В Коктебеле

…Будь прост, как ветр, неистощим, как море,

И памятью насыщен, как земля.

Люби далёкий парус корабля

И песню волн, шумящих на просторе.

Весь трепет жизни всех веков и рас

Живёт в тебе. Всегда. Теперь. Сейчас.

Максимилиан Волошин

Анна Борзенко

Вспоминаю ужасно смешную нашу встречу. Я испокон века останавливалась в Коктебеле на улице Дачной, в доме 24 (потом она стала называться улица Победы). Хозяйка тётя Надя Корчина была добрейшая неутомимая женщина с остро-ироничным взглядом голубых глаз. Я дружила с её старшей дочерью Наташей и часто появлялась у тёти Нади в самый сезон и как снег на голову. Вот и в тот раз – приезжаю: «Тётя Надя, милая-любимая, хоть куда-нибудь, но на ночь положите!» Она говорит: «Ну ладно, Анька, положу тебя, но имей в виду: в 12:30 поезд придёт московский в Феодосию, приедет один очень хороший человек, и чтоб духу твоего не было». Сказано – сделано. Легла я спать, а то ли в шесть, то ли в семь утра открывается дверь в комнату, и входит… отец Александр. Я: «А-а-а-а!» – от счастья. Он: «О-о-о!» – от ужаса. Бедный, он тогда через Киев летел, потом на такси из Симферополя, спасался от надоедливой паствы. Ночь бессонная. Думал, приеду, рухну, отдохну, посплю. А тут такое! Кажется, я быстро выбежала из комнаты.

Вспоминаю наши встречи в Коктебеле. Я всегда любила ту часть, где Карадаг, а холмы, ведущие к Тихой бухте, к могиле Волошина, казались мне скучноватыми. И вот однажды мы шли по Коктебелю как раз в сторону этих холмов, и отец рассказывал мне про ласточек: какие они бывают, где гнёзда вьют и т. д. (он и знал про всё живое на земле, и любил всё живое, и очень увлекательно рассказывал). Вдруг батюшка останавливается и говорит: «А ты знаешь, я больше вот эту часть люблю – холмы». Я чуть не поперхнулась: а как же героический профиль Волошина на Кок-кая, чуть дальше профиль Пушкина на Сюрю-кая? И ваще, никакой романтики, мол, одни пыльные холмы. А он говорит: «Мне эти холмы Палестину напоминают», – и замолчал. Так мы и шли дальше молча. Мнение я своё тогда быстро переменила: мне тоже стали холмы больше нравиться.

Ирина Вышеславская

…Ещё были счастливейшие дни в Коктебеле. В одном из своих писем сам отец Александр назвал Коктебель «наш Эдем». Это был Эдем для меня и многих других его духовных детей, которые приезжали туда, чтобы пообщаться с ним во время отдыха.

По утрам отец Александр со всеми своими духовными чадами отправлялся в какую-нибудь бухту, чаще всего в Тихую. Он ходил в шортах, с большим крестом на груди и был совершенно бронзовый от загара. Всегда очень много шутил, и весёлый смех не прекращался в нашей компании.

Однажды, когда мы возвращались из Тихой бухты, он свернул на мыс Хамелеон – это узкая полоска холмов, которая врезается в море, отделяя Коктебельский залив от Тихой бухты, и замечательна она тем, что меняет оттенки каждые полчаса. Мы пошли по тропе за отцом Александром. Он остановился на самом высоком холме и начал молиться. Мы все молились вместе с ним. Коктебельский залив, карадагские скалы и выжженные солнцем холмы – эта дикая природа Восточного Крыма, так сильно напоминающая библейские пейзажи, стояла вокруг нас, как огромный храм.

Ещё были незабываемые прогулки в Судак, Новый Свет, на Легионер, самую высокую гору на Кара-Даге, и в маленькие закрытые карадагские бухты, куда нельзя пробраться иначе, чем вплавь. Отец Александр плавал великолепно.

Там же, в Коктебеле, жил в то время со своей милой семьёй отец Александр Борисов, в то время ещё дьякон церкви на Речном вокзале в Москве. Общение с ними наполняло светом, и казалось, что счастью нет конца. Гармония, которая устанавливалась вокруг этих людей, была действительно какой-то нездешней.

Александр Зорин

Интерес к нему был повышенный. В тот год, впрочем, как и в предыдущий, в Коктебеле, где отец Александр отдыхал, слежка за ним велась неотступно. Обязательно залезут в дом в его отсутствие, перетрясут вещи, наверняка сфотографируют рукописи. Следили и на прогулках, когда он поднимался с друзьями к могиле Волошина. Отец Александр подшучивал, показывая друзьям на вездесущий «хвост».

Владимир Купченко

Отца Александра Меня привела в Дом поэта в Коктебеле писательница из Минска Зоя Гусева, давняя моя знакомая. Было это 24 июля 1972 года. С ним был дьякон Александр Борисов с женой и детьми, но подробности этой встречи в памяти не сохранились. Я провёл их по мастерской и летнему кабинету Волошина, представил Марии Степановне. Разумеется, я оценил поразительную эрудицию отца Александра и подпал под его человеческое обаяние.

А вскоре, после его отъезда из Коктебеля, мне выпало некоторое испытание. Одна москвичка, мнением которой я дорожил, на мои восторги по поводу отца Александра заявила, что он – «подсадная утка КГБ», – иначе как объяснить, что его труды невозбранно выходят за рубежом? Как антиподы были приведены о. Димитрий Дудко и о. Сергий Желудков, подвергавшиеся тогда репрессиям. При всей своей рефлективности, я решительно отверг эти подозрения, а сомнительные вопросы, на которые не мог ответить, решил выяснить у него самого.

Летом 1973 года наше общение было более частым и доверительным. И вот как-то, оставшись с отцом Александром наедине, я сообщил ему о слухах, ходящих о нём. Он пояснил, что в своих выступлениях никогда не касается политики и печатает на Западе только богословские книги, но КГБ отнюдь не обходит его вниманием: не раз его вызывали для бесед, подстраивали разные пакости, да и слухи, порочащие его, идут оттуда же.

Состоялась экскурсия по дому Волошина: отец Александр пришёл с женой, братом и сыном, в группе были также писатель Д.М. Урнов, А.П. Чудаков с дочерью, океанолог С.С. Зилитинкевич с женой – всего пятнадцать человек. К тому времени у меня были написаны и перепечатаны первые шесть глав книги о Волошине, и я попросил отца Александра просмотреть их. 5 июля я записал в дневнике его неожиданно высокое мнение: «Это не просто биография – это книга. Весь научный аппарат спрятан, ничто не мешает. Вы передали все искания эпохи… Встаёт живой человек, не абстракция, не сусальный герой. “Блуждания” – лучшая глава».

Я показал отцу Александру составлявшуюся мной фотолетопись Волошина, он подарил мне Священное Писание (в западном карманном издании) и «Спутник искателя истины» П. Тиволье. Главное же – предложил свою помощь в качестве консультанта.

Владимир Леви

Шестнадцать лет назад в Коктебеле на околопляжной улочке ко мне подошёл светловолосый молодой человек. Представился диаконом Александром Борисовым: «С вами хотел бы познакомиться отец Александр Мень, священник. Он читал ваши книги…» В обращении диакона была некоторая осторожность.

Странно припоминать: я не только не знал, кто такой Александр Мень, но ни одного живого священника до той поры близко не видел. Полагал, что таковые не водятся в земной жизни, а пребывают где-то в полунебытии, среди ветхих старушек и шизофреников…

Вечером с непонятным волнением ждал гостя. С диаконом явился человек наружности неожиданной, но будто всю жизнь знакомой – или по какой-то другой жизни родной… В лёгком летнем костюме, невысокий, но очень большой. Впечатление такое производилось не телосложением, умеренно плотным; не осанистостью или солидностью, которых совсем не было; даже не великолепной крупнотой головы с сиятельной мощью лба в окладе волнистых чёрных волос, тогда ещё только начинавших седеть.

Величина его не занимала места, а только вмещала. Большим, безмерно большим было его существо. (Можно бы и сказать: психополе, энергополе, но это следствие.) Громадное духовное существо – как ещё это назвать?.. Аккорд гармонического полнозвучия. Мягкий, без подслащения баритон, с запасом ораторской властной силы. Глаза древнего разреза, крылобровые, в дивных длинных ресницах, выбрасывали снопы светожизни. «Господи, да он же красив, – вдруг догадался я. – Царски красив. За такую красоту могут любить…»

С первых секунд забыл, что он священнослужитель, так просто и весело потекла беседа. Спросил меня:

–?К вам, наверное, обращаются не только с болезнями, но и с вопросами – скажем, о смысле жизни?

–?Ищу сам, к кому обратиться. О смысле смерти…

–?Мы тоже ищем. (Смеющийся взгляд в сторону невозмутимого диакона.) У нас, правда, есть одно справочное окошко, в него приходится долго достукиваться. По-нашему это называется молитвой. А вас, может быть, выручает какая-то философия?

– Для нас подвиг хотя бы доказать, что думающий о смысле не обязательно псих.

–? Если даже и психически болен, почему не подумать. Безрелигиозная психотерапия – всадник без головы. Медицина без веры – мясная фабрика. Религия и наука противопоставляются лишь темнотой, недоразвитостью; противоречат друг другу лишь в обоюдном незнании или нежелании знать. Истинная религия научна, истинная наука религиозна. Вера – сердечный нерв искусства, литературы, поэзии – даже в отрицании Бога. Человечество выживет (кажется, он сказал «состоится») лишь в том случае, если между всеми путями к Истине будет налажено сообщение, связь.

Вот главное, что я услышал от отца Александра в тот вечер. Теперь это кажется само собой разумеющимся.

Михаил Мень

Мы как-то вдвоём ехали в поезде из Коктебеля, где отец очень любил отдыхать. Мама с моей старшей сестрой остались там ещё на несколько дней, а отца ждали дела. Нашим попутчиком оказался молодой человек, по виду – из научной интеллигенции. Я лежал на верхней полке и наблюдал, как они с отцом вели дискуссию, начавшуюся почти сразу же после отправления поезда. Тема дискуссии была вполне в духе начала семидесятых годов: для чего мы пришли в этот мир. Молодой человек был явно поражён эрудицией отца и нестандартностью мышления и предположил: «Вы, наверное, учёный». – «В какой-то мере да. Но всё-таки не совсем». – «А, вы писатель!» Отец улыбнулся: «В какой-то мере да». Юноша растерялся: «Вы психолог или психиатр?» – «И здесь, – рассмеялся отец, – вы тоже отчасти правы». Вконец запутанный, попутчик воскликнул: «Признайтесь, кто же вы? Я просто никогда не встречал человека с таким мировоззрением». Отец сказал: «Я православный священник». Отец это сказал очень естественно, однако собеседник был шокирован, лёг на свою полку и долго лежал лицом к стене. В его сознании, по-видимому, разговор с отцом никак не сочетался с официальным образом дремучего попа, неспособного связать двух слов. А потом, уже засыпая, я увидел, как он повернулся к отцу, и они шёпотом стали опять говорить и проговорили, по-моему, всю ночь…

Владимир Файнберг

– Александр Владимирович, у вас усталый вид. Не пора ли в отпуск?

–?Честно говоря, ехать некуда. Раньше много лет ездил в Коктебель, снимал комнату. Там было хорошо. Работал, купался. Последний раз, пока меня не было, нагрянули с обыском, всё перевернули… напугали хозяйку. Могу ли я кого-нибудь подводить?