Братские отношения

Представление о братских отношениях считалось в Европе XIX в. очень важным. Масоны, либералы, а позже социалисты идеализировали братские отношения, создавая удивительное множество ассоциаций и обществ, которые призваны были скреплять искусственные братские узы за пределами узкого семейного круга. Конечно, ничего нового в таком подходе не было. Тем же самым на протяжении веков занимались религиозные монашеские ордена. Но слова «Alle Menschen werden Br?der» («Все люди станут братьями») из «Оды к радости», написанной Шиллером и положенной на музыку Бетховеном, несли в себе тонко завуалированное революционное значение. Если вспомнить самый известный лозунг Великой французской революции, представление, что все люди становятся братьями, было столь же радикальным, сколь и мечта о том, что все люди будут свободными и равными.

Современники часто делали вывод о том, что необычайный успех Ротшильдов служит примером таких идеальных братских отношений. Чем-то исключительным было не само по себе количество братьев или сестер (у Майера Амшеля и Гутле было пять сыновей и пять дочерей). У Фрэнсиса Бэринга также было пять сыновей. Более того, уже в 1870-х гг. почти пятая часть (18 %) всех замужних женщин в Великобритании растили по десять и более выживших детей, а более чем у половины было шестеро или более детей; в Германии статистические данные такие же. Больше всего современников поражало, что братья Ротшильд работали вместе как будто в полном согласии. Эту особенность подчеркивал Фридрих Генц в своей статье для «Энциклопедии» Брокгауза, сильно повлиявшей на общественное мнение: «С величайшей добросовестностью братья повиновались проникновенному завету отца, данному на смертном одре, поддерживать нерушимое единство [интересов]… После его смерти любое предложение, откуда бы оно ни исходило, служит предметом коллективного обсуждения; всякая операция, даже самая незначительная, проводится по согласованному плану и объединенными усилиями; и каждый получает равную долю от ее результатов».

Симон Мориц фон Бетман, франкфуртский конкурент Ротшильдов, подхватывал: «Согласие между братьями вносит большой вклад в их успех. Ни один из них не помышляет в чем-то обвинять другого. Ни один из них не критикует враждебно операции другого даже в том случае, когда результат не оправдывает их ожиданий». «Ротшильды столько же обязаны своим процветанием единству, — замечал позже Бенджамин Дизраэли, — которое свойственно всем ветвям этой многочисленной семьи, как и своему капиталу и способностям. Они похожи на арабское племя». Вскоре такое мнение вылилось в миф о «пяти франкфуртцах». Как писал в 1830-е гг. один немецкий литератор, «эти пять братьев вместе образовали несокрушимую фалангу… и, верные своему принципу никогда ничего не предпринимать по отдельности и согласовывать все операции между собой, всегда следовали ему и преследовали ту же цель».

Подобные замечания казались бы бесполезными, если бы братская гармония была нормой; однако парадокс в том, что, в отличие от идеализированных поэтами братств, настоящие братья редко хорошо работали вместе. И евреям, и христианам известна история Иосифа и его братьев, одна из лучших библейских историй о братской распре: ненависть Гада и Асира к их сводному брату, не по летам развитому любимцу Иосифу; пылкая привязанность Иосифа к своему младшему брату Вениамину; двойственные чувства Рувима, перворожденного; ненависть — и примирение в конце. Отношения между братьями Хоуп и братьями Бэринг были не такими бурными, однако они не сумели преодолеть личные разногласия во имя братского единства. Поскольку братья Ротшильд обошли их с финансовой точки зрения, было решено, что они воплотили неуловимый идеал.

В действительности очень трудно было сохранять братскую любовь в хаотических условиях 1814 и 1815 гг. После того как их средства истощились в результате многочисленных крупных и рискованных операций, личные отношения между Ротшильдами часто портились — иногда дело доходило почти до полного разрыва. Главной причиной для таких разногласий, несомненно, служила все возрастающая властность Натана по отношению к своим деловым партнерам. Технически, по договору 1815 г., братья были равноправны: прибыль делилась в равных долях, и Натан выдал каждому из братьев долговую расписку на 50 тысяч ф. ст. в компенсацию за свою гораздо большую долю капитала. Но, как в то время замечали Соломон и другие, сочетание вспыльчивости Натана и все большей англоцентричности операций компании в конечном счете превращало остальных братьев в простых агентов. Натан, как только наполовину в шутку заметил Соломон, был «главнокомандующим», а остальные — его «маршалами», в то время как суммы «собственных фондов», которыми им приходилось распоряжаться, были «солдатами», которых необходимо было «держать в состоянии боевой готовности». Довольно показательно подразумевавшееся сравнение с самим Наполеоном, против которого в конечном счете были направлены все их финансовые операции. Кстати, такое сравнение делали не только родные братья Натана. Как говорил Суинтон Холланд своему компаньону Александру Бэрингу в 1824 г.: «Должен откровенно признаться, что у меня не хватило бы духу для его операций. Они в целом хорошо спланированы, осуществляются с большим умом и искусством — однако в сфере денег и финансовых средств он то же, чем Бонапарт был на войне, и если настанет неожиданное потрясение, он рухнет на землю, как и тот, первый». Для Людвига Бёрне и Натан, и его братья были «финансовыми Бонапартами». В 1870-е гг. литераторы по-прежнему проводили такие сравнения. Но на самом деле именно Натан стал Бонапартом финансового мира; с императором Франции его роднили и сверхчеловеческая жажда риска, и нетерпимость к неспособным подчиненным.

В 1811 г. — еще до смерти отца — остальные братья начали жаловаться на иногда нетерпимый тон писем Натана. Но лишь начиная с середины 1814 г. он стал по-настоящему доминирующим партнером — чтобы не сказать деспотом. Главным поводом для ссор стало его стремление указывать братьям, что делать. В июне 1814 г. он приказал Соломону ехать в Амстердам, чтобы помочь Джеймсу, и воспользовался случаем, чтобы обругать братьев, оставшихся во Франкфурте: «Знаешь, Амшель и Карл меня ужасно огорчают. Ты и понятия не имеешь, как по-идиотски они пишут, и они тянут из меня как сумасшедшие… Они пишут мне такие глупости, что сегодня я очень зол. Амшель пишет Джеймсу, как будто может вести дела самостоятельно». Очевидно, письмо задело нужную струну, и призыв Давидсона к Натану воздержаться от «пренебрежительной переписки» последовал слишком поздно. Расстроенный Карл слег, предупредив Натана, что, если «он будет продолжать в том же духе», вскоре «один из его партнеров окажется на том свете», так тяжело подействовали на него письма. Соломон тоже жаловался на «страшные боли в спине и ногах», однако интонация его письма была более сердитой: «Я ни на миг не поверю, что, даже будь я ученым Натаном Ротшильдом, я мог бы обращаться с другими четырьмя братьями как с глупыми школьниками и только себя считал умным… Не хочу больше огорчаться и болеть больше, чем я болею и без того. Выражаясь прямо, мы не пьяницы и не дураки. У нас даже есть нечто такое, чего, видимо, нет у тебя в Лондоне, — мы аккуратно ведем наши книги… Будь мои слезы черными, я писал бы куда легче, чем чернилами… День, когда из Англии приходит почта, повергает меня в ужас. Эти письма снятся мне каждую ночь… Так не пишут своим родным, своим братьям, своим партнерам».

Однако на все возражения братьев Натан просто угрожал прекратить все дела: «Должен признать, что я сыт по горло запутанными делами и их неприятными последствиями… И отныне, начиная с сегодняшнего дня… думаю, что будет лучше, если Соломон закроет все парижские счета и приедет в Лондон. А Давид[сон] может захватить с собой амстердамские счета. Затем мы сверим книги. Ожидаю отчет и из Франкфурта… потому что сыт компанией по горло… Знаю, что все вы люди умные, и теперь все пятеро из нас получат, благодарение Богу, покой».

Его слова возымели желаемое действие: Натан отдавал приказы, на которые более или менее не следовало возражений, как признавался Соломон в письме Соломону Коэну в августе 1814 г.: «Мой брат в Лондоне — главнокомандующий, я его фельдмаршал, и, следовательно, я обязан по мере возможностей исполнять свой долг и… вынужден отчитываться перед своим главнокомандующим, выслушивать его замечания и т. д. Возможно, я слегка утрирую, чтобы показать ему, насколько серьезны мои слова, и все же будет преувеличением заметить, что я теряю голову… Будучи хорошим командующим, ты должен точно знать все, что положено знать командующему, а не думать постоянно об одних наступлениях, но тебе следует время от времени переходить к обороне, чтобы сохранить силы».

Судя по этому письму, Соломон по-прежнему беспокоился, что Натан принимает все слишком близко к сердцу, но теперь он явно видит себя в подчиненной роли, в роли советника: «Мы относимся к тебе как к главнокомандующему, а мы — твои генерал-лейтенанты. Возможно, Господь дарует нам удачу, благословение и успех. В этом случае мы останемся генералами. Те же, кто, не дай бог, не имеют ни покоя, ни удачи, даже не капралы». Карл также признавал главенство Натана, хотя прибегал к слегка другому сравнению: «Я только последнее колесо [в карете] и считаю себя лишь деталью механизма». Они с Соломоном, возможно, не питали особой любви к Амстердаму, но оставались там, поскольку так велел Натан. Даже просьбы Соломона отпустить его во Франкфурт — где он за предыдущие три года провел всего три недели, — чтобы повидаться с женой или присутствовать на бар-мицве сына, очевидно, считались Натаном неразумными; вторая просьба встретила согласие только на том условии, что Соломон вернется в Париж на следующий день, а за время пребывания во Франкфурте займется тамошними счетами. У Натана была только одна забота: дело. «Все, что ты пишешь, — устало жаловался Соломон, — оплати это, оплати то, пошли это, пошли то».

«С 1811 г… я ездил туда, куда призывали меня дела. Если бы я сегодня был нужен в Сибири, я бы… поехал в Сибирь… Прошу, окажи мне услугу и воздержись от дальнейших раздраженных писем. Ночуешь на постоялом дворе, часто при свечах, и ждешь писем от братьев. Вместо того чтобы ложиться спать в хорошем настроении, ты подавлен и мучаешься бессонницей. Какие радости нам остались? Все мы уже в годах, удовольствия юности вне пределов досягаемости; к сожалению, нам пришлось сказать им… „спокойной ночи“; желудки у нас больные, так что и обжорство уже не для нас. Следовательно, для нас заказаны почти все мирские радости. Неужели нам отказаться и от радости переписки?»

Но Натан упивался своим аскетическим материализмом: «Пишу тебе, излагая свое мнение, так как писать тебе — мой долг, будь он проклят… Я перечитываю твои письма не единожды, а, наверное, сотню раз. Да ты и сам без труда все себе представляешь. После ужина мне обычно нечем заняться. Я не читаю книг, не играю в карты, не хожу по театрам, моя единственная радость — мое дело, и в этом смысле я читаю письма Амшеля, Соломона, Джеймса и Карла… Что касается письма Карла [о покупке большого дома]… все это полная ерунда, ибо, пока дела у нас идут хорошо и мы богаты, все готовы льстить нам, а те, кому не нужны наши деньги, нам завидуют. Наш Соломон слишком хорош и покладист ко всему и всем, и если какой-нибудь паразит нашептывает что-нибудь ему на ухо, он думает, что все люди благородны; истина же в том, что все преследуют собственные интересы»[37].

Частным образом даже Генц признавал Натана первым среди равных. Именно он обладал «замечательным чутьем, которое всегда позволяет им всем выбирать то, что нужно, а из двух хороших выбирать наилучшее»: «Самый глубокий довод Бэринга не так способен вдохновить меня… как веское суждение одного из более умных Ротшильдов — ибо среди пяти братьев есть один, чей ум оставляет желать лучшего, и другой, чей ум слаб, — и если Бэринг и Хоуп когда-нибудь допустят ошибку, могу с уверенностью утверждать: это произойдет потому, что они сочтут себя умнее Ротшильда и не последуют его совету».

Очень показательно, что в последней фразе указан «Ротшильд» в единственном числе. Настоящий «финансовый Бонапарт» был только один.

Вероятно, Генц имел в виду Амшеля и Карла, когда писал об «одном, чей ум оставляет желать лучшего, и другом, чей ум слаб». Такое суждение было несправедливо: точнее сказать, Амшель и Карл менее склонны были рисковать, чем их братья. Амшель был самым осторожным из пяти и постоянно мечтал вести «тихую жизнь». «Я не стремлюсь сожрать весь мир», — писал он в характерном для него грубоватом стиле. Его идеалом была «безмятежная работа», без тех тревог, какие обычно вызывали наполеоновские планы Натана. Карл, четвертый брат, отличался нервозностью и неуверенностью; он, как и Амшель, не был чрезмерно честолюбив. «Я сыт по горло делами, — признавался он старшему брату в типичном для него письме. — Желал бы, чтобы Бог дал мне самую малость, достаточную для жизни, одежду для себя и хлеб насущный. Я не хочу парить в небесах». Это чувство, несомненно, усилилось во время фиаско с амстердамскими казначейскими векселями, навлекшими на него бурю обвинений. После того случая, как писал Соломон, Карл по-настоящему «боялся» Натана, хотя по-прежнему способен был отпускать критические замечания за спиной «босса». Мы уже имели случай убедиться в том, что Соломон обладал и необходимым интеллектом, и самоуверенностью, чтобы усомниться в стратегии Натана; но он был слишком «тихим и задумчивым» и «принимал все слишком близко к сердцу» — по мнению старших служащих Ротшильдов вроде Давидсона и Брауна, — чтобы противостоять воинственности брата. Когда возникала необходимость, Соломон предпочитал занимать сторону Натана против остальных.

Впрочем, главенство Натана никогда не было абсолютным: партнерство не выродилось в диктатуру. На то имелось несколько причин. Во-первых, самый младший брат Натана, Джеймс — которому в 1815 г. исполнилось всего 23 года, — подчеркнуто не желал подчиняться его воле, он проявлял гораздо больше строптивости, чем остальные три брата. Во время одной особенно тяжелой ссоры в июне 1814 г. Джеймс сохранял хладнокровие и язвительно писал Соломону Коэну, что тот позволяет Натану «диктовать, как обойтись с миллионами, как будто это яблоки и груши». Хотя временами Джеймс и собирался покинуть Париж, маловероятно, что он оставался там только потому, что так приказал ему Натан. Самый младший из пяти братьев был ровней Натану и по темпераменту, и по уму; кроме того, Джеймс обладал преимуществом лучшего образования. Показательно, что именно Джеймс побуждал братьев принять систему двойной бухгалтерии. На самом деле только разница в возрасте обязывала Джеймса в течение двадцати последующих лет уступать брату. Даже признавая главенство Натана, Джеймс держался с ним отнюдь не почтительно. «Главное сейчас — выработать разумный план для Англии, — писал он Натану в марте 1818 г. — И заняться этим придется тебе… Решение я оставляю тебе. Мой долг — главным образом привлекать твое внимание к этому вопросу, а твой долг как главнокомандующего — продумывать решения». Уже в декабре 1816 г. у Карла появился повод жаловаться на нападки Джеймса, который в письмах утверждал, что франкфуртское отделение не приносит достаточно денег. Джеймс проявлял те же черты, что и Натан. Поэтому менее воинственным братьям время от времени приходилось обуздывать Натана, а позже

Джеймса. После одной из самых серьезных неудач в послевоенный период Амшель писал Джеймсу: «Никогда нельзя терять голову. Вот в чем заключается преимущество партнерства. Если один из партнеров выходит из себя, остальные обязаны сохранять спокойствие. Если головы теряют все — тогда спокойной ночи. Надеюсь, что [мое письмо застанет тебя] успокоившимся и что ты поблагодаришь Господа за то, что мы нажили состояние быстрее, чем кто-либо другой».

В самом деле, не раз бывало, что Натан охотно откладывал решение трудного вопроса, заявляя, что ему нужно посоветоваться с братьями. Временами это была просто уловка; но иногда он в самом деле прислушивался к их мнению.

Наконец, как бы они ни ссорились, у братьев не было никого, кому они могли бы так всецело доверять. Известно, что в одном случае, когда Натан забыл жирировать векселя, Соломон подделал его подпись; невозможно представить, чтобы кто-нибудь другой мог так поступить. Даже лучшие клерки держались в шаге позади: когда один из них, по фамилии Фейдель, начал приобретать излишнее влияние на Амшеля, реакцию Карла нельзя назвать иначе как ревностью. И не к таким близким родственникам, особенно зятьям — мужьям сестер или братьям жен, — всегда относились с долей подозрения, как к чужакам, которые хотят вторгнуться в их общество. Джеймс особенно беспокоился, что Натан слишком доверяет родственникам своей жены, Соломону Коэну и Абрахаму Монтефиоре (брату Мозеса), и испытал облегчение, когда узнал, что это не так: «В редких случаях человеку необходимо понимать, что даже то, что говорят ему друзья, — не что иное, как лесть, в которой нет ни единого правдивого слова; уходя от тебя, они смеются над твоей доверчивостью. Что ж, дорогой Натан… ты умен и честен, ты знаешь свет… До того, как пришло твое письмо, с моего сердца упал камень, потому что Соломон сказал, что в Лондоне теперь все по-другому, не только [Абрахаму] Монтефиоре и Соломону Коэну больше не позволяют читать и обсуждать письма и все дела, но даже и Давидсону не позволено так поступать. Теперь все подтвердилось в твоем письме».

Точно так же объединились остальные братья, узнав о попытках Карла найти жену в Гамбурге. Всем им было глубоко небезразлично, какую семью выберет Карл. В конце концов, неподдельные узы братской любви были выкованы на Юденгассе, и никакие другие узы не могли с ними сравниться. «Обещал ли кто-нибудь нам больше, когда все мы спали в одной тесной комнатке на чердаке?» — спрашивал Соломон, когда Натан ворчал из-за того, что какие-то консоли продали слишком быстро. Такие воспоминания не забываются, как бы далеко друг от друга ни жили братья и какими бы горькими упреками ни осыпали друг друга в письмах.

Размер — и предел — братского единства проступили наиболее явственно, когда братья спорили о том, менять ли условия договора о партнерстве 1815 г. В результате крупных операций 1814–1815 гг. возник запутанный узел финансовой взаимозависимости, который невозможно было распутать без огромного труда. Возник вопрос, позволить ли Джеймсу основать новое отделение в Париже под недвусмысленно коллективным именем «Братья Ротшильд» (de Rothschild Freres). Хотя Джеймс был против слияния счетов различных учреждений, тревожился и Амшель, боясь, что Джеймс может вовлечь его в рискованные операции. Их с Карлом удалось переубедить, только когда Джеймс согласился, что капитал компании не станет достоянием гласности. Братья приняли важное решение, и их скрытность создала стойкий прецедент. Результат стал компромиссом, на достижение которого ушло почти два года. В договоре 1818 г. партнерство братьев определялось как «три совместных торговых учреждения, управляемые под общей взаимной ответственностью названных пяти партнеров», но в то же время «образующих всего один общий совместный концерн». Тонкое различие, которое довольно точно излагало способ, каким братья преодолели свои личные разногласия благодаря глубокому и стойкому пониманию общей братской цели.