Добрый пастырь

Добрый пастырь, именно такой, какого и желает Христос, состязается в подвигах с многочисленными мучениками. Ведь мученик однажды за Христа умер, а пастырь, если он таков, каким должен быть, тысячекратно умирает за стадо, он даже каждый день может умирать.

Иоанн Златоуст

Сергей Аверинцев

Как все знают, специальным объектом миссионерских усилий отца Александра стало совсем особое туземное племя, которое зовётся советской интеллигенцией. Племя со своими понятиями и преданиями, со своими предрассудками, по степени дикости в вопросах религии подчас превосходящее (и уж подавно превосходившее лет тридцать назад) самые дикие народы мира. Племя, с которым миссионер должен разговаривать на его собственном туземном языке; если нужно – на сленге. Только не надо с нажимом повторять, до чего же хорошо отец Александр владел языком светской культуры, с удивлением констатировать, что он, подумать только, мог наилучшим образом поговорить с людьми науки, искусства и литературы на темы, близкие для них. Всё это – чистая правда, однако не в меру умиляться этому – несоразмерно с масштабом его жизненного дела. Поразительна не его разносторонняя образованность; он был человек очень одарённый, очень живой, очень сильный, и этим всё сказано. Поразительно другое – как эта образованность без малейшего остатка отдавалась на служение Богу и людям. О чём думать куда полезнее, чем о его эрудиции, так это о его умной, свободной и в основе своей смиренной открытости навстречу своим современникам – сбитым с толку, духовно искажённым творениям Божиим и носителям образа Божия. Ибо для того, чтобы помочь ближнему, не отпугивая непомерно высокой и непомерно тонкой духовностью, не подавляя строгостью вкуса, не сковывая мощью собственной индивидуальности, смирения нужно больше, чем для самых смиренных словес и телодвижений. Как сказано в одном стихотворении Киплинга, «не выглядеть чересчур хорошим и не говорить чересчур мудро», «don’t look too good nor talk too wise».

Митрополит Сурожский Антоний (Блум)

Слово по случаю десятилетия со дня гибели

о. Александра Меня (Лондон, 7 сентября)

Прошло десять лет со дня гибели отца Александра. Он предстал перед Господом, но как добрый пастырь он с нами, молитвенно храня нас и помогая нам стяжать то преображение жизни каждого, то призвание соделаться «причастниками Божеского естества», к которому каждый из нас призывается.

Отец Александр – это образ любви животворящей. Он любил чад своих, и они находились не только вокруг него на Родине его, в России многострадальной, но раскинулись по всему миру. Его любили той чистой, возвышающей любовью, которой любят учителя и пастыря, и любили его не только православные, но и инославные, познавшие всю красоту образа отца Александра. За эти десять лет мы всё ярче осознавали светлый образ отца Александра – как человека мира, как любвеобильного пастыря доброго. Сияние проникновенного его понимания каждого человека, его пастырский дар усматривать «образ и подобие Божие» в каждом приходящем к нему нас озаряет всё ярче.

Примером всей своей жизни, своим видением, отец Александр продолжает нас призывать к откровению завета Христова «Я возлюбил вас, пребудьте в любви Моей».^[44]

Ариадна Ардашникова

В тот день, 27 июля 1984 года, нас было на даче человек десять. Отца Александра ждали долго. КГБ изматывал его допросами и обысками. За ним постоянно ходили «хвосты». Мы ждали его после службы, но он не приехал. Молоде?жь пошла встречать его на станцию, мужчины дежурили у дороги: вдруг кто-нибудь из наших завезе?т его по пути. Ожидание было долгим и тревожным. Отец появился в четыре часа. Деи?ствительно, привязался «хвост». «Едет теперь спокои?ненько в Семхоз, думает, я в соседнем вагоне, бедныи? “хвост”!» – отец белозубо смее?тся, довольныи?. Моя дочь кинулась к отцу Александру: еще? одна девушка тоже хочет креститься! Он разве?л руками: «Вы что, хотите, чтоб я вам тут Иордан прове?л?!»

Отец приехал не один. С ним был худенькии?, чуть сутулыи? человек с русыми волосами. Глаза голубые будто были запрятаны в орбитах и оттуда светились какои?-то благодатнои? скромностью. «Вот, – сказал отец Александр, поставив его перед собои?, – вам замена… если что… и тоже Сашеи? зовут». Саша нам с мужем очень понравился. «Если что» случилось через шесть лет: отца Александра Меня убили. По этому его благословению нашим духовником стал отец Александр Борисов.

После их приезда двери заперли, за калиткои? оставили своего «часового». Окна с кружевными занавесками затянули бязевыми белыми шторками, но сквозь них проникало солнце. Отец Александр приве?з с собои? маленькии? магнитофон. Ни у кого из нас тогда еще? не было этои? диковины. Тихие звуки Мессы Моцарта заполнили нашу уютную дачку.

Священники уже облачились, и начались крестины. Крестили двоих: Павла, новорождённого наших друзеи?, и моего мужа Вадима. Помню слова отца Александра: «Когда открывают новую звезду, меняется зве?здная карта всего неба. Сегодня принимают крещение Павел и Вадим, рождаются новые христиане, появляются на Духовном Небе новые зве?зды. Значит, изменится вся Духовная карта мира».

Отец Александр готовил Вадима несколько месяцев. Оглашение его он прове?л на кладбище, у могилы своеи? матери. Когда я спросила отца, можно ли нам повенчаться сразу после крещения, он смешливо округлил глаза: «Такого в моеи? практике еще? не было: крестить человека и сразу венчать?» Потом уже серье?зно закончил: «Я подумаю». Отец не забыл думать, он никогда ничего не забывал. Всякое его «забывание» моих вопросов было ответом: не время – жди! При встрече я смотрела на него вопрошающими глазами. И однажды он сам подоше?л ко мне: «Нигде не написано, что нельзя, – даваи?те!»

Вот что я записала в те дни, к сожалению, не дословно. Отец Александр говорил: «Венчание – это соединение двоих в Одно Целое таинством церковного брака. Венчание дарует вашему браку обновление. Все? в семеи?нои? жизни проходит: молодость, здоровье, влюбле?нность. В старости слабеет ум, память, уходят силы – все? преходяще. Все? преходяще, но в глубине два венчанных человека – Одно Целое. Если заботиться в семеи?нои? жизни об этом Целом – не будете упираться ни в трудные черты характера друг друга, ни в какие-то несоответствия. Именно инаковость другого составит с тобои? Целое. Вы соединены в Вечности. Вы можете черпать у Бога силы, чтобы брак не распался. Трудно сохранить брак. То, из чего он складывается, теряет новизну. Ослабевает привязанность, обступают семеи?ные заботы, дети, слабеет влечение. Венчание – это соединение в глубине, по Божьему замыслу. И что бы ни было с привязанностью, семеи?ным бытом, влечением, что бы ни разъединяло, венчание – это соединение навечно. Любовь своими корнями уходит в бессмертное, бесконечное. И как символ мистическои? таи?ны бесконечного – кольцо».

После венчания, когда уже отец Александр и Саша Борисов сняли облачения, все вышли на открытую террасу. Можно было больше не прятаться – просто весе?лое застолье с друзьями! Оказалось, что в саду проше?л дождь, наверное короткии?, потому что в доме – будто все? время светило солнце. Но в саду всюду: на траве, на цветах, на деревьях мерцали капли. И вдруг мы увидели радугу! Она была у самого нашего крыльца. Не очень заметная, потому что фоном ее? был сад, а не небо. Она стояла низко, прямо над головои?, метрах в пяти от нас, между двумя папиными липами, украшенными, как невесты, сверкающими каплями июльского дождя. Липы, будто руками, держали своими ветками радугу, ле?гкую, прозрачную и многоцветную. В Библии радуга – знак Божьего благословения.

Однажды в Новои? Деревне бабки набросились на девушку в джинсах: «Бесстыдница!» Отец Александр подоше?л к ним: «Девочки мои, а где ваши дети?» Стихли воительницы.

Наталия Белевцева

17 декабря 1973 года умер о. Андрей Сергеенко. Во сне. Для многих его духовных детей это была первая христианская смерть. Было горе, но был и подъём духа, обозначивший этап нашего повзросления и разделения братства. Мы с Эллой Лаевской побрели к отцу Александру Меню. Он хорошо знал о. Андрея, Ведерниковых. Принял нас радостно и тепло и стал нянчить. Шестнадцать лет нашей жизни отец Александр лепил из нас человеков. Его молитвами я вышла замуж, нашла приложение своим гуманитарным склонностям в Муранове. Под его духовным руководством Элла вырабатывала свой особенный научный путь – исследователя религиозной основы искусства. С другой стороны, она часто консультировала отца Александра по вопросам древней истории и культуры, тем самым помогая и ему в его трудах.

Анна Борзенко

1989 год. До этого мы жили на даче. Квартира новая, их даже две. По многодетности дали. Приехал отец Александр. Окинул одобряющим взглядом наши хоромы. Я стыдливо какой-то тряпочкой накрыла экран телевизора. Мол, не подумайте, что мы тут жертвы голубого экрана. А он как раз на телевизор внимание и обратил: «О, – говорит, – телевизор! – И ручки так потёр. – Это замечательно! Ведь и “В мире животных” можно смотреть, и “Клуб кинопутешествий!” Тем более цветной!» Освятил воду, стукнул себя рукой по лбу (кропило забыл!), без малейшего колебания схватил с этого самого телевизора букет полузасохших астр и широким жестом с сильной молитвой освятил всё, что было живое и неживое в этом доме.

А потом за столом мы сидели рядом. И я ему пожаловалась: «Люблю, – говорю, – вино. Но как-то не просто люблю, а слишком». Он положил свою руку на мою и очень серьёзно и тихо сказал: «Понимаешь, вино – это такая маленькая змейка, которая порой превращается в огромного удава, и он может задушить тебя». Вот и всё, что я запомнила про этот день освящения квартиры в Беляево. И не думала, конечно, что это его посещение станет последним, и что начнут после 9 сентября собираться у нас друзья на молитвенные собрания, что мой муж Володя будет вести здесь детские группы катехизации и ставить пьесы – и будет у нас «исход евреев из Египта» через два балкона наших квартир.

Мария Борисова

Однажды – нам было, наверное, тогда с сестрой лет по десять – не помню почему, Великим постом у Сони Смоляницкой в Салтыковке был какой-то праздник. Было много народа, накрыли очень богатый по тем временам стол, и была колбаса сервелат. Шёл Великий пост. И нам с Верой так хотелось есть – ну, тогда же не ели колбасу каждый день. И мы всё-таки оскоромились и съели по одному кусочку. А там же был отец Александр, и мы сказали об этом ему, потому что чувствовали себя виноватыми. Он в принципе мог бы сказать, ну, так ерунда, ну, мол, ничего страшного. А я помню, у него реакция была совсем другая: он нас так, можно сказать, вспушил, за то, что мы неправильно поступили. Вот такая история. Но сейчас у нас и, особенно на Западе, скажут: как же детей заставлять поститься, вообще чуть ли не социальные службы вызывают. А нам десять лет всего было. Я думаю, что идея, которую он хотел нам передать, – всё-таки о важности поста на таком маленьком примере. Он был широкий человек, чтобы обратить внимание на кусочек сервелата. Но в данной ситуации с конкретными людьми, пусть даже и с детьми, было важно отметить, что искушению надо сопротивляться. Может здесь, даже не столько об отношении к посту, сколько к каким-то таким желаниям, которые противоречат чему-то важному.

Екатерина Гениева

Он был очень мягкий и добрый человек. Иногда мне казалось: ну зачем он мучается с некоторыми своими прихожанами, людьми сложными, а часто, может быть, и порочными. Я говорила ему: «Вы же понимаете, что это за человек». Он на меня наивно смотрел и говорил: «Знаете, Катя, вы наверняка правы, но что поделаешь – я священник». И добавлял: «Я пытаюсь представить, какими они были маленькими». Тут я замолкала. Хотя, конечно, он всё видел, видел и предательство вокруг себя, которое, возможно, его погубило.

Незадолго до гибели отцу Александру удалось побывать в Германии. Он поехал туда по приглашению католической академии Штутгарта. С таким трудом вся эта поездка организовывалась, а он вернулся раньше срока. Причём вернулся он в страшного цвета пиджаке – то ли зелёном, то ли бордовом. Он вообще любил пиджаки, потому что в карманах можно было носить книги. Я поинтересовалась, нельзя ли было выбрать что-нибудь поприличнее? Он мне так ответил: «Знаете, Катя, я как зашёл в магазин, как увидел все эти ряды, так шаг сделал, взял первый попавшийся, заплатил и ушёл». – «А что вы так рано вернулись, ведь виза ещё не кончилась?» – «Знаете, у меня здесь крестины, похороны, дела – ну что мне там?»

Анна Дробинская

Я жила в другом городе, у меня была переписка и периодические наезды в Москву, когда можно было увидеться с отцом Александром. Это была возможность прикоснуться к тому, что он нёс в себе: живое, светлое, бесконечно радостное, меняющее качество жизни. И в этом всегда был личный праздник. Помню, как я сбежала в какие-то маленькие каникулы в институте в Москву (в те времена поехать спонтанно было непросто, так как были трудности с билетами). Стою в новодеревенском храме, отец Александр кадит перед началом службы. Проходя мимо меня, удивлённо-весело поднимает брови, немного позже, на исповеди, радостно встречает: «Ну, лягушка-путешественница…»

Андрей Ерёмин

Батюшка сравнивал духовные усилия человека, который редко причащается, с трудом Сизифа, когда тот тащил камень наверх, а он скатывался обратно, и так бесконечно. И ещё он говорил: «Очень важно, чтобы действовал Господь в нас, а не мы сами. Только тогда мы сможем избавиться от корня греха, который есть самость, эгоизм».^[45]

Наталия Ермакова

Софа всегда была очень экспансивной. Когда настал первый после её крещения Великий пост, она жаловалась отцу Александру: «Умираю, как хочу кусочек копчёной колбаски!» Батюшка говорит: «Купите сто грамм и съешьте!» Софа изумилась: «А разве можно?!» – побежала и купила лучшей колбасы. Попробовала, а это оказалось совсем невкусно, она даже сто грамм доесть не могла. Это было в чистом виде искушение, и отец Александр это понимал.

Владимир Ерохин

Его стол с грудой рукописей и писем не давал мне покоя, вселяя тревогу, понятную только тем, кто привык сидеть за письменным столом.

–?Вы торопитесь? – заметил он.

– Нет… Но, наверное, вы заняты?

–?Чем?

– Я отнимаю у вас время, а у вас – работа.

–?Вы и есть моя работа, – произнёс отец Александр.

Марина Журинская

Однажды после службы отец Александр дружелюбно сказал мне: «Вы не могли бы приехать (назвал дату)? Посидим, побеседуем просто так». Конечно, я могла. Я едва дождалась этого дня, приехала – и вот, на выходе из храма батюшка виновато шепчет: «А вы не могли бы часика два почитать или погулять? Понимаете, мне нужно тут одних обвенчать, он офицер, кажется, из КГБ, ему очень нужно».

Через два часа была уже обычная круговерть, и я смогла только зайти и распрощаться. Отец Александр развёл руками, и вид у него был отчасти виноватый, отчасти довольный. А я, как ни странно, была счастлива. Да, он не смог сказать мне то, что хотел, но преподал такой урок! И ещё я радовалась тому, что оказал доверие, знал – я пойму. Пойму, что не меня он променял на неизвестного офицера (ещё бы не хватало – «пастырь КГБ»!), а своё желание провести какое-то время в мирной беседе отменил, когда Господь послал ему человека, отчаянно нуждавшегося хотя бы в крупице благодати.

Михаил Завалов

Как-то отец Александр сказал: «Сколько смолоду ни думал о том, кем мне надо быть: писателем, учёным и т. д., готовясь к священству, я думал о многих ролях, но никогда в списке этих ролей не было роли психиатра. А сейчас – приходится…»

Кто-то спросил отца Александра: «Как Вам не скучно общаться с приходскими старухами?» – «А что, старушки – тоже люди, у них те же проблемы, что и у вас…»

Однажды, в мрачную пору нашей жизни, чреватую распадом семьи и моим уходом из церкви (а в Новую Деревню я уже почти полгода не показывался), батюшка сам «напросился» в гости – без приглашения, когда его не звали и, быть может, не слишком-то и желали видеть. Просто сказал жене, у которой был день рождения: «Я к вам приеду». Приехал, ел и пил с нами, лепил из глины динозавров. Никаких капитальных объяснений не было, походя говорил со мной, спрашивал, как я живу, и заметил, что каждый человек время от времени должен отдавать себе отчёт, куда идёт. А то можно не заметить, что стоишь на месте или катишься вниз…

Я вернулся в церковь через пару месяцев…

Григорий Зобин

По дороге к отцу Александру мама очень боялась, что не сможет рассказать о своих трудностях, и чувствовала себя скованной. Но буквально через пять минут после начала разговора вся скованность куда-то исчезла. Очень откровенно и легко рассказала мама о том, что мешает ей креститься. Она говорила, что в глубине души ощутила потребность сделать этот шаг. Но есть некий барьер, который она никак не может преодолеть. С чем он связан – трудно дать однозначный ответ. Наверное, всё вместе – и воспитание, и среда, в которой она жила всю жизнь…

Батюшка слушал, потом вдруг как-то очень светло улыбнулся и сказал: «А ведь это и прекрасно, что есть такие затруднения! Я бы удивился обратному – если бы вы мне вдруг сказали, что после стольких лет жизни в наших условиях у вас этот путь проходит гладко и без проблем. Есть трудности, внутренняя борьба, противоречия – значит, есть и движение вперёд!» Потом мама рассказала отцу Александру о потрясении, которое она пережила в Риме в соборе Святого Петра у «Пьеты» Микеланджело. «Ну, вот видите, эта музыка уже звучит в вас, – сказал батюшка. – Те барьеры, о которых вы говорили, – это всё наносное. Главное в вас есть, и оно сильнее…»

В июне 1987 года произошло то, о чём я просил Бога больше десяти лет. Мама сказала мне: «Сынок, я твёрдо решила креститься». На этой же неделе я выбрался к батюшке. Когда подошёл к нему после литургии, он весь просиял, обнял и поцеловал меня. Узнав о том, что мама хочет креститься, батюшка обрадовался. «Вот что значит – не давили! Сама пришла!» – сказал он. «Не давить» – было правилом батюшки.

Александр Зорин

Помню, однажды моя дочка забыла у отца Александра в доме куклу и, хватившись уже за калиткой и видя моё нежелание возвращаться, заревела. Я не хотел лишний раз тревожить хозяина. Однако пришлось. Батюшка улыбнулся: «Для неё кукла – это очень серьёзно. Она её любит не понарошку».

Все, кого мы встречаем по дороге, здороваются. Он же их всех крестил, их детей, их внуков, отпевал родителей, венчал… Вот женщина, работает в конторе. Мы, кажется, идём сейчас к ней. Отец Александр убыстряет шаг, окликает её по имени. Скольких же людей имена он помнит! Нет, это не только феноменальная память. Я спросил его как-то, не пользуется ли он механизмом запоминания, каким-нибудь приёмом? Он ответил, что нет никакого приёма…

Фазиль Искандер

Однажды мы ехали с отцом Александром к нему домой. Вышли из электрички, а там ходу до его дома, по-моему, минут пятнадцать, но мы около часу шли к его дому, потому что то и дело подбегали к нему местные жительницы, и каждая о чём-нибудь просила. И я подумал тогда про себя: это происходит, наверное, каждый день, и каким надо было обладать терпением и любовью к людям, чтобы не отмахнуться, всех внимательно выслушать, и он ни разу ни одну из них не перебил. Я поразился тогда его душевной широте и щедрости.

Анна Корнилова

Наставляя Алика, о. Николай Голубцов говорил: «С интеллигенцией больше всего намучаешься». Это он знал из своего опыта. «Но и сам он был пастырем этого духовно заброшенного сословия, и мне его завещал», – вспоминал впоследствии отец Александр.^[46]

Елена Кочеткова-Гейт

Однажды, уже будучи прихожанкой отца Александра, я приехала в Новую Деревню с моими неверующими знакомыми. Я им немного рассказывала про батюшку, и они захотели на него посмотреть. Когда я после службы подошла к кресту, отец Александр радостно заулыбался: «Лена, как я рад вас видеть, как хорошо, что вы приехали! У вас всё в порядке? Что-то давно вас не видно». Друзья стояли рядом, вид у них был немного ошалевший: «Он что, тебя знает?» Они думали, что я привезла их просто поглазеть на своего рода знаменитость. «А что это он так тебе обрадовался – как родной дочери? И вообще, он какой-то другой, не похож на обычного попа».

Так он и есть другой, – я гордилась своим духовным отцом. Рассказала им немного о православной традиции духовного водительства. «Ага, понятно, значит, он твой гуру», – перевели они на свой язык. Сразу же окрестили отца Александра «суперэкстрасенсом», старались увидеть его «ауру», измерить его «биополе», тогда это было модно, шёл 1979 год. Стали мне объяснять, что зашкаливает по всем параметрам и «аура», и «биополе», и что-то там ещё. Было странно, что такого живого, весёлого, красивого и умного отца Александра как бы препарируют, разбирают на составляющие элементы, называют дурацкими словами – терминология для меня была чужой, но, если перевести на привычный для нас язык, получится всё правильно: «вера, действующая любовью». Я была рада, что мои друзья сразу отметили самое главное в батюшке. «Это он ко всем так относится или только к знакомым?» – допытывались мои приятели. «Ко всем, ко всем», – успокаивала я их, и это была правда.

Мои знакомые долго не уходили из храма, разглядывали батюшку. Задумались: «Да-а-а… ты хорошо устроилась, позавидовать можно». Я торжествовала: «Да я сама себе завидую. Но больше – радуюсь!» До сих пор, стоит только подумать об отце Александре, я начинаю улыбаться. Мы, его духовные чада, грелись в лучах его любви, как котята на солнышке, а время в стране тогда было холодное, неприветливое…

Юрий Кублановский

В своей священнической работе отец Александр был гораздо традиционнее, чем в своих книгах. Его прощение и нестрогость к чадам шли не от «модернистского» релятивизма, но от всеобъемлющего органического милосердия. Пастырь добрый, он не способен был на суровость, на строгое вразумление. Тогда при встрече – после семилетней разлуки – отец Александр напомнил мне ещё об одном, как-то подзабытом мной качестве своей личности: повышенной по сравнению с обычными смертными энергичности. Её же подметил и Фазиль Искандер: «Поздним вечером батюшке надо было уходить с ещё одним пастырским визитом из уютного дома, но вместо вполне естественной неохоты, уходя в дождливую ветреную ночь, отец Александр быстро и весело одевался, как мы с вами раздеваемся, приходя в дом, где нас ждёт дружеское застолье».

Майя Кучерская

Одна беременная женщина много болела. То одним, то другим, то третьим, просто не было уже никаких сил. Врачи говорили ей: «Немедленно делайте аборт. Родится ведь идиот!» Родственники тоже очень переживали и добавляли: «Мало того что идиот. Где он будет жить? У нас и так повернуться негде». Жили они и правда большой семьёй в двухкомнатной квартире. Но женщина упрямилась, всё-таки она была верующая, и аборт делать не хотела. Тогда хитрые родственники посоветовали ей поговорить с отцом Александром, потому что знали – человек он широкий, свободный, не то что какой-нибудь поп-мракобес, знает языки, читает книжки, чужое мнение уважает, глядишь, благословит и аборт.

Женщина отправилась к отцу Александру и всё ему рассказала. Отец Александр ответил: «Родится идиот – будете любить идиота».

Родился вообще не идиот. Сейчас он уже вырос и учится в МГУ.

Андрей Мановцев

Потребовалась смерть отца Александра, чтобы его весть нами, его подопечными, была услышана вправду, всерьёз. Ничего ведь нет серьёзней, чем смерть. А пока он был жив, мы (так вспоминается, не совсем, конечно, справедливо, да и люди все разные) хотели только «малое время порадоваться при свете его». В сердцах наших было непросто, от воодушевлённых помыслов – шумно, и в сущности – тесно. А «в нём» нам было не тесно. Принадлежность к приходу отца Александра Меня сознавалась нами как нечто особое – вроде того, как в древности адресаты апостола Павла считали: «мы Аполлосовы» (1 Кор. 1:12). В общении с отцом Александром, если можно так выразиться, начинало дышать в нас лучшее, шелуха сознания слетала, и становилось легко, хорошо. Сам он чурался собственной значимости. «Да если б я думал о себе, – сказал он как-то, – что я вот какой-то исключительный, меня бы придавило! Нет. Поедешь в Москву, причастишь такого-то или такую-то и поедешь себе домой…» Также и о лекции он мог бы сказать: прочитаешь себе лекцию и поедешь домой. Он ведь как считал (это чувствовалось): ему есть чем поделиться и совершенно не жалко это сделать!

Павел Мень

Отец Александр говорил: «Если люди развернутся к моей личности, то, значит, я как священник полностью потерпел фиаско. Они должны развернуться к Богу, и я им только помогаю в этом».

Юрий Пастернак

Однажды на вопрос: «Батюшка, ну почему вы не скажете, как поступить?» – последовал ответ: «Тогда я сразу кончусь как священник. Я только показываю, где левый берег, где правый, но решать вы должны сами».

Священник Иоанн Пеньтковский

Что мне запомнилось в характере отца Александра? Это то, что он дорожил временем. Он всегда был занят, но никогда не суетился. Он никогда не перекладывал дела, требы на меня. Он всегда старался делать сам то, что мог, что считал нужным как священник, не как настоятель, а именно как священник. Отец Александр был внимательным. Когда он возвращался из какой-нибудь поездки, всегда привозил мне сувенир или книгу. Он старался меня утешить, потому что я перешёл во вторые священники из настоятелей. Как-то раз прохожу мимо его комнаты, а там его ждут для беседы люди, он мне и говорит: «Отец Иоанн, не печалься, будут и у тебя духовные чада». Этими простыми словами он старался поддержать меня, хотя никакой зависти у меня не было. Но он, видимо, хотел, чтобы я чувствовал себя внутренне свободным. И даже когда отец Александр представлял меня кому-нибудь, то говорил: «Вот этот батюшка – художник, иконописец, реставратор». То есть не просто священник, который совершает только церковную службу, а человек, который может ещё что-то делать помимо службы.

Ольга Полянская

Как-то я подошла к отцу Александру с просьбой благословить меня на работу, а сына помочь устроить в детский сад. Он подумал и отказался, объяснив свой отказ тем, что моим мальчиком нужно заниматься. «Тебе будет трудно, но вырастет очень хороший человек. Но ты должна быть рядом, а иначе – будет Пугачёв». И сам рассмеялся от этого сравнения, а потом ещё раз сказал: «Из ребёнка может получиться толк, но только в том случае, если твоё материнство станет для тебя самым важным делом. А что же ты хочешь? Это и есть настоящее материнство». На это я ему всё-таки возразила: «Но тогда нам не на что будет жить и ребёнку нечего будет есть». Отец Александр удивлённо поднял брови и сказал: «Ну, этот вопрос мы решим». Он запустил руку в глубокий карман своей рясы и достал сложенные пятьдесят рублей (на эти деньги мы могли прожить месяц). Я тогда ещё не очень освоилась в храме и вместо благодарности возмутилась и начала категорически отказываться: «Что вы, я совсем не для этого вам сказала!» Он ещё больше удивился и – как было для него характерно – поднял глаза вверх, к Небу. Небо будто преклонилось, повеяло тихим ветром, усилилось чувство Божественного Присутствия, и когда он повторно протянул мне эти же пятьдесят рублей, мне стало легко принять их от него как от близкого друга. «Я тебе всегда во всём помогу», – сказал он медленно и чётко.^[47]

София Рукова

– Отец, дорогой отец! – плача, говорила я отцу Александру в его кабинете на следующий день после погребения моего дорогого спутника (на кладбище рядом с церковью, где я была в то время регентом хора).

– Я не могу больше петь… не могу жить…

–?Так… – он серьёзно взглянул мне в лицо, – я могу сейчас уложить вас на этом диване. Знаете, что будет?

– Я умру…

Вопреки ожидаемой мною реакции он печально кивнул:

– Да. А потому – идите на клирос… кроме вас пока некому… идите и машите рукой, показывайте, что петь… Плачьте и – машите рукой…

И я поплелась на клирос.

Ирина Рязанова

Отец Александр рассказывал: «Вернулся я к себе после литургии. И – такое озарение! Встал на молитву. Вдруг дверь приоткрывается и просовывается рожица – старушка: “Батюшка, я вам огурчиков принесла…” Пришлось встать и выйти. Она же не просто пришла – у неё разговор».

Отец Александр говорил: «За каждого человека, которого я крестил, я отвечаю».

Прихожанка пожаловалась отцу Александру, что он уделяет им с подругой мало внимания. (Они были верующими с «большим стажем»).

–?Я приближаю к себе тех, кто не может идти сам.

Олег Степурко

Батюшка после освящения нашей квартиры обратился ко всем присутствующим:

«Ну, поздравляю вас! Сейчас я бы хотел пожелать маленькой Лене, её братцу и её сверстникам, чтобы они были не просто нашими детьми, чтобы у них возникла какая-то внутренняя общность. Вот я подумал совсем недавно, глядя на Иру, Розину дочку. Ещё немножко, и она будет одной из вас. Сколько ей сейчас, восемь? Значит, через восемь лет вы все ещё будете в цвету, а она будет уже девушкой. Ну, это всё в порядке вещей. Понимаете, у нас уже возникает второй этаж из наших детей и наших внуков. Как вы все убедились, довольно трудно что-то детям передать, что-то в них вложить, но тем не менее это необходимо. По крайней мере, мы все этого очень желаем, молимся об этом, надеемся на это. Есть одно мудрое наблюдение, старинное, что всё закладывается в детей с малолетства. Успеем – хорошо, нет – нет. Если заложено с малолетства, значит, даже если потом ребёнок уедет куда-нибудь на сторону далече, потом это всплывёт, и возвращение к Богу будет для него возвращением к детству, возвращением к лучшему, тому, что сохранило его подсознание. Да, и поскольку почти у всех из вас дети маленькие, это надо помнить. Это не воспитание, а что-то другое, я назову это питанием. Питанием, потому что есть органическая взаимосвязь между родителями и детьми именно сейчас. Потом вырастают отдельные люди, обособленные как-то. Сейчас всё это перекачивается. Вот если сумеете перекачать – дай Бог, дай Бог, чтобы так было! Во всяком случае, это возможно. Очень хотелось бы, чтобы они духовно росли, и вы видели, как они растут. А то, чего человек очень хочет, а тем более действительно стремится, – это почти всегда исполняется, если об этом думать, на это нацелиться, очень желать, а потом сделать знак рукой».

Однажды отец Александр собрал актив прихода и неожиданно выступил с такой речью: «В нашей стране очень трудно проявить себя и реализовать свой творческий потенциал. Есть опасность сделать Церковь таким средством для самореализации. Нельзя быть профессиональным верующим. Нельзя прятать свою несостоятельность за Евангелие. Церковь не может из цели превратиться в средство».

Отец Александр не одобрял людей, которые, обратившись, бросали писать диссертации и шли работать сторожами. Помню его фразу: «Не знаю, как они там охраняют социалистическое имущество, но Церковь никогда не отвергала и не боялась мысли и знания. “Воссия мирови свет разума” – поётся в рождественском тропаре».

Андрей Тавров (Суздальцев)

Помню, как отца Александра спросили во время одной из его лекций – почему он не принимает участие в политической жизни страны. Почему его приглашали на встречу с американским президентом Рейганом, который в то время посетил Москву, а он не пришёл. А вот Глеб Якунин пришёл. Он тогда ответил полушутя, что отец Глеб уже ввязался в политику и теперь ему нужно всё время быть на виду. И что собственную задачу и цель своей деятельности он видит в другом. «У меня есть мой приход, – сказал отец Александр, – это главное в моей жизни».

Наталья Трауберг

Отец Александр не был либералом, был очень суровым духовником – когда понимал, что этим человека не убьёт. Если же видел, что убьёт, он вёл себя иначе. <…> Публично все были равны. Каждому казалось, что он самый близкий. Отец Александр был мастер тех отношений, которые людей не обижают, а, наоборот, дают им возможность самоутвердиться. Тогда ещё все не бегали к психологам. А он, прекрасно зная, что самоутверждение ведёт в тупик, тем не менее отдавал себе отчёт, что на другой стороне – отчаяние и отсутствие выбора. Если приходила женщина, набитая оккультизмом, он её не мучил. Он её хвалил, хвалил и хвалил. И стихи её, независимо от качества, признавал хорошими, говорил: «Пишите! Пишите!» Эти женщины порой донимали его, изводили так, что он почти валился от усталости, но он их любил. Любил людей, которые шли к нему. Люди эти зачастую были очень эгоистичны. У него хватало на это сил, Бог давал ему сил любить и жалеть их. Они его обычно не жалели. Зато обожали, особенно женщины. Они и создали ужасный образ священника, которому все поклоняются… Но пройдёт время, стремнина унесёт всё лишнее, и непременно придёт прозрачность.^[48]

Кто-кто, а отец Александр, как Честертон, знал, что «секрет жизни – в смехе и смирении». Он на редкость легко относился к себе; по всему было видно, что ему прекрасно знакома удивлённая и благодарная радость блудного сына. Глядя на нас, его духовных детей, усомнишься, что мы эту радость знаем.

Причины, конечно, не в отце Александре. Он делал что мог и намного больше. Досталось ему не столько «дикое племя интеллигентов», сколько странный и несчастный человек семидесятых годов, который толком и не описан. <…>

Очень часто отец Александр видел, что тронуть нас нельзя, можно только гладить, и это делал. Становясь психотерапевтом (и то особой школы), он повышал наше мнение о себе самих, отдаляя глубинное покаяние. Он этого не скрывал, охотно об этом беседовал, если заходила речь. Конечно, он знал опасности такой психотерапии. Знал и её «предварительность» и, отдаляя для нас метанойю, пока что молился о том, чтобы, самоутверждаясь, мы не перекусали друг друга.^[49]

Отец, надо сказать, никогда не дёргал человека. Поэтому его пресловутый либерализм – это не выдумка, а нечто вроде проекции его милосердия. Он никогда человека, уши которого в каком-то определённом состоянии, не пытался переучить, не пытался вместить то, что тот вместить не может. Это какая-то католическая практика, в Православии так не принято. Трудно сказать, что принято в Православии. Какой священник, такое и будет, потому что чистая православная, ангельская традиция почти не существует. Она теплится, но мало таких священников.^[50]

Людмила Улицкая

Однажды, по молодости и по глупости, я спросила у него, почему к нему стоит целая очередь из сумасшедших и дураков. Он был так великодушен, так зорко видел людей, что не стал меня обличать, а сказал только, что Христос пришёл к бедным и больным, а не к богатым и здоровым. Но прошло очень много времени, прежде чем я немного про это поняла. Дело было в том, что он любил тех ближних, которые ему достались, не выбирая лучших, а всех, кто в нём нуждался. Это был его народ – дикий, непросвещённый, нравственно недоразвитый, но другого народа не было. И этот самый народ приходил к нему утром, днём и ночью. К нему звонили, писали, просто стучали в дверь. А он и был «при дверях», – так говорила про него одна моя покойная подружка-старушка. А уж она-то знала, Кто есть «Дверь овцам».

Людмила Чиркова

В марте 1990 года я приехала в Москву для операции на глазах. Приехала в подавленном, депрессивном состоянии. <…> Сергей и Лена (Бессарабские. – Ю.П.) повезли меня в Новую Деревню на литургию, убеждая, что я должна обязательно причаститься перед операцией. Но моя депрессия сковала волю, и я никак не могла собраться с мыслями. Пока мы ехали в машине, мне дали молитвослов и велели читать акафист ко Святому Причащению. Но хотя глаза мои смотрели в книгу, я плохо понимала, что читаю, мысли блуждали по неведомым дорожкам, отвлекаемые ещё и разговором между собой моих спутников. В общем, в храм я прибыла совсем не готовая приступить к Святым Тайнам. Но всё же меня проводили на исповедь к отцу Александру, где, видя за собой большую очередь, я ничего вразумительного сказать не могла, а только плакала. Но тем не менее отец Александр благословил меня причащаться. Я же своевольно решила по своему недостоинству не подходить к Святой Чаше. И когда какая-то старушка предложила мне кусочек просфоры, взяла и съела его. После того как все причастились, отец Александр подозвал Лену и спросил, почему я не причастилась. Она передала ему мои слова, что я посчитала свою исповедь неполной и недостойна Святого Причастия. Тогда отец Александр велел мне подождать в приделе, где стояла купель для крещаемых, и, закончив свои дела в алтаре, пришёл туда. Спросил меня про предстоящую операцию. Я ответила, что завтра меня должны госпитализировать. «Вам нужно причаститься. Вы ничего не ели?» Я призналась, что съела кусочек просфоры. Он на секунду задумался, а потом пошёл и принёс Святые Дары, вторично исповедал меня (уже более спокойную и несколько собравшую свои мысли и чувства) и причастил.

И когда я приехала из Новой Деревни к своей подруге, у которой тогда остановилась, она отметила во мне внутреннюю перемену. На следующий день меня госпитализировали в клинику Фёдорова. Операция прошла успешно, и вскоре я вернулась домой.

Владимир Шишкарёв

Отец Александр по аналогии с широко распространённой в советские времена аббревиатурой НОТ (научная организация труда) изобрёл формулу МОТ – Молитва, Отдых, Труд. Батюшка говорил: «Четвёртого не должно быть. Я всё время слежу, чтобы не было четвёртого. Человек может пребывать в трёх состояниях: молиться, отдыхать или трудиться. Можно молиться и собирать грибы. А четвёртое – это от лукавого. Лень – рассадник всех пороков. Вот когда ничего не делаешь – ни Богу свечка, ни чёрту кочерга – тут и возрастают грехи.

И ещё три правила. Первое – “Правило дельфина”. Мы посланы сюда по воле Божьей, мы здесь должны жить. Но нам, как дельфину, нужно взять дыхание – каждый должен понять сам, где его взять, в какую минуту, когда – и потом снова погрузиться в воды моря житейского. Второе – “Правило открытой руки”. То есть блаженнее давать, чем брать. Постарайся выслушать человека, отдать ему своё время, поделись. Никогда не жалей денег – трать их сколько угодно, если ты считаешь, что это на дело. И последнее – “Правило скульптора”. У Родена спросили: “Как вы делаете скульптуру?” Он ответил: “Очень просто. Я смотрю на камень и всё лишнее убираю”. Ничего лишнего не делайте в жизни, ничего! Не прибавляйте проблем».

Михаил Штеренберг

Став на религиозный путь, мы, будучи евреями (моя жена по матери также еврейка) и никоим образом не отказываясь от своего древнего народа, созданного верой в единого Бога, связали свою судьбу с христианством и Россией. Некоторое сомнение у нас возникло, когда русский муж нашей младшей дочери, которая также глубоко верующая христианка, стал убеждать нас уехать, ибо он опасался за её судьбу. Мы, как это принято у христиан, пошли к моему духовному отцу Александру Меню и поделились с ним своими сомнениями. Как только он понял, о чём идёт речь, он закричал (что с ним случалось чрезвычайно редко): «Это не ваш путь! Вы там духовно погибнете». Этот разговор устранил наши последние сомнения.

Митрополит Крутицкий и Коломенский Ювеналий

Много можно говорить о пастырском и проповедническом подвиге отца Александра, но я хочу указать на самое главное, что было в нём: он в нашем буквально обезбоженном мире находил путь к сердцам своих современников и открывал им тайны Царствия Божия, Самого Христа, «Божью силу и Божию Премудрость» (1 Кор. 1:24).

Александр Юликов

Очень важное для меня событие произошло на Пасху 1963 года. Что значило тогда прийти в храм на Пасху? Вокруг стояло оцепление: дружинники и милиция пропускали в церковь только пожилых людей, а молодых – ни под каким видом. Поэтому я приехал довольно рано. До начала службы было ещё далеко. Мы беседовали, как обычно, и отец Александр спросил: «А что, собственно, мешает вам креститься?» Я говорю: «Ничего». Он: «Ну, тогда это грех!» И мы прошли в другую комнату, где он меня крестил. При этом присутствовали только мы двое, у меня не было, конечно, крестика нательного, и, когда дошло дело до этого, он просто снял с себя крестик и надел на меня.

Когда началась служба и я стоял в алтаре, поскольку, будучи крещёным, имел уже такое право, приехал Женя Барабанов. Он, естественно, ничего не знал. И у него округлились глаза, когда он увидел меня в алтаре. Сохранилась фотография этой Пасхи, где за отцом Александром, воздевшим руки, стоят четыре человека. Троих из них я знаю очень хорошо: это я сам, Женя Барабанов, Шурик (сегодня о. Александр Борисов).

Ирина Языкова

Как-то после службы мы пошли провожать отца Александра, он очень спешил. Кто-то побежал ловить машину, а мы стояли и продолжали разговор. Когда подъехала машина, он вдруг сказал: «Прошу вас, помолитесь о Юлиане Семёнове, он очень болен. Я сейчас еду его соборовать».

Мы удивились, кто-то даже возмутился: как же так, он же чекист и про чекистов пишет! Отец остановил его: «Не судите по внешнему, у каждого человека свои отношения с Богом. К тому же в болезни Бог становится ближе. И нужно молиться, чтобы он успел примириться с Богом».

Отец Александр сетовал: «Приходят благословение брать, какую юбку шить или какой формы карман к ней пришить, а как другого мужа заводят или другую жену, так благословения не спрашивают».

Одна прихожанка пришла как-то к отцу Александру и говорит: «Батюшка, я беременна, но рожать не могу никак. В моём положении мне ребёнок ни к чему. Да я и не смогу его вырастить. Благословите сделать аборт!»

Батюшка отвечает: «Значит, ребёнок вам не нужен? И вы хотите от него избавиться? Вы это твёрдо решили?»

«Да!» – отвечает прихожанка.

«Тогда вы сделайте так, – сказал отец Александр, – вы его выносите, родите, а когда ему будет полгодика, вы его убейте».

«Да что вы! – кричит в ужасе прихожанка. – Как же это, ведь он тогда живой будет! Я не могу! Что же я, убийца?»

«Конечно, убийца! Вы сейчас своего ребёнка не видите, и он вам кажется абстрактным. А он – живой. Аборт – и есть самое обыкновенное убийство!»

Татьяна Яковлева

Отец Александр всегда радостно благословлял людей на разные дела. Порой не очень значимые. Но мы всегда на всё просили его благословения, и, если батюшка благословит, всё будет отлично. Однажды, незадолго до его гибели, к нему пришла какая-то незнакомая женщина и довольно настойчиво стала требовать от него благословения на что-то, а он её не благословлял. Нам было неловко видеть ту настойчивость, с которой эта женщина требовала благословения у отца. Но как он вывернулся! «Благословите, отец Александр, – упорно повторяла она, – ведь это хорошее дело!» Отец ответил: «Хорошее дело не нуждается в благословении». И не благословил!