Сеть ширится

Как мы увидим, одним из ответов на такое сокращение операций с государствами, к которому с наибольшим воодушевлением отнеслись Джеймс и Соломон, стало участие в финансировании промышленности, особенно в образовании железнодорожных компаний. Альтернативой было завязывание отношений с более мелкими государствами — такой стратегии придерживался Франкфуртский дом. Можно привести лишь самые важные операции того времени из списка Бергхоффера. В 1837–1842 гг. Франкфуртский дом выпустил облигаций на 3,5 млн гульденов для герцогства Саксен-Кобург-Гота и на 9,9 млн гульденов для герцогства Нассау; в 1845 г. — лотерейный заем на 6,7 млн рейхсталеров для старейшего клиента семьи, Гессен-Касселя, а также займы его соседу, Гессен-Дармштадту; кроме того, в том же году Франкфуртский дом разместил заем на 14 млн гульденов для Бадена. Кроме того, в 1835 г. Франкфуртский дом предоставил заем Баварии, после чего Карла и Амшеля сделали «придворными банкирами» и осыпали другими почестями. Так, Ансельм получил звание консула Баварии во Франкфурте. В середине 1840-х гг. были, кроме того, предоставлены займы Вюртембергу и самому Франкфурту. С такой же просьбой к Ротшильдам обратился Ганновер, однако в последнюю минуту операция сорвалась. Ротшильды активно вели операции не только в Западной Германии. В 1835 г. они предприняли попытку оживить старые связи компании с Датским королевством, разместив заем в 3 млн ф. ст. Подобные операции не представлялись бы возможными, будь другие германские государства такими же экономными, как Пруссия. Но Пруссия стала исключением из правила. В домартовский период (до революции 1848 г. в Германии) почти все немецкие государства наращивали долги. В 1825–1850 гг. доля долговых выплат росла в Ганновере, Вюртемберге, Бадене и Баварии; только в Пруссии она снижалась. Наверное, такую разницу в тот период лучше всего можно объяснить растущим участием западногерманских государств в строительстве железных дорог, а также пределом заимствований для Пруссии, установленным Декретом о государственном долге 1819 г.

С позиции Ротшильдов, такие займы даже германским государствам среднего размера считались относительно мелкими операциями. И все же они часто уделяли таким операциям столько же времени, сколько и займам великим державам (в некоторых случаях из-за растущего давления со стороны представительных органов на ранее более или менее автономную финансовую бюрократию). С другой стороны, объем операций, очевидно, компенсировал вложенные силы — отсюда рост рентабельности Франкфуртского дома в тот период. Амшель и племянники, помогавшие ему во Франкфурте, очевидно, были равнодушны к политической составляющей тех немецких государств, с которыми они вели дела: в то время как Баден, например, считался «образцовой» конституционной монархией, Ганновер — после аннулирования его конституции королем Эрнстом Августом в 1837 г. — принадлежал к числу самых консервативных режимов во всей Германии.

С другой стороны, немецким государствам было все труднее занимать деньги, не обращаясь к Ротшильдам, настолько всеобъемлющим стало их влияние на немецком рынке капитала. Особенно это было характерно для Юго-Западной Германии. Не только во Франции, но и в таких коммерческих центрах, как Кельн, Ротшильды по сути заменяли центральные банки: местные жители говорили о «ротшильдовских поставках» денег и «ротшильдовских деньгах». Такое ведущее положение неизбежно вызывало разнообразные слухи, в основном враждебные. Как в 1820-х гг., либералы видели в Ротшильдах сторонников реакционных режимов. «Многие более мелкие немецкие государства, — сообщал один австрийский дипломат, — просят о помощи исключительно Дом Ротшильдов и… не прислушиваются к неудовольствию, часто проявляемому в этой связи их подданными». Такое неудовольствие с годами все больше нарастало. Когда, например, в 1848 г. министром внутренних дел в Ганновере стал либерал Иоганн Штюве, он всячески старался избегать «грязных сделок с Ротшильдами», которые он ассоциировал с эпохой Меттерниха.

Помимо займов, предоставляемых немецким государствам средних размеров, Франкфуртский дом также извлекал неплохую прибыль из займов, предоставленных мелким княжествам (например, они вели дела, в числе прочих, с князем фон Бентхайм-Текленбургом и Виктором цу Изенбургом), а также крупным землевладельцам-аристократам, таким как граф Гуго Хенкель фон Доннерсмарк. Во многом такие операции восходили к временам Майера Амшеля. Однако в 1840-е гг. подобные операции распространились и на негерманские территории империи Габсбургов. В 1843–1845 гг. Соломон и его помощники в Вене выделили 12,3 млн гульденов группе австро-венгерских аристократов, обладателей обширных поместий и не менее обширных политических связей. Все они, кроме одного — эрцгерцога Австрийского Карла Людвига, — были венграми. Самый большой заем, который тогда получил князь Пал Эстерхази, конечно, был не первым, предоставленным Ротшильдами этой влиятельной семье. Но внезапное большое количество займов другим видным венгерским семьям было уже чем-то из ряда вон выходящим. Такие личности, как граф Мориц Шандор, граф Йожеф Хуняди и граф Лайош Сечени, старший брат разносторонне одаренного венгерского реформатора Иштвана Сечени, находились на вершине венгерского общества. В принципе, кредиты, предоставляемые Ротшильдами, мало отличались от кредитов, предоставляемых английским аристократам такими вест-эндскими банками, как «Куттс и К?». Можно сказать, что у Эстерхази в Англии имелся «двойник» в лице герцога Бекингема, еще одного вельможи, у которого было много земель, но мало наличных денег. Но, как оказалось, операции с венгерской элитой вылились для Ротшильдов не только в политические, но и в финансовые трудности, поскольку всего через два года в Венгрии началась революция.

В Италии Ротшильды следовали той же стратегии диверсификации. Они по-прежнему играли ведущую роль в финансах режима Бурбонов в Королевстве обеих Сицилий, хотя Джеймс и его племянники беспокоились, что тамошние банкиры рано или поздно бросят вызов главенствующему положению Карла. Здесь, как и в Испании, в 1830-е гг. наметился отход от обычной эмиссии облигаций. Например, на Сицилии возможным источником обеспечения, под которое можно ссужать правительству деньги, считались принадлежащие государству серные шахты. Кроме того, там предлагали выпустить лотерейный заем, однако мысль о таком займе не нравилась Джеймсу, потому что на Парижской бирже такие займы были запрещены. Судя по личной переписке, Ротшильды были невысокого мнения о правительстве Неаполя (которое резко критиковал Гладстон в 1850 г.). С другой стороны, они, не испытывая никаких угрызений совести, продолжали вести дела с «его макаронным величеством». «Ваш министр финансов — не тот человек, на кого можно полагаться, — писал Джеймс Карлу, посетив Неаполь в 1839 г. — Он настоящий мерзавец. Он боится говорить с королем, и если хочешь хотя бы чего-то добиться в Неаполе, единственный, кто на что-то способен, — сам король и… министр внутренних дел, весьма смышленый малый».

Отношения с Папской областью носили такой же характер: общее презрение к католическому правительству не служило препятствием к выгодному сотрудничеству. Как и в Неаполе, в середине 1830-х гг. конкуренты пытались нарушить монополию на финансы Папской области, которую Ротшильды установили после 1830 г. Такие попытки успешно отклонялись, и управление долга Папской области по-прежнему оставалось в руках Торлоньи, тамошнего партнера Ротшильдов. Поэтому Ротшильды обладали определенным влиянием на правительство Папской области: по крайней мере в двух случаях Соломон через Меттерниха выражал протест против притеснений евреев в римской общине, подтвердив широко распространенное мнение, что, выражаясь словами Альфреда де Виньи, «теперь еврей правит папой и христианским миром». Однако такой аспект их отношений не стоит преувеличивать; главной заботой была прибыль от папского режима, а не его реформирование.

Оказалось гораздо труднее установить финансовые отношения с королевством Пьемонт-Сардиния, которому впоследствии предстояло наиболее успешно бросить вызов власти Габсбургов в Италии. В 1834 г. правительство Турина пригласило Парижский дом принять участие в размещении займа на 1 млн ф. ст. С самого начала конкуренция была жестокой; в попытке договориться в Турин послали Лайонела. Переписка Лайонела с его дядей Джеймсом в ходе этого задания проливает свет не только на то, какие методы применяли Ротшильды в ведении переговоров, но и на трудности, с которыми им пришлось столкнуться, имея дело по существу с абсолютистским режимом. Найдя пьемонтского министра финансов невозможно тупым, Лайонел стремился заключить закулисную сделку с его секретарем, однако ему не удалось преодолеть предубеждений короля относительно того, как следует разместить заем. Джеймс советовал: «Если наши конкуренты придут к тебе (ибо ты ни в коем случае не должен сам идти к ним) и скажут, что они расположены заняться займом с тобой, надеемся, что ты примешь их предложение и заключишь с ними договор, уступив им четверть или половину бумаг, которыми они вольны распоряжаться, как они хотят… но в таком случае настаивай, чтобы операция проводилась исключительно на наше имя, ведь ты первый там появился, и мы ни в коем случае не согласны оставаться на заднем плане или присоединять наше имя к другому».

Однако, если конкуренты не примут такое предложение, Лайонел должен внести свои коррективы, так как «мы склонны получить операцию если не любой ценой, то, по крайней мере, такой ценой, которая заставит их дорого заплатить, если они нас обойдут… Если дело будет хотя бы в малейшей степени выполнимым, сделай его, даже если оно совсем не принесет нам прибыли, даже если необходимо будет потерять 2 или 3 сотни тысяч франков, чтобы доказать этим госп[одам], что мы не боимся жертв, когда хотим их подавить». Джеймс подробно описал, как Лайонелу следует вести себя с правительством, чтобы превзойти конкурентов:

«Твоей главной целью… должно стать покорение министра; ты должен ясно доказать ему, что заключить контракт с нами, а не с другими в его же интересах, никогда не давай ему последнего слова и позаботься о том, чтобы он ничего не мог подписывать с другими, не позволив тебе покрыть их предложения — а когда ты должен будешь сказать последнее слово, ты должен позаботиться о том, чтобы оно действительно было последним и чтобы твое предложение приняли немедленно и без оговорок.

Однако, если этим господам хватит ума поставить себя в равное или лучшее по сравнению с тобой положение… ты должен заставить их заплатить как можно дороже и оставить им поле только после того, как ты посеешь в нем столько трудностей и шипов, чтобы они не пожали ничего, кроме терниев. В таком случае мы быстро утешимся… бывают случаи, когда победа обходится дороже благоразумного отступления…»

Судя по письму, именно так действовал бы сам Джеймс, окажись он в Турине; и, может быть, он бы добился успеха. Но неопытного Лайонела в конечном счете перехитрила — точнее, обошла, назначив более высокую ставку, — группа французских банкиров, возглавляемых Хагерманном, которую он именовал «черной бандой». И только в 1843 г. Ротшильды попытались возобновить дела с Турином, хотя до 1848 г. отношения оставались в зачаточном состоянии.

Проникновение в новые сферы объясняет, почему в начале 1840-х гг. многие обозреватели усматривали в Ротшильдах не просто союзников европейских государств: казалось, они приобрели собственную уникальную власть, не зависимую от великих держав и почти всемирную. В своем очерке «Ротшильд и европейские финансы» (1844) Александр Вейль, один из многих писателей еврейского происхождения, которых завораживал феномен Ротшильда, выразился недвусмысленно: если раньше «Ротшильду» нужны были государства, чтобы стать «Ротшильдом», теперь он больше в них не нуждается. В 1842 г. историк-либерал Жюль Мишле в своем дневнике записал, что Джеймсу «знакомы все европейские князья и все биржевые придворные» (см. эпиграф к этой главе). Едва ли он преувеличивал. За вычетом двух серьезных неудач — с Португалией и Соединенными Штатами — и исключительного случая в виде Испании, где контроль над государственными ртутными месторождениями оказался важнее размещения займов, список государств, которым Ротшильды предоставляли деньги за десятилетие перед 1848 г., весьма внушителен. Консервативные режимы занимали для того, чтобы избежать влияния парламента на финансовую политику, что часто становилось следствием налоговых реформ. Более прогрессивные государства занимали деньги на оплату общественных работ, особенно на прокладку железных дорог в тех случаях, когда частный сектор не мог или не хотел делать инвестиции. Почти все, по крайней мере, надеялись привлечь Ротшильдов в качестве банкиров и гарантов. Преимущества такого расширения финансовой сети были очевидны. Риски стали ясны лишь в 1848 г.