Домашний круг

Если б спросили: как чувствует себя душа, попавшая в рай? – я ответил бы: точно так же, как в доме отца Александра.

Владимир Леви

Наталия Белевцева

В годовщину нашего с мужем венчания (4 февраля 1982 года) мы оказались приглашёнными к отцу Александру в гости домой. В то время начался новый виток слежек, и батюшка перенёс серьёзные разговоры из прицерковного домика к себе домой, в Семхоз. Ехали с тортом. А отец Александр устроил нам полноценный праздничный ужин с вином. Подавался гуляш с гречневой кашей: «Я это сам приготовил», – с лёгкой гордостью сказал отец.

– Когда вы всё успеваете?!

–?Просто утилизирую время.

Сергей Бычков

Меня поражали гостеприимство и хлебосольство отца Александра. Дом в Семхозе, где он жил, был не столь велик. Внизу, на первом этаже, жили родители жены – Ангелина Петровна и Фёдор Викторович. Отец Александр и Наталья Фёдоровна занимали второй этаж, мансарду. Его кабинет размещался под крышей вплоть до середины восьмидесятых годов, когда Наталья Фёдоровна затеяла перестройку. Она снесла холодную веранду и выстроила тёплую и просторную пристройку из бруса, а над ней возвела полноценную комнату. Кабинет отца Александра был переведён в пристройку, а наверху была устроена гостевая комната. Летом в Семхозе всегда жили гости: Н.Я. Мандельштам, друзья отца Александра по институту – многодетные супруги Дробинские. У него можно было часто встретить психолога-«кочевника» Владимира Леви с собственной пишущей машинкой.

Гости не мешали отцу Александру постоянно и в любых условиях работать. Летом, в хорошую погоду, он устраивался с машинкой под сосной у самого дома. Гости жили своей жизнью, согреваясь его любовью и заботой.

Марк Вайнер

Отец Александр Мень, зная мои довольно тяжёлые жилищные условия, как-то настоял, чтобы я в любое время приезжал к нему в Семхоз и слегка «оттягивался» от тесноты и детского ора, отдыхал, читал книги в кабинете. Заодно доставлял бы на обратном пути домой свежую порцию Библиологического словаря, над которым он в то время работал и который перепечатывала, как и большинство его трудов, моя жена Ольга. Когда отца Александра дома не было, он оставлял записки. Одна такая записка у меня сохранилась. Вот её текст: «Дорогой Марк! Я уехал на требы. Уже не смогу вернуться. Сразу поеду ко всенощной. Располагайтесь. Отдыхайте. Суп и курица в холодильнике. Газ кончился. Разогревайте на плитке. Далее: (следуют иероглифические рисунки – читайте, лежите отдыхайте, гуляйте и т. д.). На столе в кабинете последний (!) кусок словаря. Желаю успеха в отдыхе».

Марианна Вехова

Я приезжала в Семхоз к отцу Александру, когда он приглашал, и, бывало, заставала его за протиранием пола влажной тряпкой, намотанной на щётку, за стряпнёй – всё он делал заразительно вкусно! Мне сразу тоже хотелось мыть пол и стряпать (я действительно произошла от обезьяны). Но он не разрешал ему помогать, предлагал сесть и побеседовать с ним, пока он трудится. Всё у него было в порядке на столе и в комнате… Все груды книг, бумаг, вырезанных из журналов картинок для иллюстрирования рукописных текстов…

Я пришла к его маме Елене Семёновне в эффектном костюме, который смоделировала, сшила и связала сама. Отец у неё сидел, пил чай. Он сразу среагировал на мой наряд. Обрадовался и воскликнул: «Так держать! Нельзя христианке ходить в серой бесформенной хламиде, поджав губы. Пусть от вас радость исходит, сияйте!»

Вот я пишу о нём и чувствую, как я его люблю и какая эта любовь живая… И маму его люблю. Были у нас с ней дивные дела!

Юрий Глазов

Замечу, что в семье отца Александра никогда ни на что не жаловались. Иногда только Наташа в моём присутствии слегка намекнёт на свою нелёгкую жизнь, на своё затворничество, а отец Александр, улыбаясь, положит ей ласковую руку на плечо и скажет такое утешающее, запоминающееся: «Ну ладно тебе, мамулка!» Эти его слова многие годы были в ходу в нашей семье, когда над нею показывались тучи. Многие тяжкие моменты жизни были смягчены и обращены в шутку, в счастливую сторону нашей дружбы и удивительного общения с хорошими людьми.^[74]

Наталья Григоренко-Мень

Когда он бывал в Москве, обязательно заходил в магазин. Он даже это любил. Мы, например, были в гостях, я ему говорю: «Поедем скорее домой». А он: «Нет, надо зайти в магазин купить продукты».

– Не надо, обойдёмся как-нибудь.

– Нет, давай зайдём купим.

И научился готовить ужины. Я приходила с работы, он меня ждал. Я к семи часам приезжала, и он меня всегда кормил ужином, если был дома. Он очень любил капусту и очень вкусно её готовил.

Григорий Зобин

Утром в субботу мы приехали в Семхоз. Отец Александр встретил нас и провёл в дом на террасу, где вскоре должны были встать новые стеллажи. Во время разговора он показал нам диванчик, стоявший в углу, и сказал: «На нём три года спала Надежда Яковлевна Мандельштам. Удивительная была женщина. Многие её не любили. Да, она была хулиганка. И послать могла как следует, и обматерить… На неё часто обижались. И не понимали, какое сердце кроется за всем этим внешним, наносным, не видели!» Позже я узнал, сколько батюшка сделал для «нищенки-подруги» величайшего из русских поэтов ХХ века. Да только ли для неё? Какой заботой он окружил одинокого умирающего Варлама Шаламова! А дружба с А.И. Солженицыным, который обязан батюшке своим возвращением в Церковь? А духовные дети – Александр Галич, Юрий Кублановский? Сейчас уже ни для кого не секрет, какой «единственный дом» имел в виду Александр Аркадьевич в песне «Когда я вернусь». Но нам и раньше не нужно было этого объяснять. Многим художникам, поэтам, людям творческого труда батюшка дал могучий импульс. Он по-новому открыл им красоту и величие Божьего мира, глубину страдания и преображающую силу любви. И не было, наверное, среди них того, кто после общения с отцом Александром не почувствовал, что творчество его выходит на совершенно новые высоты…

Мы вместе с Натальей Фёдоровной ужинали и пили чай. Батюшка сказал: «Всё, что перед вами на столе, – с собственного огорода и собственного изготовления. Из магазина только хлеб». Готовил он прекрасно.

Батюшка попросил маму посмотреть глаза Натальи Фёдоровны. По симптомам, о которых Наталья Фёдоровна рассказывала, мама предположила, что у неё блефарит. «У тебя там полно песку, у тебя там Блефуску», – мгновенно сымпровизировал батюшка, вспомнив «Гулливера».

В соседней комнате играл на флейте сын отца Александра Миша. «Ну, выйди и посвисти нам что-нибудь!» – весело, с озорной искоркой в глазах крикнул батюшка. Миша сыграл нам на флейте несколько пьес.

Александр Зорин

Неожиданный звонок с улицы. «Кто там?» – спрашивает отец Александр. Это М.Ю. с семьёй проездом из Загорска, решили навестить батюшку. Только впустил их, поднялся на второй этаж – опять звонок. На этот раз – какая-то дама, с которой долго разговаривал в саду.

Плачет грудной младенец, чадо новоприбывших гостей, не умолкает молодой писатель: выдаёт новости архиерейской жизни (он близок к этим кругам), я глазею на книжные полки. А отец Александр не унывает, лицо сияющее и приветливое.

Я, смущённый маленьким столпотворением, вздыхаю, сочувствуя ему: «Да, взяли вас в оборот…» А он – сияет.

Между прочим, точно так же, как на школьной фотографии сороковых годов, которую я видел в его семейном альбоме: дети, плотная скорбная масса. Среди которой – пятнышко – сияющее лицо черноглазого мальчика. Мальчика, который уже знает Данте и святоотеческую литературу.

6 ноября 1987 года. Вчера у батюшки. Застал его и Алю (внучка отца Александра, дочь Елены Мень. – Ю.П.) за телевизором. Но он отвлёкся сразу, потащил в кухню, усадил в красный угол, засуетился около плиты. Уже скворчит сковорода, терпко пахнет мясным блюдом, со смаком кокает над сковородкой яйца. Время ужина. Должна вот-вот приехать с работы Наталья Фёдоровна. Ну вот наконец все за столом. Кроме батюшки. Он летает, подносит тарелки, разливает виноградный сок: «Попробуйте безалкогольную горбачёвскую». Он и здесь ухаживает за всеми, сам ест на ходу, на лету – здесь клюнет, здесь отломает кусочек, там ущипнёт.

После ужина спустились посмотреть новую кухонную мебель. Батюшка неистощим на шутки: «Передвинул мебель, как в другую квартиру переехал».

Анастасия Зорина

Дом отца Александра был открыт для всех. Не проходило дня без посетителей. Мы дружили с его внучкой Алькой и иногда летом гостили в их доме. Мы очень любили приезжать туда, в большой дом со множеством комнат. Любили сад, где могли бегать и играть в прятки, и лазить по деревьям. А главное, мы могли есть любые ягоды и яблоки в саду. Этот сад был для нас райским.

Целыми днями отец Александр отсутствовал – храм ведь был далеко от дома. Когда случалось, что не ездил в храм, он сидел за письменным столом в своём светлом кабинете, сплошь заставленном книгами. Иногда утром или вечером отец Александр молился здесь вместе с нами. Это не была та скучная и долгая молитва, которую мы слышим в некоторых храмах. Здесь же каждое слово было крепким и значительным. Батюшка весь уходил в молитву – собранный и серьёзный. Я видела, что он по-настоящему разговаривает с Богом. Он произносил на память несколько известных молитв, читал Евангелие и своими словами благодарил Бога за всё, просил о мире, о нас, о наших родителях. Мне бы хотелось всегда следовать такому молитвенному правилу – короткому и понятному. Но, кажется, оно для меня всё ещё недостижимо…

Отец Александр находил время пообщаться с нами. Чаще всего это было вечером, когда он возвращался домой. Только услышим внизу его весёлый голос и крепкие шаги, бежим встречать его. И тащим к себе на второй этаж, к своим рисункам, рассказываем всякую всячину. Ему бы отдохнуть, поужинать, растянуться у телевизора. А он охотно идёт за нами, вникает на полном серьёзе в нашу болтовню. А потом сажает кого-нибудь на колени и перед сном рассказывает об Иисусе, о Вселенной, о двух мирах – добра и зла, которые разделяют людей. Конечно, мы задавали ему всякие глупые вопросы, и он, улыбаясь, объяснял, чего мы не понимали. Но вдруг посмотрит на часы и покачает головой: «Как мы с вами заговорились! Уже поздно. Ложитесь спать, завтра будет новый день». И мы не возражали, хотя, конечно, можно было бы ещё слушать и слушать…

Полина Зорина

Как-то мы втроём – Аля, Настя и я – сидели перед телевизором и смотрели фильм ужасов. Отец Александр стучал у себя в кабинете на машинке. В самом страшном месте я отвернулась от телевизора и уткнулась носом в кресло, чтобы ничего не видеть и не слышать. Девчонки рядом тоже тряслись от ужаса. И вдруг я почувствовала, как кто-то коснулся моего плеча. Я ещё сильнее испугалась и даже вскрикнула. А когда открыла глаза, увидела, что это отец Александр, и, конечно, обрадовалась. Он пришёл в самый нужный момент, хотя и не знал, что мы смотрим этот жуткий фильм. Почувствовал, наверное, что должен быть рядом. И он остался смотреть с нами фильм, отложил свои дела. В самых страшных местах он обнимал нас и прижимал к себе, и нам было совсем не страшно.

А когда фильм закончился, он сказал, что это ерунда – в жизни бывает по-настоящему страшно, и мы должны уметь выстоять.

Елена Мень

Все говорят, что отец был гениальный во всех отношениях человек, у него было потрясающее чувство юмора, с ним было так легко, что, когда он входил в помещение, он всё собой освещал. Он действительно дал нам чёткий ориентир по жизни. Он нас с братом никогда не воспитывал. Его воспитание заключалось только в одном: когда мы были маленькими, он, несмотря на занятость, всегда находил время и каждый вечер читал нам хорошие книжки, он был прекрасный декламатор. Сначала читал детские исторические книжки, потом много разных других. И он всегда был у нас перед глазами, когда мне нужно было выяснить любой вопрос, на любую тему, начиная с проблем моральных, материальных, исторических, каких угодно, всё, что хочешь, – открыл дверь, спросил, тебе дали ответ. И это уже, наверное, было воспитанием.

Я, правда, помню, что однажды я удивилась. Как-то раз я спросила его о чём-то религиозно-историческом, и он тогда с некоторым раздражением мне сказал: «У меня всё об этом в книжке написано». Ёлки-палки! Он бы никогда своему прихожанину так не сказал. Он бы с ним сел и возюкал бы его час и всё объяснял. А со мной – он, видимо, считал нормальным, что его ребёнок прочтёт его книжки, и он понимал, что мы всегда рядом и что нечего с нами возиться. Но у нас не было претензий к этим прихожанам, которые его у нас отнимали, и он всё равно проводил с нами много времени. Его чувство юмора, все эти интересные рассказы о чём угодно, это был непрерывный поток информации, которую он давал своим детям, – и вот это и было, безусловно, воспитанием.

И он очень за нас с братом переживал, с одной стороны, а с другой стороны, было ощущение, что он уверен, что у нас всё будет хорошо. Может, потому, что он о нас молился как следует. И он никогда нас не учил жизни. Даже когда мы чего-то там вытворяли (а мы довольно много куролесили). И всё равно он никогда слова не сказал супротив этого. Никогда. Ни одного слова. Он говорил: «Это вам решать, и делайте, как вам нужно».

Я довольно рано, лет с двенадцати, начала понимать, что мне безумно повезло в жизни. И незаслуженно, как мне казалось. Столько людей мучаются, ищут, у них столько вопросов, и нет никаких ответов, и столько у них терзаний, колебаний, а у нас это проще было, всё было более-менее ясно в жизни. Люди приходили к отцу с вопросами, а мы выросли среди ответов. Его слова в меня органически вплелись. Прихожане его эпизодически видели и каждое слово ловили, а у меня это впитывалось каждый день, это совсем другое. Они ловили каждое слово и ждали ответов, а мы просто общались, и, конечно, он выдавал перлы, но их было так много, что они входили в нас и становились каким-то ориентиром в жизни.

Отец дома всегда писал, постоянно. Летом он часто писал на улице, за столиком. Было приятно сознавать, что он сидит рядом. Можно было всегда зайти к нему. Не было такого, что «закройте двери, я сижу, работаю, не мешайте мне». Не было такого запрета: «Тихо, папа работает!» Он мгновенно переключался на входящего и так же обратно возвращался к работе.

Мариам Мень

Отец Александр относился к родственникам с любовью и вниманием, считая очень важными родственные связи. Многочисленные дяди, тёти, двоюродные – это было важно. Он шутил с моей мамой, выясняя, кем он ей приходится. «Я тебе кто – шурин? Или я тебе – деверь? А ты мне кто – сноха?» Со мной было проще. Я была племянницей, и для меня в то время он был просто родственник, просто мой дядя, брат моего отца Павла Меня. Перебирая наших родственников, он говорил обо мне: «А вот племянница у меня только одна». И я, наверное, единственная из всех, называла его – «дядя Алик». Думаю, больше никто его так не называл.

У моей мамы был день рождения. Дата была круглая, поэтому намечалось грандиозное застолье. Были приглашены родственники, друзья. Приехал и дядя Александр. Сам праздник решили провести у наших друзей, их квартира была побольше нашей. Они жили недалеко от нас, на той же улице в пятиэтажном доме на последнем этаже. И вот туда, на пятый этаж, без лифта мама подняла все приготовленные ею изыски кавказской кухни, все кастрюльки, закуски, вино и всё прочее, необходимое для праздника. Ходить туда и обратно пришлось не один раз. Готовила она всё это одна, так как, кроме неё, это никто не умел, поэтому убраться на кухне она не успела. Там всё было вверх дном: очистки от овощей, скорлупки от грецких орехов, горы посуды и мусора, вся кухонная утварь – всё перевёрнуто. По словам моей мамы, «на кухне было – точно бомбу бросили». Но времени не хватало, и она собиралась убрать всё это после праздника.

И вот праздник состоялся, пришли гости, и дядя Александр тоже. Застолье было долгим. В какой-то момент дядя Алик сказал маме: «Мне надо черкнуть пару писем и отправить их из Москвы, дай мне, пожалуйста, ключи, я быстро напишу и скоро вернусь». Как известно, отец Александр дорожил временем и умел делать по ходу несколько дел одновременно. Мама дала ему ключи от нашей квартиры, и он ушёл. Вернулся через некоторое время и снова сел за стол как ни в чём не бывало.

Застолье продолжалось. Наконец, ближе к ночи, праздник закончился и все разошлись по домам.

Вернувшись домой, мама зашла на кухню, и тут её чуть удар не хватил от неожиданности. Кухня сверкала идеальной чистотой! Вся посуда была перемыта, всё вычищено, всё блестело! Особенно маму поразило то, как расставлена была посуда и вся кухонная утварь. Ведь дядя Александр не знал, где это обычно лежит и куда что надо класть, и разложил всё по-своему. «Мне бы никогда в голову не пришло в своей кухне пристроить вещи таким образом, как он это сделал!» – удивлялась мама. Мисочки, ножички, ложечки и всё остальное было расставлено и развешено для просушки в особом творческом порядке и самым неожиданным образом. Мама была в полном восторге. Вот какой подарок он ей сделал!

Она, конечно, не могла этого «так оставить». На следующий день она понеслась к нему в Семхоз с бутылкой вина и бросилась ему на шею: «Алик! Как же ты это сделал?! Как же ты всё это так убрал?!» А он, посмеиваясь, довольный, что устроил ей такой сюрприз, сказал: «А что? Очень просто! Я, пока мыл посуду, обдумывал свою новую книгу и придумал название и первую главу…»

Михаил Мень

Со мной отец начинал с того, что писал мне расписание дня. Садился: «Завтра у нас понедельник, вот в этот час ты чем занят? Сколько будешь гулять? Два часа тебе хватит? Запишем – два часа». Он дал мне такую закалку, что я до сих пор этому следую. Отец научил меня записывать всё, что происходит в жизни, мысли и дела, – пусть немного, буквально пару строк. Потому что всё забывается. «В памяти, – говорил он, – нужно держать только самые важные вещи, а остальное записывать».

Всех нас отец обучил молиться трижды в день. Иногда в какой-нибудь выходной ему удавалось уединиться, он закрывался на час, на два – и молился.

Первые аккорды мне показал отец, но в музыкальной школе, куда я пошёл учиться, класса семиструнной гитары не было, и я переучивался играть на шестиструнной. Отец очень поддерживал все наши с сестрой начинания, любые, – но никогда не навязывал окончательных решений, позволяя себе лишь осторожно подводить нас к ним. Он был великим педагогом. И знаете ещё что – я никогда не говорил об этом – но посмотрите: семидесятые годы. Я – маленький мальчик. В школе пропаганда соответствующая. В какой сложной ситуации был отец! Он мог бы в разговоре на «скользкую» тему солгать. Но как после этого дальше жить? И как жить с собственной совестью, отягчённой этим? И отец говорил мне правду. И про советскую власть, и про то, как она боролась и борется с Церковью. И не боялся того, что я где-нибудь что-нибудь ляпну. Потому что это была правда. Понимаете, насколько человек был смел и честен сам с собой? Никогда я не слышал от него: «Пусть это останется между нами, не вздумай проговориться», но постоянно слышал: «Ну, ты же понимаешь…»

Приятные воспоминания у меня остались об отношениях в нашей семье между отцом и матерью, и я стараюсь это перенести на такие же отношения в моей семье с супругой и с детьми. Я ни разу за долгие годы не видел, чтобы мои родители кричали друг на друга или ругались.

Павел Мень

Наша соседка Агафья Ивановна, верующая, православная, ходила в церковь. И вот однажды, встретившись с папой на кухне, доверительно и радостно оповестила: «Владимир Григорьевич, а я и не знала, что Алик ваш служит священником в Алабине. Люди говорят, хороший батюшка».

Папа опешил. Мы его в свою христианскую жизнь не посвящали… Он опасался и за маму, и за нашу судьбу, как мы, верующие, сможем адаптироваться в современном мире! Уже начались хрущёвские гонения на церковь. Обожжённый революцией, – брата расстреляли по оговору, за веру сажали беспощадно, – он беспокоился о нас. И мы его щадили, защищали от рисковой реальности. Не сказали о том, что Алик вернулся из Иркутска без диплома. Рукоположенный в диаконы, он жил три года при церкви. А папе говорили, что работает биологом и за городом снимает жильё. У Алика уже родилась дочка… И вдруг откровение от Агафьи Ивановны… Наверное, это был удар. Но он его перенёс, потому что у нас была крепкая семья, любящая, трудолюбивая, общительная. Взгляды, для него неприемлемые, любви не разрушали. И это был главный аргумент в нашу пользу.

Зинаида Миркина

Бывали мы у Алика в Семхозе. Первый раз приехали зимой. Было очень тихо. Удивительное ощущение тишины, в которой так свободно душе. Мансарда на втором этаже со скошенным потолком, деревянные стены. Какое-то тихое мерцание, нет, не свечей, – день на дворе, – вещей: икон, книг. А в окне – деревья, небо. Особенно помню крест еловой верхушки, врезавшийся в небо.

«Господи, как хорошо у вас», – сказала я Наташе. Она пожала плечами: «Многие так говорят, а вот меняться из Москвы сюда никто не хочет».

Марк Поповский

27 июля 1973 года. В гостях у отца Александра Меня. На нём полотняные брюки, пляжные туфли на босу ногу и жёлтая, очень идущая ему к лицу сорочка под чёрной курткой. Свободные движения, во всём нескованность, искренность, естественность. С ним удивительно легко и смеяться, и говорить о самых серьёзных материях. Они с женой занимают мезонин двухэтажного деревенского дома. На полках масса книг по истории, философии и религии, много редкостных английских, французских, немецких изданий. Я с завистью увидел всего Тейяра де Шардена. Комната, в которой отец Александр принимал нас, если не считать небольшого киота и висящего в углу облачения, скорее всего могла бы быть жилищем философа-космополита. На этажерках – фигурки Будды, а рядом – бронзовое изваяние Данте. При всём том скромность, простота.

12 сентября 1974 года, день именин отца Александра. Я впервые в таком кругу, сидим с женой за столом вместе со священниками, дьяконами, верующими мирянами. Можно было бы ожидать унылого перебирания обид, сугубо профессиональных церковных разговоров. Ничего подобного. В доме отца Александра собрались люди в основном не старые и не в одни только церковные дела погружённые. Говорили о религиозном искусстве, о будущем уезжающего за границу Краснова-Левитина, о делах литературных, даже о прошлом и настоящем Одессы. Много смеялись, шутили. Поздно ночью приехал Анатолий Эммануилович Краснов-Левитин, герой дня в связи с его предстоящей эмиграцией. Вместе с ним появился отец Димитрий Дудко, тоже личность знаменитая после его отстранения от службы за проповеди, выходящие за пределы разрешённого. Отец Александр всех радушно встречал. Его действительно любят все, кто близко знает. Редко встретишь такого солнечного человека, всегда готового к общению, помощи, дружбе, любви. После чая он показывал гостям слайды, посвящённые Святой земле. Вечер прошёл тепло.^[75]

Священник Владимир Тимаков

Обычно отец Александр Мень принимал гостей у себя дома. Перед встречей он заходил в магазин, покупал котлеты (в большом количестве) и потом вёл беседу, стоя у плиты. Смазывает сковороду, жарит котлеты и в то же самое время так мастерски и красиво говорит, что у всех дух захватывает.

Для меня такое просто немыслимо. Я и сам должен быть сосредоточен, и слушатели не должны заниматься посторонними делами. У отца Александра всё обстояло по-другому. Гости сидят, бывало, за пустым столом, на котором ничего нет. Поджарив партию котлет, отец Александр выкладывает приготовленное на пустую тарелку, стоящую на столе, возникает движение и шум… и на тарелке пусто. И так повторяется всякий раз, когда на тарелке появляются котлеты. Мень снова жарит, увлечённо при этом рассказывая, а сам же котлет не попробует – ему некогда. И это после всех иерейских трудов на приходе. Так отец Александр умел совмещать беседу даже с приготовлением еды.

Наталья Трауберг

Впервые меня привёз к отцу Александру Мелик Агурский в 1965 году. Приехали мы в Семхоз, очень с ним было весело, приятно, что-то мы пили, шутили. Он уже какого-то Честертона получил от Мелика, и о Честертоне поговорили. И Наташа (жена отца Александра) ему сказала: «Алик, вот такой-то ходит, а говорят, что с ним надо осторожно, и может быть, лучше, чтобы он не ходил». И тут он сказал – я это помню очень хорошо, это было наверху: «Ой, мать, разве теперь разберёшь, с кем надо осторожно, с кем нет, – да пускай ходит». И вот когда он это сказал и как-то особенно взмахнул рукой со своей такой интонацией, во мне что-то повернулось. Таких священников я не видела, которые бы так сказали.^[76]

Людмила Улицкая

В доме отца Александра постоянно были гости. Жил он в Подмосковье, на станции Семхоз. Возвращался домой с портфелем и продуктовой авоськой. Никогда не знал, сколько человек сядет за стол ужинать. Кормил, поил, мыл посуду. Постоянные посетители были огромной нагрузкой для семьи. Я действительно не понимаю, когда он успевал писать свои огромные и по объёму, и по значению книги.

Владимир Юликов

Я уже к этому времени разные семьи видел, видел, как живут музыканты – я жил в коммунальной квартире, – родственники, знакомые. Семья отца Александра Меня сразу поразила меня совершенно полным отсутствием каких-то перегородок, которые создают в семье раздражение, склоки, скандалы, трудности. Я тут ничего такого не видел. Лёгкость! Перегородки – это препятствия какие-то во взаимоотношениях. И вот это их совершенное общение и лёгкость. И явные взгляды, которые он на Наташу бросал всегда – влюблённые, такие ласковые, такие ужасно ласковые…