Перед уходом

Смерти меньше всего боятся те люди,

чья жизнь имеет наибольшую ценность.

Иммануил Кант

Роза Адамянц-Тищенко

Откуда в отце Александре была эта удивительная способность – уделить хоть минутку внимания каждому, кто к нему обращался с вопросом или просто хотел поговорить? Причём человек в этот момент чувствовал: отец Александр всецело заинтересован именно им, именно его проблемой, бедой или радостью. Пожалуй, я ни в ком этого больше не видела. Даже если он очень спешил или сильно устал и в это время кто-то его о чём-то спрашивал, он успевал одним словом, взглядом или просто прикосновением дать почувствовать значимость порой бессловесного диалога.

Именно таким – молчаливым, почти без слов – был наш с ним последний разговор. Это было за неделю до гибели, 2 сентября. В тот день мы вместе с детьми переезжали с дачи. Утром я пошла на литургию. Служил отец Александр. Хорошо помню: когда в конце службы я подошла ко кресту, он посмотрел на меня внимательно, как умел смотреть только он, и спросил, как у нас дела. Я сказала, что всё очень хорошо. Больше ничего. И я вдруг почувствовала, как он обрадовался моим словам. Его глаза засияли, и мне стало так хорошо! Его радость передалась мне, это было умножение радости. Счастливая, я не пришла, а прилетела домой. Две фразы, ничего более, превратили меня в летящего ангела. Я благодарна Богу за то, что моё последнее общение с отцом Александром было таким счастливым.

Ив Аман

В последний раз я встретился с отцом Александром в июле 1990 года. Он принимал меня в своём маленьком кабинете и уходил первым – время, как всегда, поджимало. Попрощавшись, он направился к дверям, дважды возвращался, наконец пошёл, но в дверях остановился, обернулся, и его лицо озарилось блеском глаз и улыбкой – одновременно доброй и лукавой, он сделал рукой знак победы «V» и ушёл.

Только после его смерти я понял, что это был знак надежды, который надо передать другим. Знак пасхальной победы. Кстати, именно об этой победе говорил отец Александр за несколько часов перед убийством: «Она началась в ночь Воскресения, и она продолжается, пока стоит мир».

Анастасия Андреева

За несколько дней до гибели отца Александра в моё сердце вдруг ворвалось страшное, но не очень ясное предчувствие. Почему-то настойчиво стала думать о смерти, об угрозе ему. Я помчалась в Новую Деревню. Когда шла исповедь, я металась вокруг, не зная, смогу ли подойти и сказать… Как сказать? Как сказать человеку, что боюсь его смерти? Ведь и так жизнь его тяжела и полна угроз, а я добавлю ему тяжести. Он заметил моё смятение.

–?Что с вами, дорогая моя?

– Я боюсь смерти, – только и могла я сказать, но он понял всё и, как обычно, возвышая своих близких до своего уровня, ответил мне:

–?Нам с вами не надо бояться смерти, мы выполнили своё предназначение на земле, смерть страшна только тем, кто здесь не осуществился.

Убийца точил топор и высчитывал день. Место было, очевидно, предрешено – лесная тропа к электричке.

–?Это особая тропа, – говорил отец Александр.

– Да, я знаю, по ней ходил святой Сергий Радонежский.

–?Да, конечно, но не только…

Как мы были беспечны, как мы не поняли, как допустили, не защитили!

Ариадна Ардашникова

Последнии? раз я стояла рядом с отцом Александром на исповеди в субботу 8 сентября 1990 года. Народу в церкви было немного, а я задыхалась, как от духоты. Непонятная, необъяснимая тревога будто стояла за спинои?.

Отец Александр принимал исповедь в маленькои? комнатке, заставленнои? какои?-то церковнои? утварью. Когда я вошла, отец был мне еле виден, в исповедальне всегда была полутьма, потому что окно в неи? выходило в густые деревья. Подои?дя, сказала только: «У меня какая-то тревога…» Отец помолчал, посмотрел в те?мныи? угол, потом быстро вскинул глаза, прострелил меня взглядом и, будто удостоверившись в че?м-то, подтвердил свою догадку: «Это понятно». Через секунду-другую сказал: «Не унываи?те! У вас есть свои? голос, и вы его выражаете, за вас я спокоен, – детям будет плохо». Он начал говорить о детях: «Значит, так: у детеи? я был…» Он перечислял, что мне надо делать и какои? быть. Его лицо, взгляд, выразительное движение руки – все? это так не соответствовало тому, что бывает на исповеди. Потом говорил, что детям уезжать в эмиграцию нельзя: «Людям с тонкои? душевнои? организациеи? уезжать нельзя, потому что они потратят всю оставшуюся жизнь на воссоздание вокруг себя тои? среды, что оставили на родине. Уезжая, человек увозит с собои? все свои проблемы, они могут менять свои одежды, но суть их остае?тся. Жить надо со Христом, а где – не имеет значения».

Я стояла на коленях под его епитрахилью, и счастливые сле?зы мои подтверждали, что душа забыла тревогу, страх и была открыта к принятию Святых Даров. В Причастии Господь дал такую праздничную тишину, что 9 сентября мы даже не почувствовали минуты смерти батюшки. Вернувшись из Новои? Деревни, уже дома, я все? улыбалась отцову «значит, так». Да что же это у него за интонация была? Указания он, что ли, мне давал? Над гробом поняла: он «отчитывался» передо мнои?! Словно служанка говорит хозяи?ке: «Я ухожу, все? выполнено: котлеты на плите, пол вымыт». Как было не улыбнуться… Он мне говорил, что он был у детеи?, что он оставляет наш дом, наш мир в порядке, ухоженным. Он был в нашеи? семье слугои?… Господу.

Незадолго до его смерти на однои? из служб в храме увидела, что отец Александр поше?л в сторону свечного ящика у входа, и я стала пробираться сквозь толпу молящихся, чтоб с ним перемолвиться. Служительница сердито оде?рнула: «Нельзя сеи?час ходить». Я «включила» слух: «Горе? имеем сердца!» и увидела: за деревяннои? реше?ткои? закрытых внутренних двереи? нашего храма, в притворе стоял на коленях отец. Он молился. Руки его были подняты, он словно призывал Дух Святои? и одновременно охранял всех в храме. Может, отец просто хотел приучить нас, как в старину, отделять литургию верных от литургии оглашенных, закрыв не только Царские врата, но и двери храма по возгласу «Двери, двери!»? Сосе?т под сердцем: отец собирал и благословлял свое? стадо перед уходом… Знал он, знал день… на службе в среду прямо сказал: «Во вторник у нас будет праздник… смерть…» – ему подсказывают: «Усекновение главы Иоанна Предтечи», – а он: «Да, смерть… Иоанна Крестителя».

Наталия Большакова

Уезжая из Италии, Вы (отец Александр. – Н.Б.) уже попрощались навсегда с одним священником. И через некоторое время Вы сказали Вашему близкому другу, отцу Антонию Эленсу: «Прощай, Антоний, больше мы с тобой на земле не увидимся!» Отец Антоний, рассказывая мне это осенью 1991 года, говорил, что тогда он словно онемел и не смог ни о чём спросить Вас.^[126]

Утром 8 сентября я была в Новой Деревне, когда отец служил, и вечером в Москве на его последней лекции. Утром на исповеди были решены два главных вопроса моей жизни. Он мне сказал: «Вы только любите». Во время исповеди он прерывал меня и отвечал так, будто я всё уже сказала, хотя я не успевала что-либо произнести.

Ирина Букринская

В течение лета 90-го года мне удалось выбраться к отцу всего три раза: на Троицу, на Петра и Павла и на Успение. Последний раз я видела отца Александра второго сентября. Все эти последние встречи отец был, как всегда, светящимся и остроумным, но временами чувствовалось, что он очень устал, в его глазах просвечивала едва уловимая грусть.

Во время этих встреч удалось поговорить совсем немного: жаждущих пообщаться с отцом и кроме меня хватало. Запомнилось всего несколько его фраз, которые, как оказалось потом, были очень важными, и я их впоследствии часто вспоминала. Я что-то с воодушевлением рассказывала, и вдруг неожиданно отец Александр сказал: «Россия – непросвещённая страна». Я тогда очень удивилась, потому что была не готова к такой категоричной формулировке: вроде мы все это знаем, но как-то не обращаем внимания, и эта грустная правда всегда остаётся где-то за скобками (поэтому так много иллюзий и так много разочарований). Эти слова отца я очень часто вспоминаю в связи со всей нашей новейшей историей. Отец большое значение придавал просвещению, любому: интеллектуальному, культурному, нравственному, религиозному, духовному. В конце концов отчасти благодаря этой фразе через четыре года после смерти отца я пошла работать педагогом в Пироговскую школу.

28 августа на Успение отец появился в Новой Деревне после довольно долгого пребывания в Италии. Многие прихожане, в том числе я, оживлённо интересовались его впечатлениями – тогда преобладала некоторая эйфория по отношению к Европе. Мне отец Александр ответил так: «Мне понравилось, но так надолго я больше не поеду – времени мало осталось, а здесь дел полно». И я почувствовала лёгкие угрызения совести: многие из нас тогда действительно увлеклись путешествиями в самые разные места – в Европу, в Армению, в Прибалтику; в этих путешествиях был элемент паломничества, т. е. не просто так, а с духовной составляющей. Потом я поняла, что отец был не против путешествий, а против эйфории, против «духовного потребительства», налёт которого он чувствовал во всех наших восторгах. Однажды, когда я вернулась из Франции и опять-таки с воодушевлением о ней рассказывала, он ответил: «Французы – неисправимые безбожники». И эти слова тогда совсем не соответствовали общему ощущению подъёма, их я тоже потом вспоминала, и, к сожалению, они оказались в очень большой степени справедливыми. Мне кажется, отец хотел научить нас находить источники духовной жизни, подъёма, обновления внутри самих себя.

Александр Вадимов (Цветков)

28 августа 1990 года, в праздник Успения Божией Матери, я последний раз видел отца Александра. <…> После исповеди я услышал: «Пожалуйста, дождитесь меня». Это означало, что у него есть какой-то очень важный повод для разговора. <…> Закончилась литургия, и мы присели на скамейку у левого клироса. Отец Александр попросил записать или запомнить фамилию одного литератора и название его книги и объяснил: «Он отдал рукопись в “Детектив и политику”, но там от неё отказались. Если вам не трудно, помогите ему получить её обратно». Признаться, я был удивлён. Не маловажности повода (для батюшки не существовало мелочей в отношениях с людьми), но ведь это можно было сказать прямо на исповеди! Однако протоиерей, высказав свою просьбу, не торопился окончить беседу. Мы говорили о статье в какой-то газете, где Михаила Булгакова объявили масоном. Затем я рассказал о своей задумке: выпустить отдельной брошюрой «Истину Православия» Бердяева, снабдив это издание предисловием одного из уважаемых архиереев.

Батюшка ответил: «Это очень хорошо. Правда, ортодоксам вы всё равно ничего не докажете, а вот людям колеблющимся… Помню, лет двадцать назад нынешний митрополит, – он назвал имя одного из известных иерархов, – говорил мне, что он ставит своей основной задачей борьбу с русской религиозной философией».

– Но сейчас он, кажется, изменил свой взгляд на предмет?

–?Может быть. Впрочем, я его за язык не тянул, сам сказал. Значит, крепко это в нём сидело, да и вряд ли выветрилось.

…Отца Александра ждали другие требы. Мы простились, и я обещал ему исполнить поручение. Увы, понимание часто приходит слишком поздно. Почувствуй я тогда, что он прощается, может быть, слушал бы более внимательно, может быть, не стал бы откладывать на другой раз некоторые лично важные вопросы, да и больше ценил бы каждое слово, сказанное отцом Александром в эту последнюю встречу.^[127]

Надежда Волконская

В июне 1990 года, прежде чем отправиться во Францию в продолжительный отпуск, я навестила отца вместе со своей подругой Ниной. Она хотела попросить у него благословение. Моя подруга отметила, что он был очень рад, увидев меня вновь. Однако на его лице я снова увидела смерть. На этот раз я решила не допускать мысли об этом, говоря себе: «Ты всегда думаешь, что ты его больше не увидишь. А он всегда на своём месте, поэтому не беспокойся!»

Немного успокоенная, я уехала в отпуск. Было уже начало сентября, точнее, 9 сентября. Около четырёх часов утра я увидела во сне своего отца, который получил удар по голове и упал мне на руки. Я испытала при соприкосновении с ним благодатное тепло и говорю ему: «Я ничего не понимаю, отец, ведь ты уже умер». Я проснулась. По-видимому, произошло что-то серьёзное. Не в состоянии заснуть снова, я встала разбитая.

Через некоторое время раздался телефонный звонок. Звонила моя подруга Вера из Москвы. Она сообщила мне о смерти отца Александра, не вдаваясь в подробности, и попросила меня известить всех наших друзей. Что я и сделала. Так как он постоянно плохо выглядел, я решила, что его кончина вызвана сердечным приступом. Но после полудня мне позвонил наш друг из Нью-Йорка, чтобы также сообщить мне эту ужасную новость. Он добавил: «Да, да, он был убит топором!» Подавленная, я всем своим существом отказывалась этому верить. Невозможно, это просто невозможно! На следующее утро мне позвонил Жорж и подтвердил, что отец Александр убит именно топором. Надо было признать очевидное. Эту смерть и то, как она случилась… Нет слов. Я знала, что у отца Александра были враги, но я не предполагала, что они смогут осуществить на деле свои угрозы. Учитывая разницу во времени в два часа между Парижем и Москвой, я поняла, что мой сон приснился мне в момент самого убийства.

Екатерина Гениева

Отца Александра Меня убили ранним утром 9 сентября 1990 года. Виделась я с ним последний раз вечером 7 сентября. Встреча наша произошла не как обычно, в церкви Сретения в Новой Деревне, но в Библиотеке иностранной литературы, где отец Александр был частым и желанным гостем. 7 сентября по заранее оговорённому расписанию он начал свой второй курс, историю Библии; первый («Символ веры») при огромном стечении народа он читал на протяжении всего 1989 года.

Встретились мы после долгого перерыва. Летом то он был в отъезде (в Италии), то я. Потому и радость моя от встречи с ним была особенной, и вопросов, тем для разговора накопилось немало. Отец Александр приехал в библиотеку в 17:45. Лекция начиналась в 18:00, а потому у него было несколько минут, чтобы перевести дух, – до этого была лекция в Литературном институте, а ещё раньше – литургия, требы и на протяжении всего дня – встречи, разговоры.

«Выпьете чаю?» – спросила я. «Да, – сразу ответил отец Александр, – я ужасно голоден. Три дня ничего не ел». – «Так уж три дня?» – «Да, – обезоруживающе улыбаясь, сказал он, – писал». Мне бы спросить, что он так погружённо писал, ведь известно, что убийца вырвал портфель, в котором была эта рукопись. Но отец Александр всё время что-то писал, к тому же я судорожно соображала, чем его накормить, – была пятница, постный день.

«У меня есть только ветчина», – с растерянностью сказала я. «Мне теперь всё можно», – последовал удививший меня тогда ответ. Он и в самом деле был очень голоден.

Но вот на часах 18:00, мы идём в зал, я представляю отца Александра аудитории, а сама с сожалением ухожу, потому что за несколько часов до начала лекции в библиотеку приехал огромный грузовик из Парижа: издательство YMCA-Press прислало нам 40 тысяч книг для выставки и продажи. Вслед за грузовиком 13 сентября должен был приехать и глава издательства Никита Алексеевич Струве, о чём знал отец Александр, который состоял в многолетней переписке с Никитой Алексеевичем. Они никогда не виделись, и вот теперь эта встреча должна была состояться не только на листе бумаги.

Книги, да ещё такие (ведь совсем недавно за чтение многих из них давали срок), требовали оформления всяческих таможенных формальностей, в которые я и углубилась. А потому сама не слышала, какие вопросы задали отцу Александру в конце лекции. Одна из его слушательниц, с которой я встретилась на похоронах отца Александра, сообщила, что ему прислали три записки весьма странного содержания. В них были такие вопросы: «Боится ли он смерти?», «Можно ли убить муравья?», «Можно ли убить священника?» Мне отец Александр об этих записках ничего не говорил. Проверить, были ли такие вопросы, трудно. Записки отец Александр всегда забирал с собой. А про угрозы, которые при жизни получал многократно, никогда не говорил. Те, кто видел его накануне убийства, т. е. 8 сентября, отмечали какую-то особую, не свойственную ему суровость. Со мной он был обычный – весёлый, готовый в любую секунду обсуждать планы, проблемы. Правда, кое-что сейчас, когда его уже нет, кажется иным.

После лекции наш путь лежал в одну сторону – к Загорску. Отец Александр жил в Семхозе, в полутора часах от Москвы на электричке (и этот путь он проделывал за последние годы, когда читал по десять лекций в неделю, почти ежедневно). Мой – на дачу, на 43-й км. Так что ещё час мы могли провести вместе. Отец Александр отлично знал расписание вечерних поездов. И потому, когда я начала его торопить на поезд, сказал: «Давайте попьём ещё чаю. Есть ещё пять минут». Теперь я знаю точно: ему не хотелось уходить. Уже разоблачившись, он вдруг задал вопрос, которого я от него никогда не слышала: «Нет ли у вас сегодня машины?» Машины, как назло, не было, не было и кого-нибудь из прихожан, кто довёз бы отца Александра хотя бы до Ярославского вокзала. Но вот когда мы выходили из библиотеки, моё внимание привлекла машина, стоящая напротив входа. В ней сидело несколько крепких молодых людей. Все мои мысли были о ценных книгах в грузовике, пришедшем из Парижа, а потому я попросила одного из дежуривших милиционеров понаблюдать за машиной. Машина настолько мне не понравилась, что я даже записала её номер и передала в следственные органы. Знают следственные органы и ещё одну деталь. На следующее утро, опять-таки по делам YMCA-Press, мне пришлось приехать в библиотеку. Увидев стоящий грузовик, я успокоилась: книги в сохранности, и только для порядка спросила у милиционеров, что было с той машиной. «Она сразу уехала, как только вы ушли». Однако никакой реакции на переданную в следственные органы информацию не последовало.

По дороге к метро «Таганская» отец Александр вдруг сказал: «А вы бы заказали дополнительный наряд милиции. Книг на многие тысячи рублей». Трудно сказать, что он на самом деле имел в виду.

Ехали мы на александровском поезде. То был вечер пятницы. Люди возвращались с работы. Поезд был забит до отказа, душно, грязно. Ни одного свободного места. Наконец нашли скамейку, у которой с мясом было выворочено сиденье. Отец Александр поместил на торчащие железки свой портфель, я пристроила сумку. Теперь можно было спокойно поговорить. У меня к нему было много просьб своих и чужих: кого покрестить, кого повенчать, кого просто увидеть, подбодрить. Он полез за «кондуитом» – своим еженедельником. И тут портфель, которого через день не стало, вывернулся на грязный, заплёванный пол. Выпали ряса и крест, папка с рукописью, еженедельник, очки. Сколько раз я перечисляла содержимое портфеля под протоколы следователям. Мы бросились поднимать содержимое; в голове пульсировала мысль: ну что мы за народ, если один из великих его сынов, крупный богослов, философ, проповедник, встречи с которым ищут самые яркие умы нашего века, который стольких людей вынул из петли, стольким страждущим душам принёс облегчение своими книгами и проповедями, вот так каждый день едет один в поезде, идёт по тёмной дорожке через лес…

В моём еженедельнике остались числа будущих встреч отца Александра, которым не суждено было состояться. Участие в церемонии открытия выставки YMCA-Press 14 сентября. Встреча с Никитой Алексеевичем Струве в Новой Деревне и в Семхозе, планы будущих книг, новых статей, журнала «Мир Библии». Никита Алексеевич приехал в Россию, когда отца Александра похоронили. Отвесив земной поклон у его могилы, сказал: «Я получил письмо от него о нашей будущей встрече, когда его уже не было в живых. Оно у меня в кармане».

Я не могу с уверенностью утверждать, что отец Александр знал, что часы его сочтены, когда мы ехали 7 сентября вечером к Загорску. Но чувствую душой, что он прощался, – не со мной, но с моей пятнадцатилетней дочерью, которую знал с детства. Она была с нами в библиотеке, и когда мы доехали до станции Пушкино, где нам надо было пересаживаться на другой поезд, моя Даша протянула руки под благословение. Отец Александр крепко прижал её к себе, благословил со словами: «Расти, Даша». Я не очень понимала, что происходит. Такие порывы были у него нечасто. Теперь знаю – он прощался.

Знаю, и какой наказ он дал своим духовным детям. Я в ту пору вернулась из Англии, где встретила знакомых, поменявших своё постоянное место жительства. Говорила с отцом Александром о том, что вдруг столько людей уезжает, не выдерживая напряжения нашей жизни, её тягот. «Всё так, очень трудно, – сказал отец Александр. – Но наше место здесь».

Выйдя на платформу на станции Пушкино, я посмотрела в окно и увидела, что наконец отец Александр нашёл местечко, раскрыл портфель, достал бумагу и принялся что-то писать.

Священник Виктор Григоренко

В какой-то степени люди, окружавшие отца Александра, родственники и друзья, недооценивали потенциальную угрозу. Информацию насчет большого числа ненавистников я подтвердить не могу, а вот записки на его выступлениях с угрозами были, ему писали: «А что делает еврей в РПЦ?» Это те, что мы знаем, и это малая часть, потому что он их не показывал родственникам и сжигал. В последний месяц, а особенно неделю, у отца Александра было предчувствие сгущающихся туч. Я об этом хорошо помню, и Наталья Фёдоровна, его супруга, вспоминает. Он просил зажигать свет в доме, чтобы с улицы видели, что дома кто-то есть, меня он просил поздно не ездить и не ходить одному по этой тропинке от станции Семхоз до его дома, однако он сам никак не изменил свой образ жизни. Для меня это является одним из очень важных, подтверждающих его глубокую веру фактов. За всем этим стоят обращенные к Богу слова: «Да будет воля Твоя». И он шёл без страха рано утром на электричку или поздно вечером уже домой из церкви, больницы, где исповедовал, причащал, проповедовал.

Андрей Ерёмин

В начале сентября батюшка высказал мне опасения, никогда прежде ему не свойственные. В воскресенье, за неделю до гибели, он попросил меня позвонить его другу писателю Владимиру Файнбергу (живущему в Москве) и спросить, нельзя ли иногда после лекций оставаться у него ночевать. Я в тот же день позвонил и никого не застал, потом звонил ещё и ещё, а в среду, приехав в Новую Деревню, сказал отцу Александру, что не смог дозвониться. (Позже я узнал, что В. Файнберг был на отдыхе.)

Я спросил, зачем ему оставаться у кого-то на ночь, ведь он так плохо высыпается в чужом доме, а у него сейчас огромные нагрузки. И тут отец Александр сказал, что у него около дома есть опасное место – тропинка, идущая через лес, и, когда он поздно возвращается с лекций, идти по ней небезопасно, потому что никого и ничего не видно. Я тут же предложил ему организовать ночлег у кого-нибудь другого, хотя бы у себя. Но он отказался, сказав: «Ну что же, пусть будет на всё Божья воля».?(Тропинка эта и стала через несколько дней местом убийства.) Я, признаюсь, был удивлён его опасениями, потому что помнил, какая нерушимая вера в Божью защиту и помощь была у отца Александра всегда, хотя бы в середине восьмидесятых годов, когда он не боялся никакого КГБ, никаких арестов. На предложения оставить всё и уехать за границу – отвечал неизменным отказом. А теперь вдруг такие сомнения…^[128]

Священник Владимир Зелинский

В субботу 8 сентября 1990 года я был приглашён моим другом Ноэлем Копеном, в то время главным редактором «La Croix», на свадьбу его дочери. После венчания вдруг неожиданно подобралась ко мне тоска. Что-то недоброе и холодное как будто сдавило сердце. За ужином мне не пилось, не елось, не шутилось, я с трудом дождался его конца. Кто-то подвёз меня из парижского предместья в город, я попросил высадить меня между Лувром и площадью Согласия, чтобы разогнать эту тяжесть ходьбой, и побрёл к Notre Dame; я жил тогда рядом. Был третий час ночи, у Сены не было никого, ни прохожих, ни парочек, ни даже клошаров. В этой беззвёздной, странно притихшей ночи было что-то гнетущее и даже злое, враждебное, хотя за час дороги я не встретил ни души. Добравшись до дому, я рухнул на постель с ощущением какой-то давящей боли и непоправимости того, что где-то должно произойти. Это было за пятнадцать минут до Вашего выхода из дома.^[129]

Позвонив через несколько часов Ирине Алексеевне Иловайской-Альберти, услышал от неё: зарублен топором.

Александр Зорин

Когда в России началась перестройка, отца Александра Меня впервые выпустили за границу, и он побывал в Варшаве. И, конечно же, захотел помолиться на могиле Попелушко[43]. В то время могилу охранял отряд «Солидарности». Он со своей знакомой полькой подъехал к храму св. Станислава Костки вечером, когда ворота на территорию храма были уже закрыты. Майя, так звали спутницу, объяснила охране, кто этот человек. Их впустили. Смертная тень уже витала над головой отца Александра, когда он преклонил колени у могилы казнённого собрата.

Владимир Илюшенко

Когда я его видел в последний раз, за несколько дней до смерти, меня поразило, что он находится как бы в двух измерениях одновременно, что он и рядом со мной, и не рядом. Внешне он общался со мной как обычно: отвечал на мои вопросы, говорил то, что мне важно было услышать, на прощание, как всегда, обнял, поцеловал, – может быть, крепче, чем всегда. Но я видел, что он как-то отрешён, что он сосредоточен на какой-то важной мысли, что он весь внутри, на глубине. Я уверен, что он знал, что скоро произойдёт, но не хотел об этом говорить.

Мне позвонила Вика Чаликова, умный, добрый и близкий мне человек. Она была смертельно больна и попросила меня поговорить с отцом Александром о том, чтобы он её крестил. Она уже и раньше говорила со мной об этом, а я, в свою очередь, с отцом, и он согласился, но она почему-то тянула, а тут вдруг созрела. Я знал, что на следующий день он будет в Детской республиканской больнице, и попросил через знакомую, чтоб он позвонил мне.

6-го раздался звонок. Это был он. Я передал ему просьбу Вики. Неожиданно резко он сказал: «Нет времени». И повторил: «Нет времени. Пошевелите кого-нибудь из наших». Никогда он так не говорил. Это был мой последний разговор с ним.

Я уже приводил слова отца, сказанные им о. Александру Борисову в 1990 году: «А вот этого я уже не смогу сделать, потому что через год меня убьют». Но это произошло через несколько месяцев. Потрясающее свидетельство. О. Александр Борисов полагает, что это было не мистическое знание, а знание определённых фактов. Всё же, возможно, и то и другое. Это было прозрение, а в начале сентября пришло точное знание.

После моего выступления на вечере памяти отца Александра 30 сентября 1990 года ко мне подошла старая женщина, вдова художника, знавшая отца Александра многие годы. Она рассказала, что за несколько дней до смерти он пришёл к ним домой. Он часто навещал её больную дочь. И в этот день он долго сидел рядом с дочерью, молча держал её руку в своей руке и плакал. Нет, не плакал – рыдал! Я представил себе эту сцену. Значит, он знал! Не только подозревал, но знал! Я и раньше предполагал, что это страшное знание было ему открыто, но теперь уверился в этом. «Афганцы», которых он крестил, предлагали ему охрану, а он отказался. Он знал, но не уклонился.

Есть другое свидетельство – пожалуй, ещё более убедительное. Его дала моя крестница, Наталья Н. Это её разговор с отцом 8 сентября. Она рассказала мне об этом сразу же после убийства, а я записал её рассказ на магнитофон. Привожу нашу беседу с ней:

– Что ты помнишь и когда был этот разговор?

– Было это так. Это был день именин Натальи, 8 сентября. Я чуть-чуть опоздала, и в это время Володя Архипов как раз читал печальную историю Адриана и Наталии[44], а я пошла на исповедь. Я подошла к отцу, и он мне сказал: «Вот и всё. Время уже кончилось». Раньше он мне говорил: «Времени мало, время кончается», – а тут он мне сказал: «Вот и всё». И он меня в этот день не стал ни о чём спрашивать. Он просто меня обнял и ещё раз повторил, что время уже кончилось, и стал читать стихи, которые я никогда не слыхала. Там был такой рефрен: «мой гробик – мой маленький домик»[45].

Ещё там было несколько фраз, но я не запомнила. Я просто стояла совершенно очумелая, глаза таращила, меня трясло, мне было страшно. Когда служба кончилась и люди подходили к кресту, он, увидев мои глаза, кивнул мне как ребёнку, который вот-вот заплачет, и сказал: «Не бойтесь, всё будет хорошо». Вот это была его последняя фраза, которую он произнёс.

8 сентября весь день меня преследовала фраза, невесть откуда взявшаяся: И пойду я на голос печали. Мне почему-то это было неприятно. Я не хотел знать, что будет дальше, не хотел плыть по этой волне и усилием воли отгонял её. Я не хотел продолжения. Но фраза всплывала всё снова и снова: И пойду я на голос печали.

А 9 сентября я проснулся в седьмом часу (тот самый час!) и записал:

Распахни мне туманные дали,

Засвети над порогом звезду,

И пойду я на голос печали,

И на голос разлуки пойду.

И я всё-таки не понимал: почему «голос печали» и с кем разлука? Но настроение стало отвратительным. А потом мне позвонили, и я понял – с кем.

Роза Кунина-Гевенман

За неделю до гибели отец Александр вечером посетил наш дом. Ещё в дверях он широко раскрыл руки со светлой улыбкой, словно принимая нас в свои объятия. Он говорил с каждым отдельно, а Иосифу Филипповичу, единственному из нас некрещёному, он сказал: «Никого не слушайте. Идите своей дорогой – куда вас поведут ваше сердце, разум и совесть».

Зоя Масленикова

1 сентября 1990 года исполнилось 30 лет со дня рукоположения отца Александра во священника. Присутствовавшие в храме его поздравили, хор спел «Многая лета». Когда подходили ко кресту, дарили ему цветы, а одна молоденькая хористка преподнесла ему его портрет своей работы. Батюшка почему-то сказал: «Вы мне это на гроб положите».

В церковном хоре пела Вера Хохлова, вдова давнего его друга, отца Сергия. Она хотела причаститься 9 сентября, но сказала батюшке, что боится не успеть к исповеди, потому что живёт за городом и ехать ей по двум железным дорогам. А батюшка ей говорит: «Вы девятого не приезжайте. Незачем вам в воскресенье приезжать, ничего здесь не будет. Через день здесь большое торжество будет, народу будет очень много, вот тогда и приезжайте».

Были ещё не записанные в дневнике две встречи, которые я хорошо помню. Первая из них состоялась перед самым моим отъездом в Прибалтику в конце июля. Несмотря на все обещания уменьшить количество лекций, отец Александр набрал их на следующий сезон ещё больше, чем в прошлом. Оставшись с ним наедине в его кабинете, я стала ему выговаривать с горячностью:

– Вы совсем себя не бережёте, вы уже не мальчик! Такие нагрузки и быка убьют! Вы не одному себе принадлежите!

Он заглянул мне в глаза и сказал то, что говорил ещё в марте.

–?Я должен торопиться. У меня совсем мало времени осталось. Надо успеть ещё что-то сделать.

Я похолодела от страха.

– Что-то с сердцем?

–?Нет, это не со здоровьем связано, с сердцем сейчас всё в порядке. Но это так, поверьте мне, я это знаю.

Михаил Мень

Наша последняя встреча была в середине лета 90-го. Мы сели под яблоней перекусить, побеседовать, и разговор был очень спокойный, неспешный… Но я почувствовал, что отец изменился. Хотя он всё время улыбался, на лице его отражалось – это я сегодня так вижу – предчувствие, что впереди что-то веховое. Потом я слышал от разных людей, что отец в последнее время говорил: «Мне уже недолго осталось». Это было. Но это – т. е. какое-то предчувствие конца – совсем не то, что мне видится уже сегодня в лице отца, залитом солнцем, улыбающемся, но и подходящем внутренне к раскрытию какой-то великой тайны, к совершению чего-то самого важного в жизни…

Павел Мень

Это был 1990 год. Одна из последних исповедей в Новой Деревне. Я пришёл и покаялся, говорю: «Знаешь, как-то в приличной интеллигентной компании неудобно сказать – а я православный. Что творится-то, невозможно!» Отец Александр показал на крест и Евангелие и говорит: «Пока здесь есть крест и Евангелие, будем работать в этих границах».

Наталия Мехонцева

Отец Александр был в детской больнице в свой последний четверг. Он приехал немного уставший, но очень сильный внутренне, как всегда, такой улыбающийся. Он сначала причащал в «Искусcтвенной почке», в отделении, где он по-настоящему очень долго работал. Потом пришёл к нам и сказал, что будет с детьми разговаривать. Он говорил именно так, как должно было говорить с детьми. А потом всё-таки детям пришлось уйти, потому что мамы очень ждали слов утешения. Когда он стал говорить, мамы заплакали. Он говорил о смерти, но это не было странным, потому что в нашем отделении многие дети погибают (рак крови – это очень серьёзно), и каждая мама понимает, что её ребёнка может ожидать такая же судьба. В этот день отец Александр говорил о том, что в каждый момент нужно быть готовым, если позовут. У него была такая фраза, что «может быть, я сам очень скоро уйду, но я молюсь и я спокойно думаю об этом».

Он говорил о страданиях Христа, о страданиях земных и о жизни небесной. Это был лейтмотив всей его проповеди. И в конце проповеди наступило замечательное умиротворение.

Мы вышли из игровой комнаты. Он посмотрел на часы – ему пора было идти. Он уже очень устал, он где-то был ещё с утра, служил или что-то ещё, я не знаю. И когда он уходил, ему сказали: «Отец Александр, ну что вы не купите себе машину, не заведёте шофёра?» Он ответил: «Да мне уже катафалк, скорее всего, нужен». Так вот, когда мы вышли из «игровой» и пошли по нашему длинному коридору, по телевизору передавали православную передачу, и там зазвонили колокола, прямо в этот момент, когда мы зашли в холл. Отец Александр неожиданно обернулся к нам, и в его глазах было какое-то удивительное сияние, сияние радости, и вдруг он говорит: «Вот, уже зазвонили…»

Юрий Пастернак

2 сентября, за неделю до убийства, беседуя с детьми на открытии воскресной школы, отец Александр сказал: «Всем нам придётся умереть. Что это значит для человека? Так вот, христианская вера на эту тайну даёт нам откровение. И объясняет людям самое важное: что человек на самом деле не умирает, а что человек уходит в вечность, но не каждый, а тот, кто строит свою жизнь так, как заповедал ему Господь».

Ксения Покровская

Отец Александр использовал каждый день и говорил: «Скоро кончится, это ненадолго, надо спешить». У меня всю эту зиму были навязчивые, страшные предчувствия, что его убьют. Я говорила об этом. Я знала, что его убьют. Начиная с декабря у меня стал нарастать страх. Весной я приехала в Новую Деревню. Наташе Ермаковой я говорила – убьют отца. Но никто этого всерьёз не принимал. А 12 июля, когда я к нему приехала, на диване вальяжно сидел Андрей Бессмертный, только что вернувшийся из Парижа, я ему говорю: «Андрей, надо какие-то меры принимать – отца убьют». Андрюша на меня покосился и ничего не ответил, идиотке такой. У меня не было конкретного ощущения – кто его убьёт. Я отцу об этом сказала на исповеди – тебя убьют. Он ответил: «Я готов. Я делаю всё, что я должен делать».

Евгений Рашковский

Последняя моя встреча с отцом Александром произошла 28 августа 1990 года, в день Успения Пресвятой Богородицы, меньше чем за две недели до его убийства. На исповеди я малодушно жалуюсь отцу Александру, как мучат меня жёсткость и бесчувствие окружающей жизни и окружающих людей. А в ответ суровые слова, за аутентичность передачи которых ручаюсь: «То, о чём вы говорите, – естественно. Но естественное кончилось. Исчерпало себя. Будем надеяться на Сверхъестественное».

Вета Рыскина

Ада Михайловна Тимофеева со слезами на глазах рассказывала, как 5 сентября 1990 года, всего за четыре дня до гибели отца Александра Меня, они с мужем приехали в Новую Деревню на венчание Ольги и Сергея В. в качестве свидетелей. И пока ожидали священника, Игорь, её муж, внезапно захотел тоже венчаться. Это было полной неожиданностью и большой радостью для Ады Михайловны, поскольку она уже стала вполне церковным человеком, а муж относился к Церкви очень доброжелательно, но, как она считала, ещё не был готов к такому решению.

Отец Александр радостно одобрил появление второй пары «новобрачных», воскликнув: «Значит, свидетелей не будет!» Венчание запомнилось ей необыкновенно праздничным и торжественным! Был день св. Иринея Лионского, и отец Александр сказал, что этот святой, написавший труд в защиту брака (в противовес появившимся в его время мнениям, что брак – грех), будет покровителем их семьи. После совершения таинства Мария Витальевна (Тепнина. – Ю.П.) и друзья поздравляли их, был накрыт стол. Ада Михайловна вспоминает, что отец Александр благословил еду, поздравил их, но вскоре ушёл к себе. И несмотря на переживание радостного события, Ада Михайловна почему-то отметила про себя, что любимый батюшка хоть и не грустный, но какой-то очень сосредоточенный. А в следующее воскресенье, 9 сентября, Ада Михайловна приехала в Новую Деревню и после тревожных часов неведения в ожидании не пришедшего на службу отца Александра была сражена страшным известием.

Наталья Трауберг

Вскоре он (американский миссионер. – Ю.П.) поехал познакомиться с отцом Александром Менем. Я сперва тоже собралась, а потом почему-то не смогла. И отец Александр, начисто лишённый самолюбия, никогда не обижавшийся, очень меня (да и всех) щадивший, сказал: «Что ж это она! Теперь приедет на мои похороны». Напомню, шёл август 1990 года.^[130]

Владимир Файнберг

Отец Александр Мень был исключительно трезвым человеком. Он незадолго до гибели сказал, что, «когда меня не станет, многие из вас за мной не последуют». Он очень беспокоился о том, что может случиться с его приходом.