Всякое дыхание…
Ты ввёл меня в эту жизнь, как в чарующий рай. Мы увидели небо, как глубокую синюю чашу, в лазури которой звенят птицы, мы услышали умиротворяющий шум леса и сладкозвучную музыку вод, мы ели благоуханные и сладкие плоды и душистый мёд. Хорошо у Тебя на земле, радостно у Тебя в гостях.
Трифон Туркестанов
Ариадна Ардашникова
Зима 1985 года. Помню, еле пролезла к отцу, окруже?нному людьми, и затараторила без передышки: «Отец Александр! Мы коте?ночка взяли, он к Померанцам на дачу приполз летом, с ним на террасе такои? уют, и его назвали «Ют», они приютили его только на лето, им зимои? неудобно с ним жить, мы решили его брать на зиму, хотим кастрировать, и выдохнула: «Вы благословите?» – «Ни в коем случае! Я категорически против». – «Но ведь в Москве собаки… задерут его насмерть… или коты дикие из подвалов…» – «Ну и что? Пусть умре?т мужчинои?!»
Наталия Белевцева
Однажды, после исповеди, полной моей унылости, отец Александр вышел со мной на крыльцо церковного домика. Весна была в разгаре.
«Послушайте, Наташа, птички поют! Послушайте!» — он призывал меня к радости.
Сергей Бессмертный
Как-то я шёл вдвоём с отцом Александром от храма до кладбища, о чём-то беседуя. На несколько секунд, прервав беседу, он указал на птиц, носящихся в небе. «Это клесты, – сказал он, – у них сейчас особый период». (Я не помню, какой именно период он назвал, кажется, небрачный.) Я обратил внимание на то, как у батюшки сохранилось внимание ко всему живому, к природе, которую он любил и знал.
Пастор Алексей Бычков
Я посетил однажды церковь в Новой Деревне. Беседуя с ним на прогулке после богослужения, я услышал от него слова: «Люблю молиться на природе. Какая красота, какая близость Бога! Живая веточка берёзы несёт свидетельство о Боге!»
Марианна Вехова
Отец Александр говорил, что «хорошо, когда в нашей молитвенной жизни участвуют деревья, облака, птицы, пробегающие мимо дети, звёзды…»
На каком-то праздничном обеде у нас дома, когда за столом сидело много гостей с отцом Александром во главе, наша семилетняя дочка спросила: «А я встречу собаку Чапу после смерти? Куда улетела её душа? У неё была душа! Она была добрая, послушная, она всех любила! Так жалко, что она умерла…» Все засмеялись. Но отец Александр ответил серьёзно, без тени улыбки, с сочувствием: «На этот счёт существуют две точки зрения. Первая: у животных есть душа, но нет духа, и эта душа возвращается после смерти собаки в общую “собачность” – как бы в некую собачью идею, из которой она и происходила. Вторая: мы одухотворяем всё, что любим. И животные приобретают индивидуальность благодаря нашей любви. Тогда после нашей смерти все те, в кого мы вкладывали часть себя, устремляются к нам… Мне лично эта версия ближе. Я хотел бы, чтобы после моей смерти мои любимые собаки встретили меня, весело размахивая хвостами…»
Андрей Ерёмин
Мне вспоминается одна картина. Конец лета 1990 года. Всенощная. Мы с батюшкой вдвоём в алтаре. Стоит чудесный тёплый вечер. С улицы сквозь открытые окна доносится громкое пение птиц, заглушающее хор на клиросе. Алтарь погружён в дымку от курящегося ладана. Всё вокруг оставляет ощущение новизны и чистоты. И такие спокойные звуки – шелест перелистываемых страниц на аналое рядом с престолом. Слышится гул пчелы в углу оконного стекла. Мерное тиканье часов на стене… Батюшкина фигура, склонившаяся над книгой. Я подхожу к окну и обращаю его внимание на удивительный вид: яркий цветной узор из красных, жёлтых и изумрудных листьев в лучах вечернего солнца. Он смотрит в окно и задумчиво говорит: «Это – самая замечательная икона».[69]
Михаил Завалов
Однажды, когда мы шли к его дому по той самой дорожке в Семхозе, разговаривая, отец Александр вдруг неожиданно остановился, нагнулся, и я увидел у него на ладони маленькую рептилию.
– Могут растоптать на дороге. Их и без того уже мало осталось в Подмосковье.
И, опустив тритона в родную воду весенней канавы, продолжал прерванный разговор «о проблемах».
Мы с женой с брезгливым ужасом рассказывали отцу Александру о том, как жили в Орловской области в доме, где ночами по нашим головам проползали чёрные крысы. Он азартно: «Чёрные!? Жалко, меня там не было! Ведь это же реликтовые животные, которых вытеснил обыкновенный вид крыс…»
Батюшка так любил «всякое дыхание», увлечённо рассказывал о земноводных, мог читать лекции о чешуе крыльев бабочек или вспоминать «произведшую огромное впечатление в юности книжку… про аскарид». Говорил, что предпочитает иностранных гостей водить не в Третьяковку, а в Зоологический музей: «Это прекраснее, чем то, что создано руками человека, это – чудо!» Мог стоять часами у клетки с обезьянами: «Они так похожи на людей!» Даже, говорят, как-то специально настраивал себя, чтобы увидеть сон про доисторических животных.
Мы с женой и со старушками пели панихиду перед каноном – столиком, покрытым клеёнкой, на которой раскладывают печеньица, блины, конфетки… Служил отец Александр, а с ним совсем юный и весьма мрачный алтарник Миша. Вдруг из-за блинов выглядывает маленькая серая мышка, стоит на задних лапах, что-то жуёт. Отец Александр тоже замечает мышку, переглядывается с ней, служа панихиду, как бы заботится, чтобы её не выдать. Замечает мышку и алтарник и, скрытно, думая, что никто не видит, говорит ей: «Пшшш!» – и тайно машет на неё. А зверушка пригибается за куличиками и свечками, но продолжает кушать и смотреть на службу. Отец Александр переглядывается с нами, как бы принимая нас в сообщники…
Григорий Зобин
«Рад вас видеть, Гриша, – сказал мне батюшка. – Очень славно, что вы приехали. Хорошо бы, конечно, пораньше, но уж лучше поздно, чем никогда. А я для вас нашёл прекрасное упражнение…» Литургия кончилась. Мы вышли в церковный дворик. Был май. Цвели деревья. Зеленела свежая молодая трава. Раскрывались цветы. Небо было ярко-голубым… Мы с батюшкой подошли к одному из деревьев. «Сейчас самая прекрасная пора для этого упражнения, – сказал он. – Выберите цветок, травинку, ветку куста или дерева и начинайте вглядываться в неё. Попытайтесь почувствовать, как наполняет её жизненная сила земли, как она тянется навстречу солнцу, впитывая его лучи. Почувствуйте, как она прорастает, как мир наполняется жизнью. Проводите эти медитации по пять-десять минут каждый день. Можно и больше. Но необходима регулярность, как и в духовной жизни вообще. И вот тогда вы сможете услышать “дольней лозы прозябанье”, почувствовать то, что открывалось на вершинах поэтического вдохновения и в опыте прозрения».
В Зоологическом музее, куда он наконец-то выбрался на экскурсию с детьми, в том самом Зоологическом, где он провёл столько времени в детстве, он в окружении детишек был похож на деда Мазая. «Зачем мамонту такие огромные бивни?» – спросил он ребят. «Для того чтобы защищаться от диких зверей», – пропищала рядом с ним стоящая прилежная девочка. «Нет, – ответил отец Александр, – в основном для того, чтобы разгребать снег и добывать себе в пищу всякие травы и корешки».
Владимир Илюшенко
Отец Александр советовал нам: «Идите в лес или в поле, чтобы обновиться, стряхнуть с себя то тяжкое, что пристаёт к нам в городе». Очень любил горы – часто ездил в Коктебель, был на Иссык-Куле (и везде работал). Отлично знал нравы животных, испытывал нежность ко всему живому (может, потому и пошёл в Пушно-меховой институт?), различал голоса птиц.
Вместе с тем он осуждал природопоклонство в духе Руссо, потому что стихии неразумны, и, если человек отдаётся им, это для него небезопасно. «Пушкин прав: природа равнодушна», – говорил он, однако любил её, любил как творение Божие, как воплощённую красоту…
Новая Деревня. Лето. Мы с отцом идём на станцию. Но не к автобусу, а сворачиваем у магазина и – через овраг, мимо рощицы деревьев. Тенькает одинокая пичуга. Он спрашивает меня:
– Кто это поёт?
–?Синица.
– Правильно! – обрадовался, что я знаю.
Как-то раз во время прогулки я заговорил с ним о разных чудесных явлениях и спросил, как он относится к мироточивым иконам. Он ответил: «Это для маловерных. Любой цветок – гораздо большее чудо».
Фазиль Искандер
Однажды я спросил нашего знаменитого священника и богослова отца Александра Меня, впоследствии зверски убитого: «Вам приходилось ли когда-нибудь убивать?» «Однажды шмеля убил, – сказал он с сожалением, – был раздражён, а он слишком пристал ко мне».
Анна Корнилова
Детей водили в лес и на речку. Как-то стояли они на берегу и смотрели, как коровы по колено в воде переходят на другую сторону. «А кто же будет потом вытирать им ножки?» – спросил маленький Алик. Он заботился обо всех.[70]
Юрий Пастернак
Мы идём до станции пешком. Июнь месяц. Вокруг всё зелено. Солнце садится за сосновый лес. Поют птицы. Красота неописуемая. Неожиданно батюшка останавливается, смотрит вокруг, обнимает нас с Сергеем и говорит: «Начинать надо с “ты” по отношению к природе, и только тогда сможешь сказать “Ты” Богу». И его счастливый взгляд на освещённые закатным солнцем стволы сосен, эта чудесная минута, пережитая вместе с ним, рассказали нам о тайне жизни, красоте творения, о Боге больше, чем пространные рассуждения и умствования иных проповедников.
Батюшка рассказал однажды забавный эпизод из своей загородной жизни:
– Иду я по саду и несу в руке подобранную на дорожке жабу. Сосед, не разобрав, что у меня в руке, спрашивает из-за забора:
– Что, птичку подобрали?
–?Почти птица, – отвечаю я, – только не поёт.
– В ваших руках нельзя не запеть, – прибавляет с улыбкой слушающий эту байку художник Володя Казьмин.
София Рукова
Однажды, приехав ко мне, отец увидел мягкую игрушку обезьянки, присланную мне из Америки. С какой-то детской радостью взял её в руки. «Как вам мой шимпанзёнок?» – спросила я. Он вскинул на меня укоризненный взгляд: «Это не шимпанзе! – серьёзно возразил он. – А настоящий детёныш гориллы! – гориллёнок…»
С тех пор, приезжая ко мне, отец сразу брал гориллёнка в руки и подолгу держал его, оставляя на нём тепло своих рук.
Илья Семененко-Басин
Трудно было представить себе большего жизнелюба. Он любил самоё жизнь, евангельской любовью любил людей и к природе – одушевлённой и неодушевлённой – относился с тем же благоговением, что и к людям. «Когда я беру в руку ветку дерева – говорил отец Александр, – то чувствую, что прикасаюсь как бы к руке человека». Вот характерные примеры его отношения к природе. За несколько недель до 30-летия своего церковного служения, в мае 1988 года, отец Александр сказал: «Моя мечта – работать в обезьяньем заповеднике. Но вот…» И развёл руками. Годом позже отец Александр рассказывал, как он зашёл в Минералогический музей, «рыдал там над окаменелостями – первая любовь моей юности!» И добавил, что заниматься этим ему уже не придётся…
Михаил Смола
Отец Александр смотрит в небо и восхищённо говорит: «Как красиво летит ворона!»
Андрей Тавров (Суздальцев)
В один из первых месяцев знакомства я оказался у него дома вместе с сыном моей первой жены. Мы поднялись на второй этаж, занавески были распахнуты, было лето, и в комнату влетела оса. Отец Александр открыл окно шире и стал выгонять гостью при помощи то ли папки, то ли газеты. Оса, кажется, быстро догадалась, что ей предлагают сделать, и уверенно нашла выход на улицу. Отец Александр повернулся к нам и как-то даже смущённо прокомментировал: «Я стараюсь их не убивать».
Вообще, его отношение к природе было совершенно особым. Когда я несколько раз жаловался ему на приступы депрессии, он говорил такие вещи: «Сейчас служба кончится, не торопитесь домой. Идите прогуляйтесь к лесу. Любое дерево, любой куст хотят помочь вам. Возьмите в руку ветку, постойте так какое-то время, почувствуйте жизнь дерева, которую оно вам протягивает. Только не забудьте представить себе, что это не просто ветка, а это рука, которую вам протягивают, рука помощи».
Я помню, как однажды мы небольшой компанией во главе с отцом Александром возвращались из новодеревенской церкви, идя к станции пешком. Мы дошли до речки и пошли через мостик. Было начало лета. Над мелкой водой свесились ветви берёзы, зеленела прибрежная трава, вода с журчанием бежала под мост.
Один из моих знакомых стал говорить о том, как жители загадили природу. Он говорил про старые автомобильные покрышки, валявшиеся на берегу, выжженные клейма костровищ, пустые бутылки и консервные банки, лежащие на дне. Понимаете, он говорил правду, всё это имело место – и действительно, если к мусору приглядеться, это казалось особенно безобразным и портило пейзаж. Более того, мусор вызывал недобрые чувства по поводу того, кто его сюда наносил и будущности природы вообще. Повторяю, это была правда. Но это была правда того человека, который смотрел на мир глазами, ищущими прежде всего недостатки.
«А по-моему, здесь очень красиво, – сказал отец Александр, улыбаясь. – Какая зелень, какая прекрасная вода, солнце…» И это тоже была правда. Но это была правда другого человека – того, который видит в мире лучшие его стороны и утверждает их. Всё, за что мы благодарим, увеличивается в нашей жизни, и такой взгляд на вещи, как похвала подмосковной речушке не из самых чистых, принадлежал человеку с духовностью, предполагающей умножение в мире лучшего, его красоты, его жизненности.
Тогда я почти пропустил этот диалог мимо ушей, а потом вспомнил. «Какой мерой меряете, такой и будет вам отмерено». И отцу Александру было отмерено силой и сиянием, которые он видел в мире, и они возвращались к нему.
Наталья Трауберг
Помню, как осенью я приехала к отцу после суда над Синявским, нет, скорее – после ареста. Очень было мерзко; но говорили мы о мышах. У нас в Литве была мышь, которую дети называли Рамуте. Сидим мы в Семхозе, он, как всегда, советует молиться, практически – без перерыва. Наверное, Иулиания Норичская[28] смотрит с небес, радуясь, что он тоже знает сказанные ей слова Христа: «Всё будет хорошо, всё будет хорошо…» Тут появляется мышь. Отец даёт ей крошек. Я спрашиваю, как он её зовет, а он отвечает: «Я их всех попросту, по-гречески, Васями».[71]
Отец Александр видел мир преображённым. Помню, как в 1975 году в маленьком новодеревенском домике, когда я пожаловалась ему, что уже совсем нет сил, дышать нечем, он показал в окно на дерево и птиц. И на кошку.[72]
…Особенно любил он меховых зверей и всяких грызунов. Как-то мы узнали, что «опоссум» – это «белый зверёк», и радовались, вспомнив, что белый кролик в «Гайавате» зовётся «вабассо». Потом я прочитала в словаре, что это действительно то же самое слово.
(Когда отца уже не было на земле десять лет, я шла по Оксфорду с сыном наших общих, давно уехавших друзей. Грег, бывший Гриша, восхищался тем, что для Честертона мир и уютен, и причудлив. Тут мы остановились и оба сказали: «Как для отца Александра»).[73]