Истории про батюшку

Всё время схватывая нить

Судеб, событий,

Жить, думать, чувствовать, любить,

Свершать открытья.

Борис Пастернак

Михаил Агурский

Умер Вольф Мень. Не исполнилось пророчество архимандрита, крёстного отца его жены. Не обратился он в христианство. Умер евреем и сионистом. Его смерть была большим ударом для семьи. Хоронили его в Малаховке, на еврейском кладбище. Александр прочёл кадиш над головой отца по всем правилам отцовской веры. Я уходил с кладбища с чувством светлой грусти.^[80]

Ив Аман

Прочтя одну из книг Солженицына в самиздате, отец Александр захотел увидеть его. Один из друзей о. Димитрия Дудко тайно организовал эту встречу, поскольку, чтобы писать некоторые свои книги, Солженицын часто был вынужден таиться. Они приехали втроём. «Кто там?» – спросили изнутри. «Тот, кто нужен, тот, кто нужен», – ответил друг, не осмеливаясь назвать имени.

Судя по фотографиям, отец Александр воображал, что увидит человека угрюмого, сурового, но писатель оказался весёлым, улыбающимся, полным сил. Он излучал физическую энергию. Батюшка вспоминал: «Я встречал немало писателей, но никто из них не был так умён. Он всё воспринимал мгновенно и обладал юношеским энтузиазмом, строил множество планов». В дальнейшем они встречались регулярно. Солженицын крестился в детстве, но вера в нём пробудилась позже, хотя в христианстве он скорее видел этическую систему. Он прочитал некоторые из книг отца Александра ещё до их публикации.

Наталия Басовская

Эти чтения, эти лекции были событием. Это был прорыв. И вдохновлял его тогдашний ректор нашего Историко-архивного института Юрий Николаевич Афанасьев, а участвовали многие. Мне повезло больше других, поскольку я была непосредственным исполнителем расписаний занятий студентов как проректор по учебной работе, я ещё не понимала, что это может быть счастьем. Счастье состояло в том, что как исполнитель этого расписания, как человек, обеспечивающий аудиторию, встречающий лектора… я извлекла из этого огромную моральную выгоду: очень быстро смекалка подсказала мне, что надо так организовать дело, чтобы отец Александр перед лекцией заходил ко мне в кабинет – ну, снять верхнюю одежду, что-то оставить, положить, может быть, какие-то лишние вещи, – а после лекции предложить ему чаю. Это была очень большая корысть с моей стороны. И мне случилось счастье разговаривать раз в неделю с этим совершенно необычайным человеком. Еженедельные беседы с отцом Александром за чаем – это след на всю жизнь, к этому следу я много раз обращалась, и многое было знаменательно.

Я попросила отца Александра заполнить соответствующие бюрократические бумаги, чтобы он у нас назывался «почасовиком». Не было предела его изумлению. И он сказал: «Но вы же понимаете, что я никаких денег за это не возьму». Да и деньги эти были просто очень смешные, но не в этом дело, он всё равно бы их не взял. Это было его служение. И я сказала, что я понимаю, но, с другой стороны, мы хотим, чтобы случился первый прецедент: служитель Церкви как проповедник культуры, как учёный в светском учреждении.

Мгновенное понимание – и с терпением он заполнил все эти нудные ненужные бумажки, которые останутся для истории, как свидетельство нормального диалога между светской системой образования и представителем науки не вполне светской, но готовой говорить на языке, понятном студентам. Студенты бежали на эти лекции, заполняли сравнительно большой актовый зал 6-й аудитории, многого не понимали. После первой лекции ко мне подошёл студент и сказал: «Многого не понял, но ощущение божественное».

Наталия Большакова

Около двух часов дня мы поехали в Москву, где отец Александр должен был читать лекцию. По дороге я расспрашивала его о поездке в Италию этим летом, а он показал мне извещение на получение груза из Италии. «Что это?» – спросила я. «В понедельник я должен поехать в Шереметьево и получить миллион одноразовых шприцев. Я познакомился в Италии с одним человеком, он миллионер, спрашивал, чем он может помочь, я ему рассказал о детской больнице. И вот он прислал. Представляете, какой это подарок для Республиканской детской больницы!»^[81]

Анна Борзенко

Я замуж вообще не собиралась, а тут встретила Володю и полюбила. И не то что замуж хочу, а расставаться не хочется. Я ему говорю: «Будем жениться, но я без венчания не могу. А ты же некрещёный даже». А мой будущий муж отвечает: «Какие проблемы? Крещусь». Рассказала отцу Александру. Говорит: «Привозите». Приехали. Думали, сейчас месяц катехизации, десяток книг, длинные разговоры… А отец Александр посмотрел на Володю и говорит: «Вас ждут удивительные приключения в стране Духа». И назначил крещение через неделю. Даже почитать ничего не дал. На крещение подарил иконку Спасителя Юлии Николаевны Рейтлингер. Так она у нас и живёт. Слегка асимметричная. Было это 31 августа 1980 года. А через неделю отец Александр нас венчал. В домике. Свидетель был один – мой некрещёный папа. Я провела весь обряд венчания в полуобморочном состоянии, приближённом к поднебесному. Помню только, что платье на мне было чужое и не белое. Потом родилась Ася. Отец Александр сказал: «Когда будешь кормить, всегда читай “Отче наш”». Шестерых кормила и всегда молилась при этом.

Мария Борисова

Когда моя сестра Вера выходила замуж, она у отца Александра не то что благословения не спросила, а вообще даже в известность его не поставила. Но, правда, пригласила на свадьбу. На свадьбе были только друзья её жениха Саши из МАИ, компания совершенно неверующая. Отец Александр на свадьбу пришёл. Трудно представить, чтобы кто-то лучше вписался в эту компанию и всех объединил, ни одного слова о Боге не говоря. А вот образовалось такое единство, появилось солнце – и всем стало тепло. В принципе он бы мог обидеться, потому что человек, которого он крестил и знает с детства, о таком важном событии, как замужество, не предупреждает, а просто приглашает на свадьбу. Какой-нибудь строгий батюшка уж точно не пришёл бы и вообще общаться с тобой перестал. А он не только не обиделся, но даже на свадьбу пришёл.

Нонна Борисова

А времена были тревожные. Конец шестидесятых – начало семидесятых; это Чехословакия, первые отъезды в эмиграцию, диссидентское движение. События стали стремительно разворачиваться, когда после вызова в КГБ за перепечатку книги Леона Юриса «Исход» о возвращении евреев на историческую родину Сашу (о. Александр Борисов. – Ю.П.) и его друзей выгнали из Института общей генетики. Алик Гроссман[29] через год эмигрировал. Люся Улицкая бросила генетику и начала писать. А Мишу Евгеньева и Сашу взял в Институт биологии развития академик Астауров. Пока Саша был без работы, он написал диссертацию, в этом институте защитился и был, что называется, учёным, подающим большие надежды.

И вдруг он говорит: «Я чётко понял – не моё это место. Науку могут делать без меня, и она пойдёт своим чередом. Есть масса талантливых учёных. А вот образованных священников очень мало, и это препятствие для многих интеллигентов».

И отец Александр Мень сразу его благословил. А на вопрос, как ему содержать семью, ответил: «Об этом ты не думай. Ты служи Богу и людям – Бог тебя не оставит». А потом так посмотрел на него и говорит: «А знаешь что? Помни всегда: не помышляй о себе».

Сергей Бычков

В Тарасовке снимался фильм Михаила Калика «Любить», в котором отец Александр дал пространное интервью. Фильм показали в научно-исследовательском институте, в котором работал младший брат отца Александра Павел. Он вспоминал: «У нас (в НИИ азотной промышленности) была группа демократически настроенных людей, которые приглашали на концерты в институт тех, кто был в немилости у властей. Например, у нас бывали Высоцкий, Ростропович и Калик (я держался тихо, общался с нашими культуртрегерами, но не входил в приглашающую группу). После показа был написан донос в райком партии членом парткома НИИ Петуховой, что фильм идеологически не выдержан, поскольку “самым умным в фильме оказался священник”. Фильм запретили. Органами КГБ были изъяты все копии, кроме одной, спрятанной сорежиссёром фильма Инной Туманян».

Марианна Вехова

Однажды, это была ранняя Пасха – я ещё с палкой ходила, – отец Александр сказал: «Не надо вам приезжать на ночную службу. Приходите в понедельник, вторник, в любой день, будет крестный ход, такой же, как на Пасху». Я приехала во вторник или в среду. И вдруг он мне говорит: «Вы знаете, я хочу вас познакомить с Мишей Сергеевым, он очень умный и очень хороший человек. От него ушла жена с ребёнком к его другу, и он мучается». Встретились, и как-то началось. Сначала друг другу целый год помогали, стали друзьями, а потом через год Миша сказал: «Давай с тобой поженимся». Тогда отец Александр нас и обвенчал.

Андрей Ерёмин

В начале мая 1989 года я стал свидетелем знаменательной встречи. Тогда Россию посетил кардинал Жан-Мари Люстиже. По дороге из Москвы в Троице-Сергиеву лавру он попросил сопровождавших его лиц из Московской патриархии заехать в Новую Деревню, в приход отца Александра. Этот иерарх католической церкви, по национальности тоже еврей, очень хотел познакомиться со своим знаменитым православным собратом.

Французский архиерей поднялся в алтарь и поцеловал престол со Святыми Дарами. Когда он вошёл, какая-то властная сила буквально прижала меня к стене, алтарь наполнился плотным светом, даже дышать стало трудно…

А кардинал вышел на амвон, сказал через переводчика несколько слов собравшимся людям и, попрощавшись, уехал. Спустя несколько минут отец Александр вошёл в алтарь, и я рассказал ему о своём неожиданном переживании. Он почему-то этому порадовался и тут же передал мне свой краткий разговор с Ж.-М. Люстиже. Оказывается, отец Александр спросил его, когда они смогут в следующий раз увидеться, а кардинал ответил: «Теперь это будет только на небесах». Меня это тогда поразило: ведь наступило время, когда отец Александр уже мог свободно выезжать за границу. И, казалось, не было никаких препятствий для их встречи в дальнейшем…

После гибели батюшки меня не оставляла мысль, что Ж.-М. Люстиже как бы предсказал скорую смерть отца Александра. И когда мне удалось попасть во Францию в 1992 году и встретиться с кардиналом, я напомнил ему о происшедшем три года назад и спросил, что он имел в виду. Кардинал Люстиже сказал мне, что встреча с батюшкой произвела на него очень сильное впечатление. Он понял, что жизнь отца Александра наполнена Евангелием ещё в большей степени, чем его собственная, а это неминуемо становится знаком…^[82]

Римма Запесоцкая

Незаметно за разговором мы подъехали к станции Абрамцево, и я с сожалением сказала, что мне нужно выходить. Отец Александр ответил: «Жаль, мы могли бы ещё кое-что обсудить». И я подумала, что мой билет позволяет проехать ещё одну станцию – до Хотьково, где заканчивается тарифная зона. Так что мы продолжили разговор, и я не заметила, как и Хотьково осталось позади. И тут в вагон вошла женщина-контролёр и стала проверять билеты. Я смутилась и растерялась, вынула свой уже недействительный билет и начала что-то бормотать, достала кошелёк, чтобы доплатить или же заплатить штраф. Но меня поразила реакция отца Александра. Он, казалось, тоже смутился, начал шарить по карманам в поисках мелочи, чтобы вместо меня заплатить за билет. Обращаясь к контролёрше, он сказал: «Извините, это я виноват, разговорами задержал девушку, и поэтому она проехала свою станцию». Контролёрша внимательно посмотрела на отца Александра и, кивнув, ответила: «Это ничего, я понимаю», – и, не взяв денег, пошла дальше по вагону проверять билеты. Видно, контролёры на этом направлении знали отца Александра, ведь он несколько раз в неделю ездил по одному и тому же маршруту – до станции Пушкино и назад – до Семхоза. Хотя он был без рясы, в обычном костюме, но на лацкане его пиджака был прикреплён значок-крест, как это принято у священников.^[83]

Григорий Зобин

«Однажды у меня на руках умирал человек, – рассказывал нам отец Александр. – Его родные просили меня крестить его. Но сам он такого желания не изъявлял, поскольку находился в бессознательном состоянии. Если бы этот человек хоть на миг очнулся и попросил крестить его, у меня бы не было и секунды колебаний! Но не мог я это сделать помимо его воли! А умер он так мирно и прекрасно, что дай Бог каждому из нас».

Александр Зорин

Однажды, кажется, это было в начале восьмидесятых годов, отец Александр Мень передал мне два целлофановых мешка с диафильмами. «Возьмите, сколько можете, побольше. Здесь их держать опасно». Разговор происходил в его доме. В мешках помещались туго скрученные рулончики, обёрнутые в бумагу, и на каждом рукою батюшки выведено название: «Тереза из Калькутты», «Зло и надежда», «Моисей», «Свет миру» и так далее – словом, вся продукция его «кинематографического» творчества. А может быть, только часть её, тираж наиболее ходовых диафильмов, которые он составлял и озвучивал, изредка прибегая и к нашей помощи. Например, фильм о Шарле де Фуко мы, его духовные дети, сделали сами, а в фонограмме «Зла и надежды» звучал голос о. Александра Борисова. Целлофановые мешки были увесистые, я спросил, откуда такое богатство, кто тиражировал. «Протестанты», – ответил отец Александр.

Диафильмы делали своё дело. Особенно «Свет миру», кадрированный из ленты полнометражного фильма «Иисус из Назарета» Франко Дзеффирелли. Они вместе с аудиокассетами стремительно разлетались по стране. Госбезопасность начала их отслеживать с Сибири.

Уже после смерти батюшки я не раз публично вспоминал с благодарностью анонимных помощников, которых, увы, никто из нашего окружения не знал. Конспирация сработала надёжно, как будто след их простыл.

И всё-таки след нашёлся. Подпольной деятельностью по производству «идеологического оружия» – диафильмов руководил Пётр Петрович Абрашкин, ныне здравствующий пастор баптистской церкви, президент Российского фонда «Христианское милосердие». Есть у него и другие титулы, которые я из экономии печатного места опускаю.

– Пётр Петрович, как вы нашли отца Александра? Или он вас нашёл?

– Вначале мы не знали никакого отца Александра. Знали Сергея Маркуса, скромного, интеллигентного молодого человека. Он православный, мы протестанты. Свело нас общее дело. Я вообще считаю, что христиане враждуют между собою, когда им делать нечего. У Маркуса была знакомая семья, друзья – жили неподалёку от патриархии. Бедная обстановка, тусклый свет; помню, вместо абажура на длинном шнуре спускается бутылка без донышка, внутри лампочка. Здесь готовили кассеты и оригиналы фильмов. Кассеты мы размножали на специальной машине. А диафильмы отдавали в студию мультфильмов. Она помещалась в бывшей лютеранской церкви, в Старосадском переулке. Мы быстро нашли взаимопонимание с её сотрудниками. Наши заказы они брали охотно, за деньги, конечно. Но, на всякий случай, часть заказов мы отдавали в Ригу и в Ленинград. Вдруг обнаруживается, что голос на плёнках отца Меня. Я знал, что Андрей Боголюбов и Эммануил Светлов и Мень – это один человек. Разумеется, читал его книги – сокровища премудрости. И вдруг мы с ним работаем. Страшновато стало… Но потом бывали у него дома, обсуждали всякие тонкости, будущие планы…

Я вижу некоторое преимущество диафильма перед кинофильмом, перед movie – движущимся кадром. Во всяком случае, для учебных программ. В статической замедленной подаче библейская история обретает большую символику. Нашему разбегающемуся сознанию надобно хотя бы на мгновение остановиться, чтобы понять неизменный для всех времён смысл Священной истории. Каждая картинка, остановленная хотя бы на минуту, говорит о непреходящей значимости каждой минуты… Разумеется, нужны и кинофильмы, повествующие о том же. Но ценность фильмотеки, которую создал отец Александр Мень, не устареет. С помощью Божьей мы вышли на эту уникальную форму проповеди.

Отец Александр видел однажды призрак. Он имел человеческий облик. И звук – потрескивание, как будто снимают синтетическую рубашку. Ощущение потрясающей гадливости. «Напугать меня трудно, – говорит отец Александр, – но здесь… как если бы за воротник таракан заполз».

–?За эти годы в качестве «негра» написал «кандидатки» об эпохе Иисуса Навина, о ранних отцах Церкви, ещё что-то, забыл. Это к вашему вопросу, – улыбается отец Александр, – как зарабатывать на жизнь. Надо было семью подкормить. Так что я уже пятирежды кандидат наук».

– Были и докторские?

– Нет, кандидатского уровня. Предмета можешь ты не знать, но кандидатом быть обязан.

– Не Грузия ли заказывала?

– Украина.

1980 год. Мы разбираем вдвоём экземпляры ксерокопированного «Магизма»[30]. Раскладываем по стопкам, стопок много… Работать приходится полусогнувшись, а то и на коленях. Затекает спина, а отцу Александру при ощутимой грузности и совсем неудобно. Поэтому я пытаюсь спровадить его в кабинет, мол, до вечерней службы ещё далеко, сам управлюсь: «А у вас дела есть поважней». Но бесполезны мои увещевания.

Когда работа была почти закончена, кто-то постучал в дверь, и батюшка вышел из сторожки. Вернулся он минут через сорок, и одновременно с его возвращением с улицы грянуло дружное пионерское: «Спа-си-бо!!!» Я посмотрел в окошко: от ворот отъезжал автобус с детишками. Как он здесь оказался? Оказывается, они, проезжая в Загорск на экскурсию, увидели красивый храм (его только что отреставрировали к Олимпиаде). Учительница – отважная женщина – попросила шофёра завернуть к памятнику русского зодчества. Разыскала священника, который оказался тоже не робкого десятка: не может ли поводить по храму? Пионерам, дескать, надо знать… русскую историю. Сорок минут он их водил от иконы к иконе, и мне было искренне жаль, что я не присутствовал на этом рискованном уроке отечественной истории…

Мы давно собирались с отцом Александром бегать. Да, совершать получасовые пробежки в те дни, когда он не ездит на службу – там бега хватает: в храме, на требах, с людьми он как белка в колесе. И хотя организм его был крепок, хвори всё равно привязывались. Он встретил меня возгласом сожаления: «Три дня мучает артрит. Нога. Боль как зубная. Ночью не даёт спать. Спасаюсь только работой. Вот уже отпечатал часть словаря. Макет с фотографиями».

Я пытаюсь ободрить: «Бег – панацея от любой болезни». – «Ну что ж, – соглашается он, – соблазн велик. К тому же я готовился к этому дню. Настроился. Рискнём. Я, к сожалению, забыл в Деревне тренировочные брюки. Но ничего, побежим в обычных».

Сейчас, за далью лет, так и вижу его, легко перемахивающего через канаву возле асфальтовой дорожки, с которой мы свернули возле трёх дубов, да-да, тех самых, где теперь на февральском снегу лежат красные живые гвоздики… По лесу, по кочкам через валежины, огибая бочаги и разбуксованную глину на дороге. Дыхание он взял сразу же верно, попал, как говорится, в свой ритм, а я его то и дело спрашивал: «Если больно, повернём назад…» – «Нет-нет, – возражал он, – так хорошо, что и останавливаться не хочется». Бежит ровно, хотя заметно явное плоскостопие. Я стараюсь занять его разговорами, не дать говорить самому, а то быстро устанет.

Батюшка ходил с нами по Загорску часа два, а потом привёл в пирожковую и всех угостил кофе с ватрушками. Моя жена протянула ему цветы и большое яблоко. Он пошутил, принимая цветы: «Спасибо, я и так живу в раю. А яблоко отдайте своему Адаму».

Я, признаться, был потрясён его расточительным, на мой тогдашний взгляд, самопожертвованием. Я всё ждал, что он попрощается с нами и отправится по своим делам, намеченным попутно. Не приехал же он специально ради нас! Нет, никаких дел у него не было в городе, кроме экскурсии.

Почти все, кто слушал его, спустя некоторое время крестились.

Лион Измайлов

Марина Неёлова родила дочку Нику, как она её называла – Никуцию. Я предложил Марине крестить девочку. Марина сама крещёная. Но в церковь ходила редко. Думаю, ещё и потому, что она актриса известная, кто-то узнает. А она очень скромный человек, не преувеличиваю, очень скромный. Сама про себя говорит: «Меня нигде не узнают. Даже в Доме кино на входе билетёрши говорят: “А ты, девочка, куда? Тебе ещё рано на этот фильм”». Притом что актриса уникальная. Кажется, это никому доказывать не надо.

Марина хотела крестить дочку, но что-то всё время откладывала. Она к тому же не хотела приходить с ребёнком в церковь по понятным на то время причинам. Я ей рассказывал об А.В. Она, конечно, до меня и не слышала об отце Александре. Марина Александру Владимировичу нравилась как актриса. Он высоко ставил её талант. Когда я попросил его приехать к Марине, он тут же согласился. Не из-за её известности. Так же он ездил крестить и самых простых людей.

Марина вообще в ту пору была далека от религии, хотя в церковь приходила – постоять, подумать. Когда я ей сказал: «Получается, что я буду крёстным отцом девочки», – она мне ответила вопросом: «А разве еврей может быть крёстным отцом?»

В назначенный день они с её подругой – писательницей и актрисой Катей Марковой – ждали нас дома у Марины. А я съездил на машине в Новую Деревню и привёз Александра Владимировича. Он был, естественно, в рясе. Мама Марины готовила на кухне, а нас встретили в прихожей Марина и Катя. Они увидели отца Александра и просто остолбенели. Они глянули на него обе разом, стоят и ничего сказать не могут. Он поздоровался, они в ответ что-то пролепетали. Отец пошёл мыть руки. А эти две так и стоят, с места не могут сдвинуться. Марина говорит: «А почему он такой красивый?» Я говорю: «А вы какого ждали?» И вдруг я представил себе, что они ожидали увидеть: батюшка из деревни, пусть даже «Новой», в валенках, телогрейке, с мешком за спиной, ряса из-под телогрейки. А тут вдруг – высокий, красивый, глаза умные, улыбка обаятельная. Мне вдруг стало жутко смешно. Но тут из ванной вышел А.В., и мы прошли в маленькую комнату. А.В. вынул картонный складень и всё, что необходимо для крестин. Посадил Катю и Марину напротив себя и минут двадцать рассказывал им, что означает крещение, для чего оно нужно, и вообще поговорил с ними о Боге так, как только он и мог поговорить. А эти две гордые и независимые сидели как школьницы, лица – вверх, полные внимания и почтения.

Потом крещение. Ничего не помню, кроме того, что держал на руках маленькое это тельце и жутко боялся уронить Никуцию… Я уже и не слышал ничего, боялся шелохнуться. Да ведь и держал-то я такого маленького ребёнка впервые в жизни. Потом мы в соседней комнате сели, выпили, Марина очень хорошо всё приготовила. Закусили, я вспомнил этого воображаемого сельского батюшку, стал хохотать, рассказывая А.В., кого они вместо него ожидали увидеть, что-то уж я развеселился не в меру. Марина сказала: «Я не ожидала, что у тебя такие замечательные друзья». Фраза для меня обидная, и я потом сказал А.В.: «Видите, какого она обо мне невысокого мнения». А.В. меня успокоил, сказал, что она просто неточно выразилась. А Марина потом даже извинилась за эту фразу. Ну, да Бог с ней, с этой фразой. А.В. сидел за столом серьёзный. Вообще, всё было как-то торжественно и празднично. Я до сих пор вспоминаю это как праздник, и, думаю, Марина тоже. Интересно ещё, что Катя Маркова подарила А.В. свою книжку. Она также хотела привезти сына в Новую Деревню. Трудный мальчик, и она хотела, чтобы А.В. поговорил с ним.

Прошло недели две, и А.В. говорит мне: «Передайте Кате, что её книга мне понравилась». Я не поверил своим ушам. Кто ему Катя Маркова, когда у него столько дел, столько книг! Библиотека у него огромная. Читать для работы надо очень много. Когда же он успел Катину книжку прочесть? «Прочёл. Я в электричке читаю. Сорок минут от Семхоза до Пушкино, сорок минут назад». И так все книги, что ему дарили, читал.

Кате слова отца я передал. Катя всё собиралась с сыном приехать, а теперь уж и собираться некуда. Марине я уже в 1991 году на дне рождения Ники подарил цветную фотографию отца Александра, сделанную в Италии.

Для чего я вспомнил эту историю? Хотел показать, какое он впечатление оказывал на людей, видевших его впервые. А ведь Марина немало повидала интересных людей, и вот такое впечатление.

Владимир Илюшенко

Однажды летом мы шли пешком от Новой Деревни до станции Пушкино. Присели в сквере около станции. Вскоре к нам подошёл пьяница, уже в возрасте, начал просить, потом требовать деньги – явно, чтобы опохмелиться. Я подумал: «Сейчас отец Александр подаст ему». Нет, не подал, сказал: «Ну зачем? Мне же потом придётся тебя отпевать».

Владимир Кантор

Я позволю себе остановиться на истории моего очень близкого приятеля, с которым, как было сказано когда-то, «делил пополам судьбу». Его любимый сын в пубертатном возрасте перестал воспринимать родителей как людей, заслуживающих уважения. Он стал хиппи. Отец же работал в «советском» философском учреждении, получал «советские» деньги (будто были здесь другие), а сын про учёбу и слышать не хотел. Все разговоры отца о необходимости учиться воспринимались лишь как попрёки. И вдруг мой приятель услышал от сына одну неожиданную вещь, что только один приличный человек есть в наших окрестностях – отец Александр Мень. Как уж слух об отце Александре дошёл до хиппозных компаний, объяснить не берусь. Но для него это был шанс. И он спросил: «А хочешь, я тебя отвезу к отцу Александру?» Сын ошалело посмотрел на отца: «А ты что, знаешь его, что ли?» Мой приятель был для него уже ниже плинтуса, а тут вдруг из-под плинтуса поднялась его голова.

И они поехали в Новую Деревню. По Ярославской дороге доехали до станции Пушкино, оттуда надо было проехать до Новой Деревни. Но можно было и пешком. Они пошли пешком. Сын спросил: «А он будет со мной говорить? Или я только буду присутствовать при вашем разговоре? Тогда я не хочу». Приятель примиряюще сказал: «Думаю, что ты будешь равноправным собеседником». Пришли они в церковь к окончанию службы и вперёд пробираться не стали. Но отец Александр, уже сходя с амвона, заметил моего приятеля, кивнул ему, но продолжал отвечать на вопросы прихожан. Потом подошёл, благословил моего приятеля и повёл их в свой домик рядом с церковью, предложив выпить чаю. Сын шёл, на лице его было написано, что он понимает важность происходящего и с кем он идёт. Скорее всего, вообразил, как будет рассказывать приятелям, что пил чай с САМИМ Александром Менем, ради этого готовясь терпеть скуку взрослых разговоров. В том, что с ним будут говорить как с самостоятельной личностью, он вдруг разуверился. Они вошли в комнату, где на стенах висели портреты, в углу икона, горела лампадка. Отец Александр ушёл хлопотать по чаёвному делу, достал чашки, блюдца, деревянное блюдо с пряниками, сахарницу. «Ну что, по глотку чаю? А потом я хотел бы поговорить с молодым человеком. Но наедине… Папа не возражает?» Мой приятель кивнул: «Конечно, не возражаю». Они выпили по чашке чая, и мой приятель вышел на улицу, прихватив недоеденный пряник. Потом, как говорил, пожалел, что не взял больше. Ходить пришлось долго. «Казалось, что больше часа хожу, но вряд ли. Однако не меньше минут сорока», – говорил приятель.

Вдруг выглянул из домика сын, помахал ему приглашающе рукой, лицо прямо светилось. Похоже, что разговор получился более чем удачным.

Приятель вошёл, и отец Александр сказал: «А теперь мне надо пару слов сказать твоему отцу. Не возражаешь?» Сын вышел беспрекословно, к чему мой приятель не привык. Потом, когда за ним закрылась дверь, он поблагодарил батюшку: «Спасибо, отец Александр. Он уже немного изменился. Вы собираетесь его крестить?» Мень усмехнулся: «Разве в этом дело? И Сталин, и Гитлер были крещёные… А что толку! Нет, здесь надо другое». – «А что?» Приятель удивился, но потом с каким-то придыханием повторял слова отца Александра, который произнёс: «Я беру его на себя!» Приятель, рассказывал: «Ты понимаешь? Он это сказал как о само собой разумеющемся. А ведь сколько внутренних сил надо иметь, чтобы такое сказать!» А Мень добавил: «Он будет ко мне ездить раз в неделю, будем заниматься. Он у вас хороший».

Они пошли к поезду. Мой приятель попытался задавать какие-то вопросы. Но сын неожиданно мягко ответил: «Папа, не надо. Не надо об этом говорить». Прошло время, перемены начались далеко не сразу. Поначалу уменьшились нашествия хиппи в квартиру, потом стали появляться религиозно-философские книги. У моего приятеля они были, но тут важно, что это были находки сына. А через полгода сын вдруг сказал, что его можно поздравить, что его сегодня утром отец Александр крестил.

У приятеля была фотография, на которой они рядом с отцом Александром. Сын повесил её в рамке на стенку, надписав: «Отцы». То есть один земной, другой духовный. Потом приятель ушёл из семьи, женился второй раз. С сыном отношения отдалились, но 9 сентября сын вечером позвонил ему из Семхоза: «Папа, сделай что-нибудь. Сегодня кто-то убил отца Александра. Все его ученики здесь».

Николай Каретников

Вот эпизод, который привёл бы в ярость «черносотенцев от православия». Попытаюсь вспомнить, как рассказал его отец Александр:

–?Однажды после конца службы приехал ко мне в Новую Деревню отец Сергий Желудков и привез с собой католического кюре из Франции и лютеранина-пастора из Германии. Мы сидели у меня в домике и беседовали. Вдруг является некая девица, вызывает меня из комнаты и требует: «Отец Александр! Я должна сей же час принять крещение!» Отвечаю ей: «Это невозможно! Служба давно кончилась, певчие ушли, церковь заперта, и у меня нет даже предметов, необходимых для обряда. К тому же я не уверен, что ты подготовлена к крещению. Так что сама видишь – я не могу тебя крестить сегодня!» Она опять своё: «Хочу креститься немедленно! Не могу больше жить некрещёной!» И вижу: вся она пылает, глаза горят, руки трясутся, и всё твердит: «Хочу креститься! Хочу креститься!» Посмотрел я на неё и решил, что готовить её не надо, а надо мне взять некоторый грех на себя, а потом уж его отмаливать. Пошли мы впятером к новодеревенскому пруду. Девица вошла в воду. Я встал на одном берегу, отец Сергий на противоположном, пастор направо от меня, кюре налево. Молитвы читали все вместе: мы с отцом Сергием по-нашему, кюре на латыни, пастор на немецком. Так и окрестили!

Монахиня Клер (Латур)

Инициатива встреч с отцом Александром шла от Бога, даже если нужно было выверять даты и проявлять большую осторожность. Вот почему его звонок в Тре Фонтане[31] в Риме накануне похорон малой сестры Магдалены можно считать чудом. Мы очень хотели, чтобы рядом с греческой, мелькитской, украинской церквами, которые уже молились над её гробом, присутствовала и Русская православная церковь. Но это было немыслимо! И особенно было немыслимо, чтобы представителем РПЦ был отец Александр!

У него было предчувствие, что остались считаные дни, чтобы нести Благую Весть через средства массовой информации, предоставленные ему наконец после стольких лет запрета на Слово! И он, дорожа каждой минутой, не хотел уезжать из страны. И вдруг итальянцы выдают ему билет и визу на симпозиум в Бергамо! И он едет! И оказывается в Риме, в «Руссикуме»[32], именно в тот момент, когда туда попадают священники, вернувшиеся из Тре Фонтане после панихиды по матушке Магдалене. Это произошло вечером 8 ноября 1989 года. А в июле того же года отец Александр ещё встречался с матушкой Магдаленой в Москве… Он тут же позвонил, очень взволнованный, так как для него, приехавшего в Рим так неожиданно и ничего не знавшего, было очевидно, что это – знак Божьей воли. И что, без сомнения, здесь не обошлось без горячего желания матушки Магдалены, чтобы он приехал проститься с ней.

На следующий день, 9 ноября, мы везли его на машине из «Руссикума» на отпевание в Тре Фонтане. По дороге мы показывали разные памятники, катакомбы, римские дороги… Но он знал наизусть весь план Рима и, вероятно, лучше, чем мы.

После отпевания он смог поприветствовать несколько человек из пятидесяти священников, которые служили вместе: о. Рене Вуайома и малых братьев, трёх кардиналов, братьев из Тезе и сестёр из Грандшампа, о. Тадеуша Феодоровича из Ляск (Польша), представителей Константинопольской и других восточных Церквей… После трапезы он отслужил панихиду на церковно-славянском языке в часовне и обратился отдельно к малым сёстрам:

«Я очень любил малую сестру Магдалену не просто за её человеческие качества, но потому, что я был уверен, что её замыслы, её видение, её начинание – великое дело в современном мире.

Когда-то, две тысячи лет тому назад, мир потрясали войны, противоречия, и было много искушений у людей, как и сегодня. Апостолы – мужчины и женщины – победили языческий мир не силой, а верой и служением. Мир раздирается ненавистью сегодня, и победить её можно только любовью. Самая сильная любовь – любовь евангельская. И в ушедшей от нас матушке Магдалене эта любовь была удивительной силы. Она собрала сегодня людей со всех континентов, и это такая радость для Вселенской Церкви!

Матушка Магдалена несколько раз была в России, и мне выпало счастье видеть её, знать её. Она была для меня и для моих прихожан, для моих друзей свидетельством силы духа, когда плоти уже почти не было.

И последнее, что я хочу сказать: когда мы вспоминаем день Успения Девы Марии из жизни земной, – это праздник. И сегодня, когда мы на похоронах, на погребении, когда мы прощаемся, я чувствую атмосферу торжества, праздника Церкви. Пусть её молитва о вас и Божие благословение будут с вами всегда».

На следующий день после отпевания сестры Магдалены отец Александр вернулся в Тре Фонтане, чтобы увидеть и глубже почувствовать жизнь нашей общины. Его поразил рассказ о неожиданной и бесславной смерти брата Шарля де Фуко. Он увидел фотографии брата Шарля, иконы и рисунки, сделанные его рукой, словари, составленные им для общения с туарегами. Выходя из маленького музея, очень бедного и больше похожего на барак, отец Александр повторял и повторял по-итальянски: «Miracolo! Miracolo!» (Это чудо!) И это действительно было чудом. Чудом зерна, упавшего в исламскую землю и давшего столько плодов!

О чём молился отец Александр во время отпевания матушки Магдалены? О Вселенской Церкви, основанной Иисусом, и о Русской церкви в частности? О своей готовности отдать жизнь?.. Мы это не знаем. Но десять месяцев спустя, 9 сентября 1990 года, по дороге в церковь он упал, как пшеничное зерно, в русскую землю…^[84]

Андрей Козаржевский

16 сентября 1992 года

Может показаться странным, что об отце Александре Мене осмеливается говорить человек, который не был к нему близок. Мне довелось беседовать с ним – причём очень кратко – только один раз в жизни. Я никогда не был в его церкви, не слушал его проповедей, лекций, выступлений перед массовыми аудиториями, не посетил его гостеприимный дом, до последних лет не читал его трудов, тем более что издавались они за границей.

Не скрою, относился я к отцу Александру с некоторой настороженностью. Дело в том, что я получил духовное воспитание у священников, если так можно выразиться, тихоновского призыва двадцатых годов, и всё нетрадиционное в церковной жизни вызывало у меня опасение. Кроме того, отцу Александру, как и многим выдающимся людям, очень вредили восторженные поклонники, возводившие почитание священника в своего рода культ и демонстративно не признававшие других священнослужителей. Сыграло свою роль давнее выступление отца Александра по телевидению в передаче «Воскресная проповедь», явно неудачное, правда, как выяснилось, по вине не протоиерея, а организаторов передачи.

И вдруг наши жизненные пути скрестились.

За год до гибели отца Александра в Институте востоковедения Академии наук я выступал на конференции с докладом об этнических отношениях на эллинизированном Востоке в свете Нового Завета. Я говорил об отсутствии в Новом Завете национального вопроса в его современном понимании. Я подчёркивал, что богоизбранность иудейского народа заключается в том, что из него вышел Спаситель мира, что к этому народу принадлежали первые христианские миссионеры-апостолы, в том числе Андрей Первозванный, принесший слово Божие далёким скифам, т. е. на землю будущей Киевской Руси.

Когда я сел на своё место, на мои плечи сзади кто-то положил сильные и ласковые ладони. Я обернулся: это был отец Александр Мень. Ему сразу освободили место рядом со мной, и мы шёпотом немного побеседовали. На вопрос, над чем я работаю, я ответил, что пишу статью об обновленческом псевдомитрополите Александре Введенском. Интересно, что об этом отступнике и доносчике отец Александр сказал: «По существу, это был несчастный человек». Знаменательно, что буквально те же слова об этой страшной личности в своё время я услышал от глубоко чтимого мною, ныне уже покойного митрополита Рижского и Латвийского Леонида (Полякова). Затем отец Александр выразил желание написать обо мне статью для своего Библиологического словаря и попросил у меня мой фотоснимок и дал свою визитную карточку с видом церкви. А потом он выступил в прениях и очень добро отозвался и о моём докладе, и о вышедшей в 1983 году моей монографии об источниковедении Нового Завета.

Каюсь, что я не придал особого значения этой встрече. Мне показалось, что отец Александр – несколько увлекающийся человек и поэтому впадает в преувеличение в оценках людей, в данном случае меня.

И вот ужасная весть: зверски убит священник по пути в храм. Не буду говорить стандартных слов о потрясении, подавленности, возмущении. У меня нет морального права высказывать догадки о том, кто и с какой целью умертвил духовного пастыря. Скажу одно: я чувствую, что помимо стремления убрать из жизни талантливую и популярную личность здесь есть дьявольски провокационный замысел – натравить людей друг на друга, обострить злобу, охватившую наше общество. И – увы! – эта провокация в какой-то мере нашла отзвук: совершенно безответственно одни считают, что это месть сионистов отступнику от веры отцов, а другие объясняют всё антисемитизмом, который якобы пронизывает православную церковь. Серьёзные раздумья, если не сказать больше, вызывают замедленность и безрезультатность судебного следствия, и это в наше-то время, когда раскрываются запутаннейшие преступления.

Как все помнят, похороны отца Александра происходили в день Усекновения главы Иоанна Предтечи, 11 сентября. И в этот день мне пришло по почте письмо от отца Александра. На конверте – штемпель вокзального узла 8 сентября, т. е. кануна убийства. Я долго не решался вскрыть конверт, а когда это сделал, обнаружил в нём текст благожелательной статьи обо мне, а также приглашение к себе домой. Письмо заканчивалось словами «Храни Вас Бог».

Я стал усиленно читать труды отца Александра, благо они стали доступными мне из-за распродажи книжных выставок – парижской YMCA-Press и брюссельской «Жизнь с Богом», да и отечественные издательства выпустили некоторые его работы и воспоминания близких ему людей. Мне посчастливилось прослушать магнитофонные записи его проповедей и общих исповедей. Вместе с тем на меня неприятно действует позиция некоторых, кто считает себя последователями отца Александра; их статьи в периодике отмечены развязностью, бестрепетным, панибратским отношением к святыне, нарочито вульгаризированным языком. Как это всё по существу чуждо покойному отцу Александру! В моём представлении он, при всей своей утончённой интеллигентности, сверхъестественной эрудиции, увлечённости научной и миссионерской деятельностью, о чём так убедительно говорил Сергей Аверинцев, прежде всего – служитель Русской православной церкви, пастырь добрый.

Моя встреча с этим Человеком – несмотря на её мимолётность – знаменательна. Как-то не отваживаюсь назвать её промыслительной. Православие учит нас духовной трезвости, предостерегает от всякой нездоровой мистики, так называемой «прелести», т. е. прельщения, подобно липкой паутине опутывающего людей. Опасно считать себя «сосудом избранным». Мне бесконечно близки слова апостола Петра, увидевшего чудо Христа: «Отойди от меня, Господи, я человек грешный…»

Поучительность моего прихода к отцу Александру для меня самого, а может быть, и для других, в том, что нельзя легкомысленно, исходя из привычных представлений, судить о человеке, да ещё таком значительном и сложном; что нужно было ценить общение с ним, чтобы после его ухода из жизни не мучило сознание как духовной невостребованности от отца Александра, так и душевной недоданности ему со своей стороны.

Священник Игнатий Крекшин

Заметим, что проповедь отца Александра была обращена отнюдь не только к интеллигенции, как писал о нём Сергей Сергеевич Аверинцев, но к каждому человеку – и к «обычной» бабушке, и к интеллигенту тоже. Помню, как в середине восьмидесятых годов после воскресной проповеди в одном из московских приходов к нам с другом подошла одна из тех «обыкновенных» старушек, которые до сих пор заполняют наши храмы, и сказала: «Чудная проповедь сегодня была, но таких, как у этого еврея Меня из Пушкино (замечу, что в слове “еврей” вовсе не было никакого негативного оттенка), – не услышишь».

Людмила Крупская

Я работала маляром. Мне позвонил Андрей Ерёмин и сказал: «Надо покрасить забор одному хорошему человеку». – «Где, кому?» – «Ну, ты сама знаешь» (а время было такое, что по телефону лучше было это имя не называть). Я с радостью и удовольствием поехала и помогла. Отец Александр приходил поздно, и я его практически не видела. Мы с ним мало общались. Я никогда не задавала ему вопросов. Я просто смотрела, слушала, наблюдала и делала выводы. Он хотел мне дать деньги за работу, когда мы выходили из храма, но я ушла, я избегаю таких вещей.

А была осень. И у батюшки в саду были очень хорошие кусты черноплодной рябины. Мне так хотелось попробовать этой рябины, но без спроса я не решалась. Но мне очень хотелось.

Я закончила работу. Батюшка проводил меня до калитки, перекрестил, и я пошла. Еду я в метро, народу в вагоне почти не было. Мне нужно выходить. Я встала у дверей и вдруг вижу: на полу лежит красивая гроздь крупной черноплодной рябины. Я сразу поняла – это для меня, наверное, я же так хотела! Мне было неудобно поднимать её с полу, но думаю: «Это всё-таки для меня!» И подняла.

Дома я с удовольствием съела эти ягоды. Они были очень вкусные.

Валентина Кузнецова

Разумеется, кому же ещё, как не отцу Александру, надо было возглавить работу Российского Библейского Общества, к восстановлению которого он приложил столько усилий! Но когда в 1989 году отца Александра просили стать президентом РБО, он сказал, что в нашей стране еврею быть президентом Библейского Общества – это плохо для самого общества, а в 1990-м к этому аргументу о еврействе он ещё добавил: «Нет-нет! Вы не знаете, что вокруг меня сейчас творится…» И тогда выбрали С.С. Аверинцева.^[85]

Владимир Купченко

Отец Александр предложил мне показать музей духовной академии в Загорске, и я просил разрешения взять с собой молодого поэта Ю.Т. и его жену. Приняты мы были «по высшему разряду»! Отец Александр сам сопровождал нас по музею (закрытому тогда для посетителей «с улицы» – в залах нам встретились лишь две-три группки интуристов) и по самой Лавре. А потом пригласил в местный ресторан, где заказал бутылку водки, какую-то закуску и сам наполнил гранёные стаканы. Большая группа французов, сидевших неподалёку, с интересом наблюдала за этими действиями русского священника в рясе, с крестом и значком духовной академии на груди. Я обратил внимание отца Александра на этот интерес. Он усмехнулся: «Пусть смотрят!» – и, произнеся тост, единым махом опорожнил свой стакан…

Вообще он не чуждался земных радостей, но в то же время спокойно относился к разным бытовым невзгодам. Я тогда весил девяносто кг, боялся растолстеть и был покорён полным безразличием к «проблеме» куда более полного отца Александра: «Какое это имеет значение?»

Владимир Леви

Иногда Александр Мень внутренне мною сравнивается с ядерным реактором, ощущение это возникло сразу, с первого приближения. Сверхэнергетика. Сверхпроникающая лучеспособность. Влияние силы невероятной – доступное восприятию лишь какою-то частью своего спектра, укладывающейся в рамки нашей ограниченности. Какая-то сверхфизическая реальность, связанная с личностью отца Александра и его миссией, несомненно давала и даёт о себе знать, это не устают подтверждать и те, кто общался с ним, и те, кому его увидеть не довелось.

Напомню один эпизод, я о нём, кажется, рассказывал уже… В 1985 году в Болгарии я встретился с астрологиней Р., пользовавшейся известностью в узком кругу тамошних оккультистов. Женщина эта ничего не знала ни об отце Александре, ни о моём с ним знакомстве. С достаточным скепсисом относясь к астрологии, я как-то спросил её, может ли она заочно что-то сказать о человеке, дату рождения которого я ей назову… ну, например, 22 января 1935 года.

Сам не знаю почему вдруг назвал день рождения Александра Меня. Хорошо помню: сказал безо всякой аффектации, никакого эмоционального подтекста, по крайней мере сознательно, не вкладывая и даже не глядя на Р., которая находилась в другом углу комнаты и глаз на меня тоже не подняла, а углубилась в свои астрологические таблицы. – «Сейчас попробую посмотреть…»

…Секунда, другая – и вдруг уверенный ответ: «Этот человек имеет огромное значение для России. И для всего мира очень большое значение. Духовная звезда. Гений. Совершенно чистый человек, нравственно безупречный… Трагический финал жизни…»

Последняя фраза после некоторой заминки. Общее потрясение моё услышанным как-то примяло её значение, да и сразу, наверное, как всегда, пошло вытеснение, внутреннее отодвигание темы смерти… Почему, как – далёкая от российских дел и от христианства жительница Софии мгновенно увидела вдруг значение и судьбу человека, даже имя которого ей открыто не было? Неужели только по дате?.. Немыслимо: в этот же самый день родились тысячи прочих… Как-то всё же почувствовала через меня, спросившего? Но в то время я, хотя уже и встречался с отцом Менем, истинной его роли и духовной величины не осознавал. Тем паче не ведал ничего о финале. Особые оккультные способности Р., ясновидение?.. Ничего не могу об этом сказать. Знаю только, что во множестве других случаев она путалась и блуждала в туманно-общих формулировках, ошибалась и изворачивалась, шарлатанила вольно или невольно, как и практически все известные мне её коллеги. Но тут случилось с очевидностью исключение.

Я уверен теперь, что причинный луч, произведший эту экстрасенсорную вспышку, пришёл от самого Александра – от его горней сущности, надпространственной и надвременной.

Сергей Малкин

У моих родителей и старшего брата был духовный отец – протоиерей Николай Степанович Педашенко. Он был за штатом. Проживал в квартире сына на пятом этаже хрущобы. У него было больное сердце, и он не выходил из дома, т. к. самостоятельно подняться пешком на пятый этаж не мог. В конце года мне рассказали, что отец Александр навещал о. Николая и что они взаимно исповедовались друг другу. Весной следующего года протоиерей Николай скончался. Отпевали его в храме Святителя Николая в Кузнецах. На отпевание пришёл отец Александр Мень, но его не пригласили сослужить при отпевании. Он смиренно стоял вместе с мирянами. Это единственный случай, когда я непосредственно (не по телевизору) видел отца Александра.

Андрей Мановцев

Знакомые, которым было известно, что я был в приходе отца Александра Меня, досаждали мне вопросами о его убийстве. Собираясь в гости к таким-то, я уже знал: обязательно спросят. Собираясь к другим, знал: не только спросят, но и станут намекать, клонить в известную сторону: мол, совсем не КГБ это нужно было… А один православный задал вдруг вопрос: правда ли, что отец Александр благословлял принимать буддизм? Я так ошалело на него посмотрел, что этот человек поторопился дать объяснение: мол, один его знакомый буддист ездил к отцу Александру и взял у него благословение… По-моему, это восхитительно: только российский человек станет считать, что является буддистом по благословению православного батюшки. Я ответил: «Знаете, прекрасно всё представляю. Он приехал, отец Александр не прогнал его, а поговорил доброжелательно, вот и всё».

Зоя Масленикова

Терпение у батюшки неимоверное. Как-то он заболел. У него что-то вроде кисты, и она воспалилась. Боль была адская, температура поднялась под сорок градусов, а он служил и ещё поехал в Москву на требы. Всю ночь горел, от боли не мог сомкнуть глаз и, чтобы не терять времени, работал над библиографией к новой книге.

Утром жена вызвала «Скорую помощь», его увезли в загорскую больницу, вскрыли кисту, хотели оставить лечиться, а он ушёл из больницы и один добрался домой. А на следующий день опять служил. Сказал, что не приедет, если только не сможет дойти до двери.

Елена Мень

Как-то отец приехал из Республиканской детской больницы в подавленном состоянии – это было так на него не похоже – и говорит: «У меня умерла там девочка лет шестнадцати, она была так на тебя похожа…» Видимо, он причащал её перед смертью…

Мариам Мень

Родители моей мамы, мои дедушка и бабушка, жили в Грузии, в Тбилиси. Однажды, где-то в конце семидесятых, дядя Алик впервые приехал в этот город и остановился у моих дедушки с бабушкой. На следующее утро дедушка собрался провожать его по незнакомому для него городу. Но дядя Алик сказал: «Вы меня только до площади доведите какой-нибудь, а дальше я сам». Дедушка так и сделал, проводил его до ближайшей площади, и они распрощались до вечера. Вечером дядя Алик вернулся… А надо отметить, что место, где жил мой дедушка, было необычным: с центрального проспекта нужно было свернуть в арку, а дальше шёл длинный-длинный, похожий на итальянский, двор, и в самом конце этого двора был двор моего дедушки. Чтобы попасть туда, надо было пройти этот длинный двор насквозь. И вот, вечером мои дедушка с бабушкой и все соседи видят: возвращается отец Александр, идёт по этому длинному двору, а за ним – это надо было видеть! – валит толпа… Куча народу, какая-то молодёжь, какие-то студенты, ещё какие-то люди, все идут за ним, все громко разговаривают, он общается со всеми одновременно. Привёл их всех и говорит: «Гостей принимаете?» Бабушка сварила всем кофе, все вошли в дом, уселись кто где: на стулья, на диваны и прямо на полу. Бабушка разносила всем кофе, а дядя Алик показывал им слайд-фильм. И они долго ещё общались в тот вечер. Очень удивился тогда мой дедушка: человек только что приехал, впервые в городе, никого не знает, откуда он их всех взял? Где он их всех нашёл?

А на следующее утро новые друзья уже повезли его на своей машине в Ереван, потом куда-то ещё, и отец Александр совсем «ушёл в народ».

Юрий Пастернак

Летом 1981 года я познакомился с художником Владимиром Казьминым. Он был удивительно тонким, мудрым, доброжелательным и гостеприимным человеком. Нас многое объединяло. Прежде всего интерес к духовному деланию. Используемые нами методы и упражнения находились в поле различных традиций – йогической, буддийской, гурджиевской и т. п. Многие в ту пору шли в поисках истины широкими путями. Мы пытались «расширять сознание», но евангельская идея узкого пути в него проникнуть не могла, «расширенное» сознание её, увы, не вмещало. Такими всеядными мы были тогда и оставались таковыми ещё долго, даже несколько лет после моего воцерковления. Отец Александр однажды мне сказал: «За вами из прошлого ещё тянутся “хвосты” и никак не отсохнут, не отвалятся».

Нередко Володя присутствовал на наших встречах с отцом Александром, с которым он познакомился задолго до меня.

В конце лета 1987 года мы с Володей поссорились. Впервые за шесть лет нашей дружбы. Причиной стал несерьёзный разговор. В прессе тогда поднялся шум вокруг СПИДа, и я, шутя, предостерёг Володю, чтобы он был более разборчив в отношениях с прекрасным полом: «А не то я вычеркну тебя из своих списков». Володя обиделся и ушёл. В наших отношениях наступила тяжёлая затяжная пауза.

28 августа я исповедался отцу Александру в том, что неосторожными словами в разговоре мне случается ранить людей. В ответ на это батюшка сказал: «Это могло бы говорить о некой скрытой агрессивности. Нужно понять, откуда она. В этом есть ущербность. Вы полноценный здоровый человек, всё при вас. А что касается Володи, то нужно попросить у него прощения не формально, а показать, что вы его уважаете, цените. Если он действительно вам дорог, то он почувствует это».

Я уже было решил позвонить Володе и попросить у него прощения, но случилось нечто непредвиденное: я получил от него письмо на десяти страницах, в котором он разобрал меня по косточкам, не оставив никакой надежды на возобновление наших отношений. Все его упрёки, обличения и негативные оценки были справедливы. Но, признаюсь, я был удивлён тем, что Володя, человек духовно более опытный, чем я, не сумел сдержать, усмирить свои чувства, простить, наконец, мою глупую тираду, не доводя дела до разрыва, попытаться сохранить нашу дружбу.

Я снова поехал в Новую Деревню и подробно пересказал отцу Александру содержание письма. Отец сказал лишь одну фразу, и, как мне показалось, произнёс её с горечью и досадой: «Зачем он это сделал?!» Впоследствии я узнал, что в этот период времени Володя написал несколько подобных писем своим друзьям, ставя точки над «i» и как бы подытоживая их отношения.

Пришла осень. Начался новый учебный год. Я с головой погрузился в работу. Узнав от общих знакомых, что Володя уехал отдыхать на Кавказ, в Новый Афон, я решил, как только он вернётся, позвонить ему и сделать всё возможное, чтобы реанимировать нашу дружбу. Но этому не суждено было случиться.

27 сентября, в праздник Воздвижения Креста Господня, мне позвонила Наташа, родная сестра Володи, и, рыдая, сообщила, что утром этого дня Володя утонул в море.

Вечером я позвонил отцу Александру и, рассказав ему о случившемся, высказал намерение привезти тело Володи в Москву. Батюшка благословил меня.

Утром 28 сентября мы вылетели в Сухуми. В самолёте я стал разглядывать своих соседей. Посмотрев направо, неожиданно натолкнулся на взгляд отца Александра! Рядом со мной, через проход, сидел пассажир и читал одну из «бельгийских» книг батюшки, и на задней обложке книги была фотография отца Александра. На протяжении всего полёта я мог его видеть. Он летел вместе с нами, словно ободрял и утешал в эти тяжёлые и страшные часы: «Не волнуйтесь, я помню и молюсь о вас».

Прилетев в сухумский аэропорт, мы направились в небольшой городок Гудауту, где утонул Володя. Трудно было представить, что его больше нет. Сияло солнце, пышная субтропическая растительность наступала со всех сторон, бирюзовое море приветливо и спокойно ласкало береговую гальку. Неужели это то же море, что поглотило и унесло вчера жизнь одного из самых прекрасных на свете людей? Эта очевидная нелепость никак не умещалась в моём сознании.

Дальнейшее происходило словно во сне. Мы поехали в Новый Афон, где жил Володя. Какие-то мастерские художников, отдельная маленькая комнатка, где он ютился. Мы что-то спрашивали, люди, знавшие его, отвечали неохотно. Володина знакомая, приехавшая к нему из Москвы, достаточно здравомыслящая и далёкая от всякой мистики, рассказала, что эту страшную ночь она провела в комнате Володи без сна и видела передвигавшийся по стенам блуждающий огонёк, который остановился над иконой Христа Спасителя и светился там до самого рассвета. Она поняла этот знак как продолжение их недавнего разговора о множестве путей и возможностей приблизиться к Богу. И вот теперь Володя как бы указывал ей на Того, Кто является самым верным, самым надёжным Путём, Истиной и Источником подлинной Жизни.

Мы поняли, что случилось с Володей. Он потерял сознание и утонул, вероятно, так и не успев понять, что с ним происходит. Смерть для него была, наверное, лёгкой, почти мгновенной. Последние годы у Володи были сильные головные боли. Врачи поставили ему диагноз: эписиндром (симптоматическая эпилепсия). Как полагали многие знавшие Володю, это было следствием его ночных творческих бдений. Его состояние постепенно ухудшалось: он чаще стал терять сознание, приходя в себя, он долго не мог вспомнить, что с ним случилось.

В аэропорту Внуково нас встретили многочисленные Володины друзья. Мы погрузили гроб в грузовое такси и поехали к Володиному дому.

На другой день мы повезли Володю в Новую Деревню. Отец Александр приехал специально, чтобы его отпеть. Помню, как батюшка встретил нас у ворот церкви и, увидев цинковый гроб, на мгновенье задумался. А потом сказал: «Нет, вскрывать гроб мы не будем. Отпоём его в закрытом гробу».

Похоронили Володю на Щербинском кладбище.

Повинуясь долгу христианина и взятому на себя обету, я несколько раз в день молился о Володе. На сороковой день вижу сон. Изба-клетушка. На печи лежит старуха. Я спрашиваю у неё: «Как там Володя?» – «Какой такой Володя, болящий?» – зашамкала старуха. Со страстным желанием покинуть этот мрачное место я приказал себе: «Вверх! В небо!» Набрав высоту, я летел вдоль каменной стены и круглой башни. Вглядевшись, я рассмотрел внизу, в середине двора, толпу людей. Опустившись ниже, я узнал в одном из них Володю. Он был немного не похож на себя, но я знал, что это он. Мы дружески обнялись и отошли в сторону. Володя был без бороды и выглядел моложе, чем при жизни, но очень измученным, утомлённым и обессиленным. Я плачу и кричу ему сквозь рыдания: «Володя, Володя!» Он, теряя сознание, виснет у меня на руках. Я с трудом поддерживаю его и пытаюсь взлететь вместе с ним повыше, прочь с этого двора, из этого странного места. «Выше, выше, Володя! Я молился всё это время о тебе, мне продолжать молитвы?» Он молчит. Взлететь нам так и не удаётся. Я подтаскиваю его к стене и прислоняю. Он приходит в себя и говорит: «Сейчас уже ничего, сейчас я выплыл, а до этого было трудно».

Эта странная встреча с Володей во сне не выходила из моего сознания и не давала покоя. Спустя три дня я поехал в Новую Деревню. После службы я поведал отцу Александру о моём мистическом сне. Он внимательно слушал, не перебивая. Затем, задумавшись на мгновение, сказал: «Это переживание подлинное. Об этом говорит фраза “я выплыл”». Немного помедлив, он добавил: «Я думаю, что вы оказались в Чистилище. Молитесь о нём и дальше».

23 декабря мы с отцом Александром и Зоей Маслениковой приехали в мастерскую Володи. Там нас ожидали Григорий Померанц и Зинаида Миркина, которые очень дружили с ним. Володина сестра Наташа показывала нам его картины.

В машине, по дороге домой, отец Александр высказал своё мнение о творчестве Володи Казьмина. Он был очень разочарован и сказал, что в этих изображениях космических воронок и энергетических полей мало смысла и всё это свидетельствует о духовном и творческом тупике художника.

Лев Покровский

В июне 1968 года отец Александр пригласил меня с собой на Селигер. Батюшка жил там до дня Петра и Павла, а я уехал раньше. Идея поездки возникла внезапно. По-моему, это была его первая поездка на Селигер. Он давно уже был знаком с о. Алексеем Злобиным, замечательным священником, служившим в деревне под Торжком. Они были с отцом Александром давнишние друзья, ровесники. Уже тогда, по-моему, у о. Алексея было шестеро детей, на Селигере они все были – мал-мала меньше. Злобин был знаком с о. Владимиром Шустой, и у них, видимо, и созрел этот план. Пригласили меня. Я поехал, конечно, с радостью. Пригласили и Мишу Меерсона – он приехал после меня, мы не встретились.

Это был мой единственный опыт совместной жизни с духовенством, и он был мне очень полезен. Я впервые увидел священников вблизи, в быту. Первое дело, которое мы сделали, когда высадились около Ниловой пустыни, в которую тогда попасть было нельзя, – на огромном острове, сплошь заросшем лесом, срубили крест, водрузили его, и отцы его освятили. Потом сделали столовую, как в пионерском лагере: стол, лавочка – всё своими руками. Это был как раз Петровский пост, и мяса не было совсем, но рыба была, и я такой рыбы с тех пор не ел. Угри!.. И купание! А вода в Селигере – на три метра вглубь абсолютно прозрачная!

На Селигере я впервые познакомился с книгой Солженицына «В круге первом». Её привёз туда отец Александр, и мы все её читали.

Очень интересно было присутствовать при их эсхатологических спорах. О. Владимир Шуста любил эсхатологию и любил говорить о ней, причём совершенно расходился в мнениях с отцом Александром. О. Владимир считал, что время для исполнения пророчеств наступает уже сейчас, что шестая печать уже снимается и конец света – не за горами. Отец Александр возражал, что это «никак не следует из Писания, что у христианства всё будущее впереди, что на самом деле две тысячи лет – очень короткий срок для христианства, оно ещё далеко не понято, и все эти пророчества апокалиптические – им ещё лишь предстоит сбыться, осуществление этих пророчеств возможно совсем в других мирах, человечество может расселиться по космосу, и всё будет совершенно по-другому…»

София Рукова

После похорон Елены Семёновны я, зарёванная, сидела у отца Александра в кабинете, а он, потерявший мать, говорил мне: «Я понимаю вас… считайте, что Господь продлил мамину жизнь ради вас… чтобы вы узнали её… Ведь два года назад ей дали только две недели жизни – саркома печени, неоперируемая… две недели… А она прожила ещё два года!

Я причастил её… мы прочитали акафист преподобному Серафиму… вы же знаете, как она любила его… я собирался уходить, и вдруг она попросила меня задержаться… я увидел, что ей стало хуже. Вызвали “Скорую”. Ей откачали воду. Ей стало немного лучше, но очень скоро снова стало хуже… Я держал руку на её голове и молился до последнего её вздоха… читал отходную… она уходила очень спокойно, мирно… я видел это…»

Позднее кто-то из тех, кто вместе с отцом Александром присутствовал при кончине Леночки, сказал мне, что в то время, когда отец молился над ней, она неотрывно смотрела на картину, висевшую напротив её кровати, где был изображён Иисус, идущий по водам.^[86]

Солнечный день. После службы мы с отцом Александром приехали ко мне – исповедать и причастить Д., а кроме того, он хотел ещё раз посмотреть кое-что в моём 90-томном собрании сочинений Л. Толстого. На нём, как всегда после Пасхи, белая ряса. После того как всё сделано, после чая и беседы ему надо спуститься вниз – к моему дому за ним должен подъехать Виктор Васильевич Андреев, его старинный друг и фотограф. Мы собираемся выходить, и отец обращается ко мне: «Как вы думаете, могу я выйти в таком виде?» – он взглядом показывает на рясу. Я уверенно киваю: «Конечно! Тысячелетие-то отметили всей страной…» Он соглашается: «Да… пора уже…» Никогда ещё на Уральской ни один священник не выходил в церковном облачении… Мы выходим из подъезда… О Боже! – взгляды… со всех сторон на нас смотрят… Я тихо, смеясь, говорю: «Отец! У меня чувство, что я словно в басне Крылова – когда слона водили напоказ… а всюду – моськи…» Он смеётся. Но ожидаемой машины нет – В.В. задерживается. И мы подходим к тут же находящемуся пивному бару «Саяны» – здесь вынесен стол с обычными напитками – водой, соками, нехитрыми бутербродами. Рядом стулья и столики. «Ну, возьмём что-нибудь, пока ждём…» — предлагает отец, и мы подходим к столу с напитками, за которым стоит продавец в белом халате – мужчина среднего возраста. Он буквально таращит глаза – от непонятного ему самому страха. Отец выбирает нам по стакану воды или сока, мне ещё какой-то бутерброд и спрашивает: «Сколько я вам должен?» В ответ продавец с расширенными глазами вдруг закатывает рукава, показывая нам руку, на которой волосы буквально стоят дыбом: «Да вы что?! Разве ж я возьму от вас!.. я же – человек!..» – и, не взяв ни копейки, он помогает нам перенести выбранное на столик. Отец благодарно улыбается ему, смеётся, а я блаженствую… Нет, не все у нас – моськи, лающие на слона…

27 октября 1989 года

Накануне была служба в честь Иверской иконы Божией Матери. После службы отец спросил меня, не могла бы я с ним поехать на следующий день, чтобы помочь в получении им загранпаспорта, а затем и визы в итальянском посольстве. Я с радостью согласилась. Но утром нам надо было быть снова в Новой Деревне на отпевании. На всякий случай я взяла с собой фотоаппарат, благодаря чему сделала два снимка, которые потом постоянно фигурировали на следствии, поскольку на них был запечатлён портфель, пропавший в день убийства отца.

После отпевания мы поехали в Москву, на Варшавское шоссе, где тогда находился УВИР для живущих в Московской области. Пока отец сидел в очереди, я успела оплатить пошлину и вручить ему квитанцию как раз вовремя. Он получил паспорт, и мы отправились в итальянское посольство, кажется, на улице Веснина, недалеко от станции метро «Смоленская».

Отстояв очередь, получили анкету для заполнения почти перед самым перерывом. «Она на итальянском! Что делать?» – поначалу растерялся отец. Я рискнула: «Заполним. Что-то же я должна помнить из итальянского, хоть и учила его сто лет назад…» Оказалось, что что-то помнила, так что заполнили анкету и подошли сдавать. И тут – началось! Выясняется, что надо ждать сколько-то дней, а отцу уже в понедельник надо вылетать. А день этот пришёлся на пятницу, в канун Дмитриевской родительской субботы, и вечером отцу предстояло служить всенощную.

Отец пытается на английском объясниться, но принимающий документы сотрудник его не понимает. Тогда я на ломаном итальянском начинаю что-то лепетать про международную конференцию, симпозиум и прочее, что перед сотрудником – священник, важная персона, которого там ждут в понедельник. С трудом достигаем понимания, и сотрудник – весьма важного вида – говорит, что понял, что сделают визу сегодня, но за ней надо прийти после перерыва, т. е. после 16 часов. «Что делать?!» – обращается ко мне отец: в 16:30 он уже должен начать службу. Я предлагаю разделиться: он поедет в храм, а я вернусь в посольство за его паспортом с визой. Договариваемся с этим сотрудником, чтобы паспорт выдали мне – на мой паспорт. Мы прощаемся с отцом; он смеётся: что будет с хором без регента?..

К 16 часам я уже у посольства. Открывают в начале пятого. Волнуюсь и только молюсь. Наконец моя очередь – вручаю уже другому сотруднику свой паспорт и выданную мне бумажку на получение паспорта для Меня А.В. И сразу получаю отказ – «Нон!» Снова начинаю на своей итальянской тарабарщине объяснять ситуацию с получением визы… Не действует! Не выдержав, я требую: «Зовите своего шефа!» Почему-то слово «шеф» сработало: сотрудник уходит куда-то в глубину, и через несколько минут оттуда выходит (о счастье!) тот самый человек, который принимал у нас документы. Он стоит на несколько ступеней выше меня, но – узнаёт. И тут – о, мой звёздный миг! – он величественно простирает руку в мою сторону и властно изрекает, словно возглашая: «Это – Александр Мень!» Я чуть не падаю… Но спустя десять минут получаю паспорт с заветной визой.

Утром мы с отцом обмениваемся впечатлениями. Он радостно смеётся, слушая мой рассказ. «А мы вчера… – он посмеивается, – служили… хор – своё, я старался не слушать… они такое пели… а я – своё…» И мы идём в храм служить литургию.

Ирина Рязанова

Отец Александр ехал в электричке с несколькими женщинами. Подошёл пьяный и начал приставать к женщинам. Батюшка встал и молча пошёл на него, глядя в упор. Тот стушевался и ретировался.

Юрий Сенокосов

Одно из самых ярких впечатлений в моей жизни – встреча Мераба Мамардашвили с отцом Александром Менем. Они не были знакомы и увиделись впервые в Пицунде, на побережье Чёрного моря. Хорошо помню, что произошло это в двадцатых числах сентября 1987 года, когда мы втроём: Мераб, моя жена Лена и я – пришли из поселка Лидзавы, где жили во время отпуска, чтобы купить на рынке в Пицунде хлеб, овощи и сыр. Было часов одиннадцать утра, приятное осеннее солнце, мы запаслись на рынке всем, что нужно, включая две бутылки вина, и остановились у кафе выпить кофе. И в этот момент, обратив на кого-то внимание, Лена громко сказала: «Юра, это, кажется, Алик!»

Действительно, шагах в тридцати от нас стояли двое мужчин, и один из них был отец Александр Мень, с которым меня познакомил ещё в конце 1963 года Женя Барабанов, а второй – Серёжа Рузер, вскоре эмигрировавший в Израиль и ставший преподавателем Еврейского университета в Иерусалиме. Обрадовавшись такой неожиданной встрече, забыв о кофе, мы тут же все решили отправиться в Лидзаву.

Я не видел отца Александра примерно полгода, он слышал от меня неоднократно о том, кто такой Мераб Мамардашвили, а Мерабу я рассказывал об отце Александре. Но чтобы они встретились вот так и потом проговорили до 11 часов вечера, сидя за столом на Рыбозаводской! Совершенно не помню, о чём они говорили. Ни я, ни Лена, ни Серёжа, общаясь между собой, не вслушивались в их мерно текущую беседу. Но видели, насколько увлечённо, не обращая на нас внимания, они говорили. Было очевидно, что на наших глазах происходила тогда символическая встреча выдающегося философа и выдающегося священника, которые, несмотря на совершенно разный жизненный опыт, встретившись впервые, понимали друг друга с полуслова.

Позже, когда в Москву из Тбилиси прилетал Мераб, мы отправлялись к отцу Александру на электричке в посёлок Семхоз, недалеко от Сергиева Посада, где он жил. И там за ужином, который готовил отец Александр, угощая нас не только огурцами, выращенными на собственном огороде, они продолжали общение как давние близкие друзья, обмениваясь репликами по поводу происходивших в стране событий. Философ и богослов не спорили, понимая друг друга, потому что думали об одном и том же: о свободе и человеческом достоинстве.

Увы, 9 сентября 1990 года был убит отец Александр, а 25 ноября того же года в аэропорту «Внуково», возвращаясь на родину в Грузию, умер от инфаркта Мераб.

Андрей Смирнов

Меня вызвали в детский сад, когда первой моей дочери Дуньке было три года. Тётя-воспитательница рассказывала им на «ленинском уроке», что вот какой хороший Ленин, и поэтому вы всем должны быть обязаны, благодарны Ленину. Вот то, что солнышко светит, речка течёт, деревья зелёные, вообще тем, что вас любят, – это всё Ленин! На что трёхлетняя Дунька ничтоже сумняшеся сказала: «Нет, неправда, это всё создал Бог!» Воцарилась тишина, тётя-воспитательница сказала: «Какой дурак тебе это сказал?» На что Дунька сказала: «Не дурак, а мой папа! Он поумнее вас!» Меня, естественно, тут же вызвали туда. А у меня ещё вид был такой, который действовал, конечно, на воспитателей и других идеологических работников, – у меня были патлы до плеч, борода, драные джинсы, ну, такой хиппарь. Значит, пришёл я к этой тётеньке-директрисе детского сада. Она говорит: «Что вы себе позволяете, что вы ребёнку жизнь портите? Что вы начиняете какими-то бреднями голову?» А я был, к сожалению, невыдержанный, очень раздражительный, я начал орать. Я заорал, что я – режиссёр фильма «Белорусский вокзал», я – профессиональный идеологический работник, я лучше вас знаю, как воспитывать моих детей! А вы не суйтесь, ваше дело – следить за тем, чтобы дети… В общем, какие-то грубые слова я ей наговорил. То есть она встала, прикрыла дверь в коридор и сказала: «Да я вас понимаю, но зачем ребёнку жизнь портить?»

После этого я обратился к отцу Александру, говорю: «Ну что делать, ведь всё вокруг, на каждом шагу, ну, двойная жизнь, т. е. приучать детей ко лжи с первого шага?» И он меня поразил, у него лицо стало жёстким в этот момент. Он сказал: «А что такое, по-вашему, у трёхлетнего ребёнка не хватает ума, чтобы понять, что мы живём двойной и фальшивой жизнью? Они прекрасно понимают, что в детском саду говорят одно, дома – другое, по телевизору – одно, на улице или во дворе – другое. Ребёнок должен быть готов к этому. Зачем приучать ко лжи? Говорить надо правду. Только вот болтать не надо, трепать языком! Надо, чтобы они с молодых лет это понимали».

Он очень мне этим помог, его слова стали ключом в моих отношениях с детьми, за что я ему вечно благодарен.

Олег Степурко

Рассказывают, что отец Александр любил в самые наизастойные годы ходить в музеи, скажем, в Третьяковку, в облачении. И объяснял это так: «Чтобы знали, что мы живы».

Андрей Тавров (Суздальцев)

Однажды я видел отца Александра в сдержанном гневе. Это было связано с историей об «инопланетянах». Она довольно-таки комична.

Я жил той весной на даче и что-то сочинял. Ночи были холодные, деревья только начали покрываться листвой, и по ночам в небе мерцали огромные звёзды. Ночью я вышел полюбоваться на звёзды. Я стоял на крыльце и долго смотрел, как они там мерцают. Внезапно одно из светил без всякой подготовки снялось с места и движением обозначило в воздухе фигуру, похожую на скрипичный ключ. Я замер. Я не привык, чтобы звёзды танцевали. Какое-то время я соображал, что бы это такое могло быть. В это время застывшая было звезда продолжила свои манёвры, причём было ощущение, что она напрочь лишена массы, потому что всё происходило без разгона, стремительно. «Тарелочка» то разгоралась, то тускнела, продолжая чертить в воздухе замысловатые фигуры и временами застывая. Потом к ней присоединились ещё две. По мере того как они подходили к третьей с двух сторон, та разгоралась всё больше, а я всё больше жалел, что на даче нет бинокля. Две мерцающие точки приблизились к третьей вплотную, она разгорелась сильным светом, они слились воедино и исчезли. Я почувствовал беспокойство. Я допускал мысль о том, что это инопланетяне, и сбивчивые истории о похищениях закрутились в моей голове. В это время я услышал шорох маленьких ножек по сухой траве в тёмной глубине сада…

Я взял фонарик, ружьё и медленно пошёл к забору, откуда доносились странные звуки. Признаюсь, что я сильно напрягся. Подойдя к забору вплотную и осветив землю, я увидел ёжика. Это были не марсиане. Я сел на корточки и стал с ним общаться, я люблю ежей. Что ж, по крайней мере «топот маленьких ножек» я определил правильно.

Наутро приехала жена. Я встретил её бурно. Стал рассказывать о визите инопланетян. Когда дошёл до «топота маленьких ножек», жена печально вздохнула…

Когда я рассказал свой анекдот отцу Александру, он отреагировал мгновенно: «Ну, зачем же ружьё, – сказал он улыбаясь. – Надо было пойти к ним и сказать – здравствуйте, идите ближе, дорогие! Я очень рад вас видеть!» В ответ я вспомнил, что в своей книжке Серафим (Роуз) объявил НЛО манифестацией сатаны. Отец Александр посерьёзнел: «Откуда этот мусор берётся! Все вдруг начинают читать, как сговорились, Серафима (Роуза). Знаете, это единственный автор, книги которого я бы с удовольствием сжёг. Собрал бы и сжёг. Он пишет о том, что истинно православных людей, которые спасутся, очень мало. А если вдуматься, то настоящие православные – это он и ещё несколько человек. А если уж по строгому рассмотрению, то останется он один. А что, всё остальное человечество – для Бога плесень? Да? Его что, надо просто смахнуть в огонь и забыть?»

Про сжечь книги звучало не очень кровожадно. Время от времени он жёг у себя на участке собственные рукописи, а потом с восторгом сообщал: «Целых два чемодана сегодня сжёг, красота!» Для него это был рабочий момент. Над своими книгами он работал тщательно: «Гоголь семь раз переписывал. Что я, лучше Гоголя? Не меньше семи!» – и улыбка.

Священник Владимир Тимаков

С отцом Александром Менем мы дружили семьями. В молодые годы своего священства я служил в Николо-Кузнецком храме. Там прослужил я двадцать девять лет. Отца Александра я знал ещё по семинарии: в год моего окончания академии будущий отец Александр туда поступил.

Александр Мень был всесторонне эрудированным молодым человеком и охотно делился знаниями с окружающими. Первое высшее образование у него – светское. Его отец был инженером, и любая религия была ему чужда, мать же, будучи еврейкой, преисполнена была беззаветной преданности Христу. В качестве иллюстрации приведу один эпизод.

Служил в то время отец Александр, кажется, в Алабино. В его храм должен был приехать митрополит Крутицкий и Коломенский Николай (Ярушевич). Архиерейское служение – всегда радость. После богослужения обычно устраивается застолье. Закупив для этого продукты (а купить их тогда было непросто), перед службой отец Александр вручил их своей матери, сказав: «Вот продукты, займись-ка приготовлением стола. Времени у тебя достаточно – целое архиерейское богослужение». – «Всё будет исполнено, сынок, – сказала она, – только позволь мне взглянуть на встречу архиерея». – «Что ж, полюбуйся и займись столом». От торжественности встречи, от красоты облачения архиерея Елена, мать отца Александра, просто обомлела и в этом состоянии пребывала всю архиерейскую службу.

Богослужение закончилось, митрополит с отцом Александром обменялись содержательнейшими речами, архиерей благословил всех присутствующих и по приглашению настоятеля направился к праздничному столу. Последней под благословение подошла мать отца Александра. Митрополит благословил её. И она как бы очнулась: «Сынок, – с сокрушением произнесла она, – стола-то я не накрыла…»

Положение, в котором оказался отец Александр, было более чем пикантным. Каждому понятно, что неумышленно была совершена оплошность, а исключительно потому, что Елена вся погрузилась в богослужение и молитву. Естественно, во время богослужения, кроме молитвы, ничего другого для неё не существовало, и о «земном» она вспомнила только тогда, когда митрополит направился к столу. Скрасилось всё тем, что друзья отца Александра быстро и умело распорядились продуктами и в мгновение ока накрыли стол. Благодушие, доброту и широту души проявил и сам митрополит. Вместо взыскания он похвалил Елену, и именно за то, что она отдала предпочтение богослужению, а не застолью.

Свои слова митрополит подкрепил евангельским благовестием: «Марфо, Марфо, печешися и молвиши о мнозем. Мария же благую часть избра…»

Митрополит был умный, благостный, добросердечный и мужественный иерарх (за что и был смещён, а спустя некоторое время и сам Преображенский храм, в котором он служил, был взорван – так власти хотели искоренить память о нём). Такой-то митрополит и свёл казус с застольем к содержательному общению, прошедшему в несказанной радости.

Но вот что заслуживает внимания: совершённую оплошность нельзя расценивать как случайность, ведь ею был выявлен дар умной молитвы. Елена, мать отца Александра, была прихожанкой Николо-Кузнецкого храма. Знал я её не понаслышке и говорю о ней как свидетель: она умела молиться.

Нина Фортунатова

В начале шестидесятых Серёжу, друга моего детства, пригласили на крестины Ванечки Шмелёва, сына академика, лингвиста Дмитрия Николаевича Шмелёва. Ехать было недалеко, на Мещанскую улицу, и Сергей согласился. Крестить должен был молодой священник, друг семьи. Это был отец Александр. На крестинах присутствовал старенький священник, отец Роман. Он был тайным священником, рукоположенным в лагере, куда он попал за веру. Рукоположен епископом, который тоже был осуждён. Жил отец Роман в Коломне и к Шмелёвым приехал в гости на крестины. Отец Роман был прозорливый человек и многое людям говорил наперёд, и хорошее, и плохое. И вот он за тридцать лет предсказал отцу Александру его трагическую гибель. Серёжа был потрясён и плакал навзрыд. На что отец Александр сказал ему: «Не надо плакать. Будь мужчиной. На всё воля Божья».

Сквозь слёзы Серёжа возразил: «Давайте помолимся, чтобы это как можно дольше не случилось, чтобы вам как можно больше успеть сделать добрых и полезных дел». – «И написать много полезных и нужных книг, – добавил батюшка с улыбкой. А потом сказал очень серьёзно: – Всё в руках Божьих».

Узнав такую новость от Серёжи много лет спустя, я проживала её целый год, прежде чем решилась написать. Боже мой! Значит, батюшка жил с этим знанием! Какой урок нам всем! Это и мужество, и невероятное доверие Богу, и горячая любовь к Нему! И никогда даже тени печали не пробегало в его глазах – только огонь.

Сергей Хоружий

В семидесятую годовщину смерти философа Владимира Соловьёва, 31 июля 1970 года, его память была отмечена в коммунистической Москве – разумеется, не публично, а частным, полуподпольным образом. Эти поминки с панихидой по Соловьёву и несколькими небольшими докладами устроены были отцом Александром Менем и группой близких к нему молодых христиан, среди которых привелось быть и автору этих строк. Катакомбными путями память христианского философа и дело его начинали возвращаться в Россию.

Священник Георгий Чистяков

Владыка Никодим[33] был потрясающим защитником отца Александра Меня. Помню, отец Александр рассказывал однажды, как владыка Никодим проводил с ним воспитательную работу по поводу того, что отец Александр печатается за границей, там его книги в Брюсселе издают и т. д. Владыка его вызвал, отец Александр вошёл, он его усадил, после этого расцеловал. Он ему показал на один выключатель, на одну розетку электрическую, на другую, повращал глазами. Полтора часа говорил, не давая отцу Александру вставить ни слова. После этого снова показал на розетки, расцеловал его, обхватил его рукой и вытолкнул за дверь. И на этом аудиенция закончилась, воспитательная работа закончилась.

Виктория Шиловская

В нашей семье произошло неприятное, необъяснимое событие. Наш умный красивый сынок заболел. Только недавно он рисовал картинки из прочитанных ему сказок, а после посещения храма рисовал купола, церкви, людей. Отец Александр говорил, что на литургии дети быстро устают. Поэтому ребёнок может побыть какое-то время в храме, послушать песнопения, молитвы, а когда устанет, можно погулять в церковном дворе. Летом отец Александр советовал нам, молодым мамам, посещать замечательные лекции удивительного детского доктора, нашей прихожанки, маленькой голубоглазой Ады Михайловны Тимофеевой. Лекции были интереснейшими и крайне полезными.

И вот наш сынок заболел непонятной болезнью. Сидит в одиночестве, что-то шепчет, играет с какими-то палочками, на вопросы отвечает не сразу – приходится громко по нескольку раз повторять один и тот же вопрос.

Мы попросили отца Александра посмотреть на Дениса и посоветовать, что нам делать в этой ситуации. Приехал батюшка, шумный, весёлый, взял Дениса за руку и ушёл с ним в комнату, где, по-видимому, молился. Что там происходило? Мы сидели и ждали. Через некоторое время отец вышел к нам, он был очень сосредоточен и серьёзен. Сказал, что «бывают болезни, с которыми надо жить всю жизнь. Будут взлёты, падения, что-то будет получаться, что-то нет, но каждый день надо вставать и начинать всё сначала. Делать с молитвой маленькие шажки».

Мне пришлось оставить любимую работу и полностью заняться ребёнком. Было назначено лечение, но мальчик оставался в прежнем состоянии и улучшений не было. Отец Александр решил, что Дениса должен осмотреть известный московский психиатр, и передал для неё записку с просьбой о помощи. После осмотра нам сказали, что ребёнок страдает аутизмом, находится в тяжёлом состоянии и вряд ли выйдет из «своей скорлупы». Отец Александр меня успокоил и сказал: «Всегда надо надеяться, верить и молиться. К этому обязывает ваше второе, данное в крещении имя – Вера». (Тогда после крещения отец Александр пошутил: «Теперь у вас, как у индейца, два имени: Виктория в миру, а Вера – тайное имя».)

Как-то раз во время службы Денис был особенно неспокойным и агрессивным и, когда я хотела подойти с ним к Чаше, мешал и отталкивал меня. Я стояла в растерянности и не знала, что делать. Отец Александр обратился к пожилым прихожанкам: «Кто из вас постится по понедельникам? Подойдите к этому мальчику и подведите его к Чаше, чтобы он смог причаститься Святых Христовых Таин». Одна неприметная старушка подошла к Денису и подвела его к батюшке. После причастия Денис на какое-то время притих и успокоился.

Выходя из храма, мы столкнулись с высоким пожилым человеком, Владимиром Дмитриевичем Гавриловым, врачом по профессии. Посмотрев на Дениса, он радостно воскликнул: «У вашего сына светлое, одухотворённое лицо, и я верю, что в будущем он станет хорошим человеком, необыкновенной личностью!»

Отец Александр всегда поддерживал нас и однажды рассказал об одной семье, «где ребёнок был очень агрессивным и постоянно всё рушил и ломал. Прошло время, он вырос, выучился и стал известным учёным и выдающейся личностью». Эти слова поддержки, молитвы новодеревенских прихожан очень помогали нашей семье.

Однажды по дороге на новодеревенские пруды мы заехали в храм. Отец Александр радостно нас приветствовал и поинтересовался, как дела у Дениса. Я сказала, что сейчас наш путь будет проходить мимо кладбища, а Денис очень этого боится, и потом его долго надо будет успокаивать. Отец Александр поднял руки над головой Дениса и помолился. Мы молча стояли рядом. Когда мы проезжали мимо кладбища, Денис как будто его не заметил и был спокоен. То же произошло и на обратном пути.

Очень нам помогала прихожанка отца Александра Нелли Ионтельевна Непомнящая, профессиональный психолог, доктор наук. Она много занималась с нашим сыном, придумывала для него спектакли, где среди персонажей был один, похожий на Дениса. И мы проигрывали эти спектакли по нескольку раз.

Помогал нам и журналист Сергей Бычков. Перед тем как пришла пора идти Денису в школу, он пригласил нас в гости и дал на длительный срок большую книгу с красивыми картинками о храбром мышонке в бирюзовых штанишках с пуговицей посередине. Этот мышонок путешествовал со страницы на страницу и учил буквы алфавита. На какое-то время этот мышонок стал близким другом Денису и помогал ему учиться.

Однажды мы возвращались после занятий с психологом. Денис был не в лучшем состоянии, очень возбуждён. Увидев толпу народа в электричке, он помчался по вагонам. Я едва поспевала за ним. В предпоследнем вагоне сидели отец Александр и Карина Черняк и мирно беседовали. Мы с Денисом, никого не видя, мчимся мимо них. В тамбуре дверца не открывалась, Денис подёргал её и решил выскочить в боковую дверь, но она перед его носом захлопнулась, и он медленно возвратился в вагон.

И тут мы видим батюшку и Карину! Отец Александр улыбается нам и говорит: «Я знал, что вы к нам вернётесь». Денис успокоился и сел рядом. Отец Александр показал нам письма духовных детей и сказал, что по дороге домой всегда отвечает на многочисленные письма. Затем он стал говорить о том, что «важно беречь время и в детском возрасте вложить как можно больше знаний в голову ребёнка».

Прошли годы. Наш сын Денис вырос, окончил школу, а потом и институт. Еду я как-то в маршрутке. Рядом сидят толстый, слегка подвыпивший парень и рыжеволосая девушка. Из их разговора я поняла, что встретились одноклассники. Проезжая Новую Деревню, храм, где служил наш любимый батюшка, я услышала, как парень спрашивает у девушки: «А помнишь Дениску Шиловского? Как мы приходили к ним домой почти целым классом, и он показывал нам разных удивительных жуков в энциклопедии! А его мама Вика крутила нам смешные диафильмы! Вот здорово-то было!»

От неожиданности я чуть было не расплакалась! Почувствовала, что для них это было счастливым воспоминанием детства! И я вновь испытала глубокое чувство благодарности отцу Александру и всем, кто помогал нашей семье в тяжёлые периоды жизни.

Георгий Шиловский

Однажды отец Александр приехал на службу, перебирает почту, одно письмо рвёт не читая, верно, знает, откуда оно пришло, и говорит:

–?Знаете, я вчера в зверином логове лекцию читал. В зале все сидели такие нахмуренные, суровые, недружелюбные.

– Где же вы были, отец Александр?

–?В редакции газеты «Правда», на Ленинградском проспекте, 24, недалеко от Белорусского вокзала.

– Какие-нибудь вопросы вам задавали?

–?Нет, не задавали.

– А как же вы не побоялись идти в такое место?

–?Семена надо сеять везде, может, и там взойдут. Вышел сеять – надо сеять и не бояться.

Владимир Юликов

Однажды я приехал вечером, как обычно, домой и поднимаюсь по лестнице. Там, в простеночке, шкаф и коробочка с медикаментами. Стоит отец Александр. Лампочка под потолком. Достаёт таблетку, смотрит, что написано на упаковке, и забрасывает в рот. Потом другую. На третий раз я говорю: «Батюшка!» Он говорит: «Ничего-ничего, организм сам выберет». Потом мы проходим в кухню ужинать, потому что я приехал, – батюшка всегда говорил: «Сначала надо задать корму». Обычно всегда сам, обязательно в движении – но тут он сидел. Потому что суставы так болели. С Наташей (супругой отца Александра. – Ю.П.) обсуждаем: «Вот, суставы у него распухли, да и температура сорок, оказывается, с лишним, он померил». А он говорит: «Жалко, бутадион кончился». Я на всю жизнь запомнил это лекарство. Потому что утром вскочил – у меня рабочий день начинался в 7:30 во «ВНИинструменте». Я рванул с утра пораньше, прилетел на работу, отпросился (потому что по телефону не положено было отпрашиваться). Тут же – в аптеку. Тут же купил – я ж на машине – несусь назад. Мимо Новой Деревни еду. Внутренний голос говорит: поезжай в церковь. А я думаю: а чего ж туда ехать, его ж там нет – сорок температура, это же раннее утро, ну, сколько часов прошло – не может он там быть. Фюить – мимо Новой Деревни. В Семхоз прилетаю. Опять интуиция: я подъезжаю, ещё ворота не открыл, чувствую – дома никого нет. Захожу в калитку, вижу Ангелину Петровну. Она говорит: «Володя! Вы бы ему сказали это! Наташа уехала на работу, он встал, оделся, вышел на крыльцо – не видит, что я с раннего утра в огороде вожусь, – взял грабли и, опираясь на них, дошёл до калитки. Поставил грабли, закрыл калитку и дальше так и пошёл». Я говорю: «Вот это да! А я как дурак сюда лечу сломя голову». Ну, развернулся, сел в машину. Будний день, шоссе пустое, двадцать пять минут у меня заняла езда. Вхожу. Литургия кончилась. Ясно: в храм что идти? В домик! Захожу, батюшка сидит как ни в чём не бывало, с кем-то беседует за столом. И он мне сразу: вы привезли? Я протягиваю этот бутадион ему и говорю: «Но ведь температура!» Он говорит: «Но отец же Стефан болен». А было известно, что отец Стефан уже две недели не служит (они же неделю один, неделю другой – будние дни, воскресенье вместе. А он служил две недели подряд, потому что у отца Стефана ОРЗ. Нельзя служить). Я говорю: «Да, но у него две недели тому назад и ОРЗ (тогда всегда ОРЗ, давали такое заключение)». А он говорит: «Да, но у него же больничный лист». Но тут я уже не выдержал, и все присутствовавшие расхохотались тоже. Он тут же демонстративно принял этот бутадион…

Ирина Языкова

Однажды на встречу нашей группы Андрей Бессмертный принёс какую-то западную газету, где была статья «СССР – самая читающая страна в мире». Там была фотография: в вагоне московского метро сидят люди, кто с книгой, кто с газетой. На первом плане – человек в шляпе. Андрей сказал, подмигивая нам: «Не узнаёте?» Мы пригляделись: «Ба! Да в шляпе – это же наш отец Александр!» Вот вам и самая читающая страна. Конечно, ведь батюшка всегда умудрялся работать – читать, писать – в транспорте.

Татьяна Яковлева

Первое выступление батюшки в ДК Института стали и сплавов было экспериментальным. Кроме отца Александра пригласили философов, также были совершенно идиотские выступления антирелигиозного характера в духе агиток двадцатых годов. Они носили прямо оскорбительный характер для священника, мы все были возмущены, а отец Александр весело смеялся и громко аплодировал артистам.

Однажды отец попросил меня поймать машину до Москвы. Остановился местный водитель. Я спросила, поедет ли он, батюшку надо до Москвы довезти. Водитель сказал: «Это отца Александра? Нет, не повезу. Он святой, со святого деньги не возьмёшь, а задаром я не поеду». И уехал. Это случилось за несколько дней до убийства отца Александра. Я, смеясь, пересказала это батюшке. А он ничего не ответил.