Его молитвами

…много может усиленная молитва праведного.

Послание Иакова, глава 5, стих 16

Юрий Беленький

Я слышал от приходских новодеревенских бабушек, очень любивших отца Александра, о его способности облегчать болезненное состояние.

– Бывало, еле едешь в церкву, пожалуешься ему на давление, на голову – батюшка, помоги. Он приобнимет, руку на голову положит, подержит немного, благословит, и, смотришь – отпускает давление-то, вот и голова проходит. Многие так спасались. Очень он нас любил. У него от любви всё.

Наталия Большакова

Дело было Рождественским постом, в конце восьмидесятых. После воскресной литургии прощаюсь с отцом Александром, прошу благословения на отъезд, а он мне говорит: «Вы должны ещё раз приехать к нам». Я отвечаю, что служба теперь только в среду, а во вторник вечером я должна уехать домой в Ригу, на что он говорит мне: «Вам надо приехать во вторник днём, я буду исповедовать». «Батюшка, – говорю я, – на вторник у меня назначены ещё дела, я могу не успеть, ведь я сегодня исповедалась…» «Да, но вы должны ещё раз исповедаться до отъезда», – настаивает отец Александр, ничего не объясняя. Я, растерянно бормоча, что вряд ли успею приехать в Деревню во вторник, ухожу. На душе у меня было легко, светло и ясно, как обычно после литургии у отца Александра, и я недоумевала, зачем я должна послезавтра опять идти на исповедь и с чем… А желающих исповедоваться и без меня у него хватает, особенно во время поста!

Следующий день, понедельник, я провела в Москве, в делах, встречах, не всё успела, и многое было перенесено на вторник. Ну никак не успеть до поезда и дела закончить, и в Новую Деревню поехать. «Не поеду! – окончательно решила я, – а отцу Александру позвоню из Риги, объясню, что так сложились обстоятельства…»

Во вторник рано утром, часов в пять-шесть, я проснулась от очень сильной боли, буквально пронзившей левую ногу от бедра до щиколотки. Пролежав какое-то время в ожидании, что внезапная боль оставит меня, я стала пытаться вставать. Это было мучительно, боль не проходила. Никогда ничего подобного со мной не было. Время шло, ничего не менялось в моём состоянии, я могла с большим трудом перемещаться по комнате и со страхом думала о том, как я смогу добраться до Рижского вокзала и взгромоздиться на верхнюю полку (такой у меня был билет). Все дела, встречи, назначенные на сегодня, отпали сами собой. Я даже думать ни о чём не могла, так боль меня захватила, я была в отчаянии и панике. И вдруг я вспоминаю о настойчивом требовании отца Александра, чтобы я сегодня приехала на исповедь, и я, как за соломинку, хватаюсь за мысль, что батюшка своей молитвой освободит меня от этой жуткой боли. Да, конечно, в силе его молитвы у меня не было сомнений, но как я доберусь до Ярославского вокзала, до Пушкино, до Сретенской церкви?.. Нереально! И всё-таки ничего другого у меня не остаётся, надо пытаться. Невозможно рассказать, как я проделала весь этот путь, несколько часов добиралась я до Новой Деревни.

Войдя в церковь и увидев отца Александра, исповедующего у аналоя, я обрадовалась как никогда: «Вот, сейчас я скажу ему о своей невыносимой боли, он помолится, и боль исчезнет». Подхожу к аналою. Отец Александр сдержанно здоровается. Не помогает мне, как бывало, улыбкой, каким-то вопросом, жестом, не обнимает за плечи, – отрешённо-сосредоточенно стоит, прикрыв глаза. Ждёт. А я ведь не только не готовилась к исповеди, но даже не думала об этом, все силы употребив на то, чтобы дотащить себя до Новой Деревни – ради того, чтобы получить облегчение. И я начинаю исповедоваться. Отец Александр, не задавая никаких вопросов, не давая никаких поучений и советов, выслушав исповедь, накрыл мою голову, произнёс разрешительную молитву. Затем он держал мою голову обеими руками, как бы укутав её епитрахилью, потом, благословляя меня, сказал: «А теперь сразу поезжайте, чтобы вам вовремя приехать в Москву, собраться и не опоздать на рижский поезд. Времени хватит, вы всё успеете».

Дойдя до дверей храма, я вспомнила, что не попросила отца Александра о самом главном: помолиться о моей мучительной боли, и тут же осознала, что я уже какое-то время живу без боли. Спокойно иду, абсолютно безболезненно могу делать любые движения! Боль исчезла так же внезапно, как и возникла.^[40]

Сергей Бычков

Отец Александр всегда шёл к людям, прекрасно знал их печали и трудности. Вспоминается один случай. Умирал мой сосед по дому, человек простой, всю жизнь трудившийся на производстве. Незадолго до того с ним случилось несчастье: на него наехал автопогрузчик. Почти год не срасталась переломанная нога, а вскоре врачи обнаружили злокачественную опухоль. Он умирал, озлобленный на весь мир. Мне хотелось, чтобы священник исповедал и причастил его. Я поехал в ближайший храм. Была пасхальная седмица, на которой службы совершаются ежедневно. Но я не застал священника. Тогда я обратился к отцу Александру. Несмотря на предельную загруженность, он приехал. Умирающий не хотел слышать о священнике. Но отец Александр сумел найти с ним общий язык, исповедал и причастил его. Он примирил его с ближними, с Богом, и тот отошёл в мир иной примирённым.

Марианна Вехова

У меня умирала бабушка, которая меня вырастила. Я её очень любила. Умирание продолжалось три года, и всё это время я просила Господа оставить её ещё пожить… Как только я отвлекалась надолго (на час-два) от молитвы, бабушке становилось хуже, словно я держала её жизнь в руках, а когда руки ослабевали, жизнь таяла. Молитва была непрерывной. Я чувствовала себя аппаратом, поддерживающим функции организма больного человека. Регресс организма замедлялся. Я перестала молиться, когда бабушка была в таком состоянии, что жизнь её уже только мучила: пролежни, беспамятство… И она умерла.

А потом я стала умирать: чахла, беспрерывно простужалась, а главное – меня изводила острая боль в области солнечного сплетения, словно мне сунули туда нож, и я чувствую его и во сне, и наяву. Врачи сказали мне, что это – нервное и не поддаётся лечению: «Пейте болеутоляющие».

Я приехала к отцу Александру, поплакалась. Он меня привёл в кабинет, поставил под иконы, сел и протянул руки так, что я оказалась между его ладонями, как между двух пластин электродов. Он очень сосредоточенно молился, я чувствовала, как от одной его ладони к другой через меня идёт поток тепла. И боль моя стала таять. Он её словно растопил, боль ушла…

–?Ну как? – спросил отец.

– Больше не болит, – сказала я удивлённо. – А что это было?

–?Это вы надорвались на молитве, – объяснил отец. – Вот, спортсмен, который поднимает тяжести, долго тренируется, постепенно добавляет гири, привыкает к увеличению веса. Если бы он сразу поднял рекордный вес, без тренировок, он бы надорвался. Так и с молитвой. К ней надо привыкать постепенно, не взваливать на себя сразу бремя непрерывной молитвы. Это труд, и труд непростой… – И он отметил в моём молитвеннике утренние и вечерние обязательные молитвы, а Иисусову молитву разрешил читать в течение дня только один круг по чёткам. И попросил меня никому не рассказывать, что он меня вылечил. Боль с тех пор не возвращалась. Я решилась рассказать об этом только после его смерти.

Мария Водинская

Я помню, как пришла на его лекцию в Дом художника. Я не могла выбраться в Новую Деревню, так как дети без конца болели, младшему тогда было два года. И сама я мучилась невралгией, были бессонные ночи, а ещё начались странные приступы. Муж хотел уехать из страны, а я отказывалась, будучи не в силах оставить родных и друзей. Было очень тревожно, силы были на исходе. А мне надо было быть в форме, ведь дети были на мне! После лекции я зашла за кулисы. Отца Александра всё время дёргали, толпились люди. Отец подошёл молча, пристально посмотрел. «Я больше не могу», – сказала я и разрыдалась. «Это сердце, Машенька», – сказал он после паузы, осеняя меня крестным знамением. И я ушла. Это была первая ночь, когда я спала. Невралгия прошла надолго, как будто её и не было.^[41]

Андрей Ерёмин

Отец Александр, имея дар исцелений, скрывал его. Тем более что такие чудеса не всегда приводили к духовному выздоровлению. Однажды он мне сказал, что раньше ревностно молился об исцелении больных, вымаливал их («да будет воля моя»), но потом понял, что главное в молитве – «да будет воля Твоя».^[42]

Отец Александр говорил в беседе с одним человеком, что «готов молиться за любого негодяя». Так мог сказать лишь тот, кто готов понести чужую вину, кто понимает, что такое настоящая христианская молитва за мир. Это опыт великих молитвенников и мучеников.^[43]

Елена Захарова

Я вышла замуж, муж мой был крещён в детстве, но не воцерковлён и считал себя неверующим. И тем не менее настаивал на венчании. Мне это казалось странным и даже неправильным, ведь венчание – Таинство, как же неверующему… Поехали советоваться с отцом Александром. После службы отец Александр повёл нас гулять вдоль поля к кладбищу. Поговорил с мужем, а потом сказал мне: «Буду вас венчать. Нет неверующих людей, и те, кто так про себя думают, заблуждаются».

Спустя положенное время отправилась я в роддом. Человеку с медицинским образованием известно многое, так что я очень трусила. До такой степени, что попросила свою подругу обязательно сообщить отцу Александру, когда начнутся роды, и попросить его помолиться. Происходило это рано утром, подруге надо было непременно быть на работе, а после работы поехала она в Новую Деревню, выполнять моё поручение. Роды были трудные, и часам к шести вечера по разговорам врачей я поняла, что дела неважные и могу я сама не родить. И не успела я это осознать и испугаться, как всё произошло наилучшим образом. Я потом спросила подругу, в котором часу она добралась до отца Александра? Оказалось – минута в минуту, буквально. Кто-то может сказать – совпадение, но я уверена, что сила молитвы отца Александра могла не то что роды, а действительно горы двигать.

Владимир Илюшенко

Вот удивительное свидетельство, о котором надо бы знать всем. Об этом сообщила газета «Русская мысль». В Венесуэле жил человек по имени Карлос Торрес. Он уехал в Италию, чтобы изучать теологию, и стал там священником. Это был крепкий, здоровый, жизнерадостный человек, физически очень сильный. Но вот он тяжело заболел: у него был рак. Делали всё возможное: операции, химиотерапию, облучение. Ничего не помогло. Врачи считали, что всё кончено. Но ему ещё очень хотелось жить, и он молился о том, чтобы жизнь была ему дарована…

Шёл 1995 год. В горе и страхе он обратился к отцу Александру Меню, моля его заступиться перед Господом. Исцеление наступило, поразив всех врачей, которые в его истории болезни записали коротко и просто: «Полное выздоровление».

– А почему вы обратились именно к отцу Александру Меню? – спрашивает интервьюировавший о. Карлоса итальянский журналист. – И что вы вообще о нём знали, вы, католический священник, латиноамериканец?

– Я знал, что отец Александр – мученик за Христа. Его убили за его христианскую веру. Всю свою жизнь он свидетельствовал о Боге в мире, где была провозглашена ненависть к Богу. Он жил, зная, что каждый день может стать последним днём его жизни. Его преследовали, ему угрожали, его унижали и оскорбляли. И в конце концов его убили. Я считаю его святым, и к нему я обратился, моля о заступничестве. Я не имел счастья знать его при жизни, но прочитал про него всё, что было написано на доступных мне языках. Мне кажется, что он стал символом, надеждой той Церкви мучеников, которая в девяностые годы вновь получила возможность свободно молиться. После семидесяти лет атеистического режима он первым по-настоящему заговорил о Боге, о Христе. За это и ненавидели его враги, за это и убили.

– Вы уверены, что ваше исцеление – не результат лечения, а именно чудо?

– Лечение помогло мне пережить операцию в 1990 году, но, когда появились метастазы в печени и костном мозгу, никакое лечение уже ничего не могло сделать. Но я молился Богу, прося отца Александра за меня заступиться. У меня навсегда осталось глубокое ощущение его присутствия в моей жизни.

– Вас, католического священника, не смущал тот факт, что вы просите о помощи человека, священника другой конфессии?

– А какое значение это имеет? Он священник, служитель Христа и мученик. А Церковь вся – Христова.

Ирина Куземская

Я считаю своим долгом рассказать, как отец Александр спас моего мужа от смерти. В 1978 году у моего мужа, Александра Куземского, в тридцать четыре года обнаружили лимфогранулематоз, третья стадия, опухоль возле сердца. Муж – физик-теоретик, кандидат физико-математических наук, работал в Объединённом центре им. Блохина, и при проведении очередной диагностики ему прокололи лёгкое, и там образовалась вода. Его поместили в реанимацию с температурой сорок один градус. Мне Саша сказал, что он не может больше бороться и готов умереть.

Я позвонила отцу Александру, он приехал, чудесным образом прошёл в реанимацию (хотя туда никого не пускали) и сказал: «Саша, держитесь, мы вас скоро отсюда заберём». Он говорил это очень проникновенно, молился за Сашу, и муж стал приходить в себя. Отец Александр организовал непрерывную молитву в малых группах о выздоровлении Саши. Муж перенёс серьёзную операцию, четыре курса химиотерапии и облучение. Отец Александр в перерывах между химией (когда муж приезжал домой) посещал нас, причащал Сашу, и они долго беседовали за чаем на богословские темы.

В 1985 году мой муж защитил докторскую диссертацию, работает до сих пор, хотя у него много осложнений – болезней от онколечения.

Зоя Масленикова

Дочь батюшки Ляля говаривала: «Известное дело, папа помолится, мёртвый встанет».

На углу улиц Герцена и Огарёва в маленькой двухкомнатной квартирке жила немолодая супружеская чета: Людмила Фёдоровна Окназова и Валерий Всеволодович Каптерев. Жена писала прекрасные стихи и исповедовала теософию. Муж её был художником. Тесная квартирка походила на антикварную лавку. Чего там только не было! И старые иконы, и танцующие шивы, и китайские драконы, и сушёные морские звёзды, и разноцветные минералы, и среднеазиатские халаты, и бубны, одним словом – музей, да и только! Все стены сплошь были увешаны картинами хозяина. Но ещё больше картин лежало на стеллажах. В.В. был странным художником. Он писал и абстрактные, и реалистические, и мистические «замазючки», как он их игриво называл гостям, которых, кстати, всегда был полон дом. И иногда он сам не мог понять смысла своих работ.

Мало-помалу Л.Ф. начала отходить от теософии, наконец приняла христианство и, воцерковившись, стала прихожанкой отца Александра Меня. А В.В. дул в другую дуду. Он увлёкся писанием чертей. Черти были очень разнообразные: весёлые, грустные, мечтательные, но все очень реалистичные, будто художник их лично знал и с ними каждый день за ручку здоровался. А кроме чертей были другие картины, такие, от которых мороз по коже пробирал – так веяло от них нечистым духом преисподней. Особенно синие «Алхимики» наполняли душу леденящим ужасом. А В.В. наслаждался эффектом, показывая их гостям, и рисовался связями с астральным миром.

Однажды он написал кощунственную картину, которую назвал «Антихрист». На картоне, покрытом серо-синими зловещими мазками, вырисовывалось серо-синее лицо с чертами Христа. Только в глазах из-под пенсне горела нечеловеческая злоба, а рот кривила язвительная усмешка. С той поры Л.Ф. не находила себе места. А уничтожить «замазючку» нельзя было и помыслить – это значило бы разрушить мир в доме. Уж и святой водой кропила она проклятую картинку, и «Да воскреснет Бог, и расточатся врази Его» читала, и ладаном окуривала, а дискомфорт всё возрастал, и житья от «Антихриста» ей не стало.

И тут В.В. заболел. Становилось ему всё хуже и хуже, и вдруг он догадался, в чём дело. Призвал к себе молодого друга дома Витю К. и попросил его отправить по почте «Антихриста» в дар Музею чертей в Каунасе. Витя выпросил позволение задержать «шедевр» у себя на недельку, чтобы показать знакомым. Но не тут-то было. Едва Витя принёс домой пресловутую картонку, как почувствовал себя плохо. Разболелась голова, поднялась температура, расстроился желудок. Витя был здоровым малым, никогда не болел, к тому же считал себя агностиком и ни в Бога, ни в чёрта не верил. Однако промаялся животом всю ночь и горел в жару, а голова прямо-таки раскалывалась.

Утром он хотел достать стоявший на шкафу тысячелистник, чтобы добыть соку для сынишки, страдавшего насморком, как вдруг горшок с растением вырвался у Вити из рук, стукнул его по больной голове и, обсыпав горемыку землёй, разбился на тысячу осколков. Этого Витя не выдержал. Невзирая на все болести, схватил картонку и понёс на почту. Отправив посылку, вернулся домой. Что за оказия? Ничего не болит, температура упала, Витя здоров. В.В. тоже поднялся с постели. Но этого урока ему было мало, и он принялся за новые «замазючки» в том же духе.

На этот раз болезнь его скрутила так, что он стал ждать конца. В голове его прояснилось, он понял связь между его сатанинскими картинками и болезнями и решил освятить дом. Поскольку Л.Ф. была прихожанкой отца Александра, то, естественно, попросила его отслужить молебен. Отец Александр обещал приехать утром, а ночью раздался телефонный звонок. Врач требовал немедленной госпитализации В.В.: «Он умирает, а мы не использовали последней возможности спасти его. Нужно попробовать капельное переливание крови. В восемь утра я пришлю машину “Скорой помощи”!» По счастью, у Л.Ф. нашлось присутствие духа отстоять мужа: «Только через консилиум! Созывайте ваших профессоров, пусть решают. А так я его в больницу не отдам, я его мёртвым получу, пусть умирает дома».

Утром приехал отец Александр. Он часто видел умирающих и понял, что смерть вот-вот наступит. Он остался наедине со старым художником. Прошло больше часа.

Наконец глазам обомлевшей Л.Ф. представилось нечто невероятное. У стеллажей с картинами стояли священник в чёрной рясе и её муж в трусах и майке. В.В. вытаскивал картонку за картонкой, отец Александр быстро просматривал их и время от времени откладывал какую-нибудь в сторону. Это шла «прополка огорода»: священник отбирал «нечистую силу», чтобы её убрали из дому. Когда вечером состоялся консилиум, приглашённые светила недоумевали: почему стоит вопрос о госпитализации? Больной по своему состоянию в этом не нуждается – он здоров.

Елена Мень

Известно, что отец Александр исцелил венесуэльского католического священника Карлоса Торреса. Тот мне звонил. Он только что выздоровел и меня нашёл, и кричал по телефону: «Мне никто не верит! А я выздоровел!» Я говорю: «А что случилось?» Он говорит: «Ваш отец меня вылечил за одну ночь!» У о. Карлоса был рак в терминальной стадии с метастазами по всему организму, и он, молодой священник, умирал. Ему попалась на глаза книжка Ива Амана на итальянском, он её прочёл и был поражён, смотрел фотографии отца, читал биографию и так к нему проникся, что решил ему помолиться: «Я ещё такой молодой, я могу принести пользу! Мне рано умирать! Помогите мне, отец Александр!» После чего он стал хорошо себя чувствовать. Взяли анализы: рака не было. Он стал рассказывать о своём исцелении везде, но ему и в Ватикане не поверили. К чудесам относятся одинаково и у нас, и в Ватикане, это же надо проверять. Да ещё и священник православный, всё это сложно. Отец Карлос спрашивал меня: «Вы мне верите?» Я говорю: «Конечно, верю! Для меня это нормально. Почему отец не мог исцелить? И вообще, я считаю, что отец Александр был святым. Если он не святой, тогда кто?» О. Карлос успокоился и был счастлив. Потом он приезжал в Россию и побывал во всех памятных местах, связанных с отцом Александром.

Ольга Неве

Это было в июле 1977 года. Я уже ходила в церковь, креститься ещё не думала, но годовалого сына крестить собралась, даже не спрашивая мужа. Нового я узнала столько, что разобраться в этом потоке информации не представлялось возможным. Всё казалось мне исполненным смысла. Но когда мой друг рассказал мне о спиритических сеансах, я очень этим заинтересовалась. Они с братом приехали ко мне, и мы втроём устроили спиритический сеанс. Мы просидели за столом до рассвета, было завораживающе и удивительно. Положив пальцы на блюдечко, один из братьев спросил: «Ты кто?» Тот назвал себя именем их отца, покойного священнослужителя довольно высокого ранга. Он был жёсток и категоричен, запретив им заниматься чем-либо подобным.

На следующий день моя подруга с сестрой, почти обидевшись, что их не позвали, приехали повторить это любопытное действо. Опять всё получилось. Однако сестра очень испугалась и, пока ходит метро, поспешила убраться восвояси.

Ночка была ещё забавнее, мы чувствовали, что познали непознаваемое, коснулись тайного знания, и тем были горды.

В августе мы крестили сына, и в конце месяца, когда кончился дачный сезон, муж уехал с сыном, я же осталась в квартире одна. Начался ужас. Как только темнело, в квартире невозможно было находиться, она была чем-то полна, а за окном этого «чего-то» было ещё больше, и оно словно бы ждало удобного момента проникнуть в дом, например, через форточку. Я сидела ночи напролёт, сходя с ума от страха, в руках держала что-нибудь увесистое, понимая – это меня не спасёт, но нужна же какая-то защита.

Устав от кошмара, измучившись, я уехала к мужу. Вернулись мы вместе. Я была уже не одна, и страхи прошли. Но что-то стало происходить с ребёнком. Он просыпался ночью, звал меня, я видела в его личике тот же ужас, который пережила недавно сама, губки были белые и страх, недетский страх. Однажды днём я, услышав его крик, помчалась в комнату – на лице ужас, смотрит в тот же угол: «Дядя, дядя!»

Тут я собралась и немедленно поехала к отцу Александру в Новую Деревню. Я рассказала отцу Александру всё как есть. Рассказала, что творилось со мной и что теперь творится с моим сыном – его, кстати, крестником. Я редко видела отца Александра таким серьёзным и суровым, было ощущение, что он – словно воин перед битвой. Он сразу же поехал к нам освящать квартиру. Это был настоящий праздник, впервые я участвовала в этом обряде. А ночью сынок проснулся снова с тем же выражением лица. Но показывал пальчиком уже не в тот проклятый угол, а за окно! И было это в последний раз.

Юрий Пастернак

В середине декабря 1984 года в Москву приехал мой знакомый М., работавший в ту пору в Крымской обсерватории. За три дня он чуть было не уморил нас с женой нескончаемыми ночными разговорами, перескакивая с темы на тему с помощью модуляционных переходов «в далёкие тональности». После изматывающего разговора о йогах и кармах вдруг неожиданно изрекал: «Шахматы – хорошая игра». И пошло-поехало на тему шахмат. Потом так же резко он начинал говорить о чём-то другом. Остановить его было невозможно. Утром мне пришлось мягко выставить его за дверь, предварительно откровенно с ним поговорив.

Через пару дней по его просьбе мы поехали в Новую Деревню, к отцу Александру. В метро я спросил о его самочувствии – накануне он жаловался на боли в сердце. В ответ на моё участливое: «Как ты, не болит ли сердце?» – он ответил: «Ничего, ты сегодня сам узнаешь, что это за боль!» И действительно, в тот же миг во мне поселилась сильная боль в области сердца.

На исповеди М. спросил отца Александра: «Отец, нет ли у вас знакомого карма-йога, который бы был уровнем выше моего?» Что ответил ему батюшка, я не знаю, но после исповеди мой приятель уселся посреди храма в позе лотоса и, закрыв глаза, стал «медитировать».

Настал черёд исповедоваться мне. Я рассказал отцу Александру о М., о разговоре в метро и пожаловался на боль в области сердца. Он тут же помолился и «снял» с меня «эманации его болезни». Боль сразу же исчезла и в дальнейшем не возвращалась. По поводу М. батюшка сказал: «Ваш приятель – патологический тип. Выставив его из дома, вы поступили верно. С такими в больницах не справляются, куда уж вам! Это не ваш контингент. Сумасшедшие – не ваша клиентура».

Спустя два дня М. был чудесно спасён: его вовремя увидели и сняли с верхней площадки здания университета на Ленинских горах, откуда он, по наущению своего «астрального учителя», собрался было полетать над Москвой. Вскоре я посетил его в психушке на Каширке, а потом след моего несчастного приятеля навсегда потерялся где-то в Крыму.

София Рукова

Однажды мы, как обычно, в воскресенье ждали отца Александра в гости. А наша главная кормилица и поилица Женя занемогла и просто не может встать с постели. Решили обойтись тем, что было. Тут входит отец Александр. Сообщаем ему о ситуации с Женей – дескать, стол сегодня не очень… Он идёт к ней, минуты через две возвращается: «Ничего… всё нормально». Не успели начать молитву – появляется Женя! – как ни в чём не бывало. Потом все спрашивали Женю: «Что с тобой сделал отец?» А она отвечает: «Да ничего. Потрогал руку, помолчал… и я вдруг смогла встать».

Андрей Тавров (Суздальцев)

Однажды мы шли через подмосковную рощицу, направляясь на дачу к одному из прихожан. Мы разбились на несколько групп и шли по летнему лесу, переговариваясь, теряя друг друга из виду и снова находя. Я оказался рядом с отцом Александром. Я обрадовался – побыть с ним наедине становилось большой редкостью, он был осаждаем людьми. Он увидел мою радость и, видимо, быстро понял моё состояние. «Вы можете думать, Андрюша, что если мы с вами стали реже видеться, то я о вас не думаю или не помню. Но это не так. Вы у меня все и всегда вот здесь, – и он положил обе ладони себе на грудь. – Всегда, каждую минуту, все до одного».

Я убеждён, что и сейчас «мы все у него там», в его великом сердце, которое не прекращало молиться никогда. Вы спросите, что это значит? Для многих – продолжение жизни там, где она уже невозможна, для других – выход из отчаяния, для третьих – неожиданную поддержку, когда её ждать неоткуда, а для четвёртых – пустыню одиночества, которую всё равно проходишь шаг за шагом, вместо того, чтобы давно остановиться.

Владимир Юликов

Полковник то ли МВД, то ли КГБ (естественно, не помню, потому что задача была – не помнить таких вещей) умудрился через кого-то пригласить отца Александра, чтобы крестить ребёнка в больнице, в Москве. Девочке, умирающей от рака, было лет двенадцать. Она умирала и уже кричала в полный голос, потому что наркотики не действовали, и какая-то нянечка или медсестра посоветовала родителям позвать священника, чтобы её покрестить. И отец Александр поехал, несмотря на то что знал, кто её родители… Конечно, этого полковника там не было, ни её мамы, никого; они нашли какую-то женщину, которая и привезла батюшку в больницу. И он крестил ребёнка. Девочка во время крещения не кричала. Боль прошла. И больше не возобновлялась до самой смерти. Через две недели девочка умерла – сияющая, улыбающаяся, без боли.

Едем из больницы обратно. Отец Александр сидит на переднем сиденье. «Они вам так благодарны! – причитает эта женщина, – они ищут способ вас отблагодарить. Но боятся контакта». Отец говорит: «Ну что там благодарить? Ведь было поздно». Я слушаю и не вмешиваюсь. А когда женщина вышла, я тут же спросил: «Батюшка, а вы так странно сказали – что было поздно. Что вы имели в виду?» «А что, – говорит, – Володя…» Мы говорили пунктиром, всегда было понятно, что за этим стояло. Если б вызвали пораньше, его появление могло изменить ситуацию.

Татьяна Яковлева

Однажды я горячо помолилась: если что-то болит у отца Александра, я возьму эту боль на себя. Помолилась и забыла. Через некоторое время у меня стали болеть колени. Сначала тихонько, потом всё сильнее и сильнее – и через день я уже еле ковыляла от боли. Я приехала в Новую Деревню и пожаловалась отцу: «Ноги болят», – и в ту же секунду ноги болеть перестали. И я поняла, что с этой болью он живёт всегда. И при этом всегда радостен, бодр и весел. Иногда он говорил о жизни после смерти: «Ну, хоть там боли не будет». Значит, постоянные боли его сопровождали всегда.