом задолжал около 10 млн франков железнодорожным компаниям, в том числе Северной, Страсбургской линии и Ла Гран-Комб. Слишком много активов составляли обесценивающиеся акции и векселя; подходил срок выплат по многим задолженностям. На одной карикатуре 1848 г. Ротшильд, похожий на домового, наклоняет биржевые весы к своей выгоде, в то время как над ним проходят демонстрацией студенты со знаменем, призывающим к отмене всего, «кроме студентов» (см. ил. 16.5). На самом деле в тот период Ротшильды несли большие убытки.

16.5. «Александр». Штурмовая петиция: Подъем и падение на бирже (1848)

В таких обстоятельствах многие ожидали, что Джеймс объявит себя банкротом и, возможно, бежит из Парижа вслед за семьей. Австрийский посол Аппоньи внимательно наблюдал за ним в марте и апреле, ожидая, что банк в любой момент закроет двери. Например, 27 февраля он нашел Джеймса и других банкиров «в плачевном состоянии», потому что их рента превратилась «в клочки бумаги, которые ничего не стоили». Коссидьер явно подозревал, что Джеймс собирается покинуть Париж; ходили слухи, что он тайно вывозит из Парижа золото, спрятанное в телегах с навозом. Джеймса даже поместили под надзор полиции (скорее для того, чтобы присматривать за ним, чем для того, чтобы защищать его дом от грабителей). Весь март и апрель ходили упорные слухи, что банк «Братья де Ротшильд» падет следующим. Аппоньи казалось, что Джеймс «висит на волоске»; его друг Леон Фоше описывал его «мертвенно-бледным».

Слухи были недалеки от истины: в какой-то момент в апреле запасы наличных у Джеймса растаяли и составляли всего чуть больше миллиона франков. Когда из-за ошибки в подсчетах ему показалось, что денег еще меньше, он так перепугался, что начал шутить: он «бросит дело, уедет в деревню и будет питаться одной картошкой».

Однако положение Венского дома было еще хуже. На руках у Соломона не только скопилось множество облигаций-«металликов»; как мы помним, он взвалил на себя тягостные обязательства после спасения Эскелеса. Всего, по его подсчетам, он должен был в ближайшем будущем выплатить третьим сторонам около 3 млн гульденов. На самом деле, как вскоре обнаружил Ансельм, его положение было еще хуже; дело в том, что деньги для спасения Эскелеса были взяты за счет депонирования в Национальном банке краткосрочных финансовых векселей на сумму в 2,75 млн гульденов, а о пролонгации договора до революции официально так и не договорились. И это вдобавок к векселям еще на 2 млн гульденов, которые Соломон выпустил, чтобы профинансировать заем для Нордбана. Таким образом, всего у него скопилось долговых обязательств примерно на 8 млн гульденов. Срок выплаты подходил, а Соломон не мог рассчитаться, так как большую часть его активов составляли акции промышленных предприятий, которые из-за революции стали неходовыми. Полный объем неплатежеспособности Соломона можно видеть в балансовых отчетах, которые впоследствии составил Ансельм. Целых 27 % его активов составляли его доля в металлическом заводе Витковице, линии Нордбан и «Австрийском Ллойде», не говоря уже о различных более мелких промышленных предприятиях, которые он приобрел в качестве залогов за предоставленные займы. Подобные активы невозможно было легко реализовать. Ничего удивительного, что Соломон «завидовал своему счастливому брату Натану»; он, как он сказал братьям, «находится в самом болезненном положении из всех существующих». Именно этого боялись его английские племянники, когда советовали Джеймсу не вкладывать деньги в железные дороги.

В свою очередь, положение Венского дома подвергало опасности положение Франкфуртского дома: по результатам аудита, проведенного в марте, выяснилось, что Соломон задолжал другим домам Ротшильдов — главным образом Франкфуртскому — около 1,7 млн ф. ст. (половину его общей задолженности). Позже Соломон пытался оправдаться, заявив, что Франкфуртский дом много лет доил свой венский филиал, но самое большее, что тут можно было ответить, — Амшеля тоже можно обвинить в том, что тот позволил ему накопить такой громадный долг. Дело в том, что и у Франкфуртского дома возникли свои трудности: он еще должен был выплачивать остаток Вюртембергу за заем, должен некоторую сумму Гессен-Касселю и значительную сумму, доверенную ему Германским союзом (так называемые «крепостные деньги»). Амшель опасался, что деньги заберут. Всего Ансельм насчитал краткосрочных обязательств на сумму в 8 млн гульденов. Из-за собственных стесненных обстоятельств он вынужден был прекратить поддержку Бейфусов, аннулировав передачу 1,3 млн гульденов, которые должны были помочь Бейфусам продержаться на плаву. Еще одним источником беспокойства стала значительная сумма (1,2 млн гульденов), которую Франкфуртскому дому была должна Пруссия. На то, что Пруссия вернет долг, уже никто не надеялся. Как ни странно, в первые недели марта Амшель обратился за помощью именно к Соломону — в то время, когда Джеймс отчаянно ждал помощи из Франкфурта, призывая Ансельма продавать ценные бумаги «по любой цене!». Каждый дом считал, что другой дом должен ему денег; ни один не мог рассчитаться с долгами. Соломон заложил все свои дома и имения в счет денег, которые он был должен Франкфуртскому дому; но поскольку ничто из его имущества нельзя было реализовать, сумма, в которую он все оценил (5 млн гульденов), была чисто теоретической.

Поскольку три из пяти домов Ротшильдов находились на грани банкротства, неизвестность угрожала будущему семьи в целом. В Лондоне Шарлотта столкнулась с новым, неуважительным тоном со стороны таких дипломатов, как посол Австрии граф Дитрихштайн. Вот что она записала в дневнике: «…он сделал мне весьма двусмысленные комплименты, заявив: „Глядя на вас, становится очевидно, что вы больше не наслаждаетесь таким высоким положением в мире. Теперь вы благодарны, если кто-то называет вас красивой, хотя в прошлом вы расхохотались бы над такой иронией“. Я ответила: „Почему же я больше не наслаждаюсь таким высоким положением? Все потому, что у меня больше нет денежного мешка вместо трона или табурета для ног? Или, может быть, потому, что я больше не денежный мешок?“ — „Мешок-то на месте, но революция наполовину его опустошила“. — „Это никого не волнует, ваше превосходительство, лишь бы мы не просрочивали платежи и не предъявляли особых претензий“».

Она подозревала, что даже Дизраэли «верят в уничтожение нашей власти», хотя и это она тоже воинственно отвергала: «Она заключается не в одном нашем богатстве, и Господь Всемогущий не уберет от нас своей защищающей руки. Аминь!» Наедине она признавалась, что «Ротшильды, состояние которых всего два месяца назад превосходило запасы Английского банка, лишились большей части своего богатства».