Прозорливость

Знающий людей разумен, а знающий

себя самого прозорлив.

Лао-цзы

Ариадна Ардашникова

На крещении моего младшего внука Александра в 1987 году батюшка говорил, что скоро слово «верующий» уже не будет определять общности. «Нам предстоит тяжёлый путь: идти ко Христу, – он обхватил руками воздушный столб и направил его движением руки вперёд и вверх, – идти по дороге, не сваливаясь с обочин в канавы ни вправо, ни влево». Он пояснил, что не сваливаясь ни во вседозволенность духовных поисков, ни в фанатичную уверенность в правильности только своего опыта веры.

Священник Владимир Архипов

Однажды, стоя в алтаре, отец Александр смотрит на это место (где ныне находится его могила. – Ю.П.), протягивает руку и говорит: «Ну, скоро мы здесь с вами послужим постоянно».

Юрий Беленький

Как-то, в конце восьмидесятых, на мой вопрос о будущем коммунистической власти отец Александр ответил, как всегда, тихим голосом: «У них нет будущего. Они сами, задыхаясь, приподняли эту плиту, но… не удержат, и она их же и прихлопнет».

Наталия Большакова

Жду отца Александра в сторожке. Приходит весёлый, с людьми шутит, оживлён. «Ну, идёмте ко мне, поговорим». Говорим о нашем будущем христианском журнале, возглавлять который отец Александр благословил меня. Обсуждаем наш детский альманах. И вдруг среди всего этого творческого радостного обсуждения он меняется в лице и говорит, глядя мне в прямо глаза: «Вы должны знать, что ваш владыка Леонид скоро умрёт и вам будет очень трудно!» На моё счастливое состояние (именины, причастие, рядом отец Александр – полнота радости, больше не о чем и мечтать!) никак не ложились эти слова и изменившийся голос. Да и почему это владыка Леонид должен вдруг умереть, он ведь ещё совсем не старый?! – пронеслось в моём сознании…

Митрополит Рижский и Латвийский Леонид (Поляков) умер в этот день, 8 сентября 1990 года. Митрополита Леонида и отца Александра отпевали в один и тот же день, 11 сентября 1990 года, в день Усекновения главы Иоанна Предтечи.^[37]

Священник Александр Борисов

Когда Алику было лет пять, как-то проходили они вместе с матерью мимо церкви в Тарасовке – это очень красивая церковь. Вдруг Алик сказал: «Здесь я хотел бы служить священником». И через два десятка лет он действительно стал там служить.

С детства я увлекался биологией. После института работал сначала в НИИ общей генетики, потом в Институте биологии развития. Но меня всё время не оставляло чувство, что всё это как бы только для себя, хотелось сделать что-то более значимое, более важное. Я всегда предполагал, что могу оставить научную деятельность, чтобы послужить Церкви. И вот лет в тридцать я почувствовал, что пора сделать этот шаг. Однако отец Александр стал меня настойчиво удерживать и удерживал года два примерно, и лишь тогда, можно сказать, сдался.

Теперь я понимаю: он действительно хотел от меня решимости, уверенности в выборе именно такого пути. Сам переход оказался, к счастью, вовсе не трудным, хотя в то время это выглядело весьма экстравагантным – уйти из Академии наук в Духовную академию. Но отец Александр дал мне перед разговором с директором института, академиком Астауровым, дельный совет. Он буквально предвидел: «Директор спросит у тебя, были ли подобные прецеденты и что теперь ему говорить вышестоящему начальству. Ты скажи ему три вещи. Первое: ты не бежишь за границу, не подписываешь антиправительственных писем, а идёшь в учреждение, которое легально существует и готовит выпускников для служения в Русской церкви. Второе – в институт ты пришёл к ним в тридцатилетнем возрасте, и они не ответственны за то, что ты уходишь, поскольку не они тебя формировали. И третье – в ответ на то, что ты оказался идеологически невыдержанным – куда, мол, смотрело начальство, беря тебя на работу, скажи: ну что же делать, человек выбрал такую стезю и добровольно уходит, вопрос для института решается сам собой, всё нормально…» Именно так всё и произошло. И эти аргументы помогли тогда моему академическому руководству выпутаться из щекотливого положения. Меня приняли сразу в четвёртый класс семинарии, и через год, когда я её окончил, я был рукоположен диаконом и назначен на служение в одну из московских церквей.

Сергей Бычков

Помню, что сороковой день со дня кончины Елены Александровны Огнёвой отмечали в Новой Деревне – отец Александр служил панихиду, а потом мы вместе пешком пошли на станцию Пушкино. Володя Ерохин, ухаживавший за ней вместе с сестрой Ольгой, скорбел, что до последней минуты не находился рядом с ней. Неожиданно отец Александр сказал: «Не огорчайтесь. Я бы хотел, чтобы в мой смертный час рядом не было никого». Нас настолько удивило его желание, что мы стали расспрашивать его. «Смерть – великая тайна, – ответил он. – Именно поэтому я бы хотел, чтобы никто не мешал при этой встрече».

Марианна Вехова

Я рассказала отцу сон. Как будто я вошла в какую-то незнакомую церковь. Там было пусто и темно. Только в правом приделе горели свечи, худой молоденький священник что-то говорил и пел, он был в чёрной одежде. Перед ним стояло много молодых женщин в чёрном, они теснили друг друга и протягивали священнику какие-то коробки.

– Что тут происходит? – спросила я бабку у свечного ящика.

– Младенцев нерождённых отпевают, – ответила бабка.

– И мне сюда надо прийти, – сказала я, повесив голову. Мне было очень грустно во сне.

Отец внимательно выслушал рассказ и нахмурился. Он ничего не сказал, только посмотрел на меня почему-то с жалостью. Перевёл разговор на другое.

Через некоторое время выяснилось, что я беременна, а ещё через некоторое время мой ребёнок умер.

Когда я выписалась из больницы и пришла к отцу в церковь, он сначала прочёл очищающие молитвы, только потом допустил меня к причастию.

– Как неожиданно всё случилось… – пожаловалась я на исповеди.

–?Я ждал этого, – сказал отец. – Помните тот сон?..

– Значит, всё-таки снам можно верить? – спросила я отца. – А в Премудростях в нескольких местах написано, что снам верить – плохо.

– Сны бывают от Бога, от впечатлений жизни, от бесов. Бывают сны-предостережения, чтобы человек эмоционально подготовился к какому-то удару. Когда сон от Бога – это сразу чувствуется: покой, радость, душевный подъём бывает после пробуждения…

Александр Галич

Где-то в конце шестидесятых годов меня заинтересовала литература философского и религиозного содержания. Я жадно читал всё, что можно было достать, и вот среди самиздатской литературы этого толка мне попалась работа священника отца Александра (называть его фамилию я не буду, знающий догадается, для незнающих фамилия не имеет значения). И когда я читал работы этого отца Александра, мне показалось, что это не просто необыкновенно умный и талантливый человек, это человек, обладающий тем качеством, которое писатель Тынянов называл «качеством присутствия». Я читал, допустим, его рассказ о жизни пророка Исайи и поражался тому, как он пишет об этом. Пишет не как историк, а пишет как свидетель, как соучастник. Он был там, в те времена, в тех городах, в которых проповедовал Исайя. Он слышал его, он шёл рядом с ним по улице. И вот это удивительное «качество присутствия», редкое качество для историка и писателя, и необыкновенно дорогое, оно отличало все работы этого священника, отца Александра.

Тогда я в один прекрасный день решил просто поехать и посмотреть на него… Я простоял службу, прослушал проповедь, а потом вместе со всеми молящимися пошёл целовать крест. И вот тут-то случилось маленькое чудо. Может быть, я тут немножко преувеличиваю, может быть, чуда и не было никакого, но мне в глубине души хочется думать, что всё-таки это было чудом.

Я подошёл, наклонился, поцеловал крест. Отец Александр положил руку мне на плечо и сказал: «Здравствуйте, Александр Аркадьевич. Я ведь вас так давно жду. Как хорошо, что вы приехали». Я повторяю, что, может быть, чуда и не было. Я знаю, что он интересовался моими стихами. Но где-то в глубине души до сегодняшнего дня мне по-прежнему хочется верить в то, что это было немножко чудом.

Екатерина Гениева

Отец Александр ничего из себя не изображал и ни на кого и никак не давил. Естественно, всегда есть соблазн задать духовному отцу вопрос: как быть? В таких случаях он отвечал: «А я не знаю, как быть». Он не мог подсказать, как справляться с мелкими бытовыми проблемами, но прекрасно знал, как быть, когда ты ему задавала вопрос сущностный. Я вот как раз пример тому. Ведь в социальном смысле я – его произведение. Никогда не стремилась чем-то в жизни управлять. Но пришла Перестройка, которая своим мощным потоком понесла меня вместе с другими представителями интеллигенции. Я думала: пошумим, поволнуемся, что-нибудь сделаем, ну а там – я снова вернусь к своим книгам, переводам… Но когда мне нужно было принимать решение, у меня хватило ума посоветоваться с отцом Александром. И я задала ему вопрос, как мне быть с Библиотекой (советуясь, я имела в виду, что вообще-то не собираюсь ею заниматься). Он сказал: «Вы знаете, Катюша, я вас благословляю на это». Я говорю: «А почему я должна ею заниматься? Почему я, а не другой?» Он говорит: «Ну кто-то же должен этим заниматься. Вот этот кто-то и будете вы». Я возражаю: «Минуточку. А когда же я буду писать?» У отца Александра было безупречное чувство юмора. Он так на меня посмотрел и сказал: «А вы что, Лев Толстой?» Ну, я несколько отрезвела и говорю: «Нет, ну я не Лев Толстой, но я вот занимаюсь английской литературой, тем, другим, третьим». И придя в себя, говорю: «Ну а где я возьму время?» – «Вам время пошлётся… Я вам это обещаю». Я пожала плечами. Но теперь, когда его не стало, я очень часто вспоминаю наш разговор. Ведь он, никогда ничего не требуя от собеседника, задавал такой настрой, что, если у тебя уши и глаза хотя бы полуприоткрыты, ты понимала, что, вступив с ним в диалог, ты невольно вступаешь в беседу и… с Высшей силой. Отец Александр помогал установить каждому свой договор с Богом, договор двухсторонний (не только тебе даётся, но и от тебя постоянно требуется).

Андрей Ерёмин

Я думаю сейчас, что он знал о своей близкой участи, знал так же, как в детстве знал о своём будущем священстве, как знал о том, какие книги он напишет. То, что отец Александр чувствовал свою скорую смерть, ясно из одной беседы, состоявшейся в 1988 году в доме у наших общих друзей. Он говорил тогда: «Только подумать, сейчас на носу 2000 год. Так исторически сложилось – двенадцать лет, и всё. Но к тому времени мы все станем значительно старше. Значительно, по существу… (очень длинная пауза, и сразу прервался) ВСЕ!» В той же беседе батюшка мрачно пошутил: «Если мне отрежут руку, я буду ходить с культёй и служить, а если мне отрежут голову, то у меня уже будет меньше шансов служить». И далее, без перехода, с сожалением заметил: «Когда мы умрём, всё-таки мы не будем людьми, что-то тут такое не то – развоплощённые существа. Это ведь не то, что Бог задумал – развоплощённые… Мы чаем воскресения мертвых и жизни будущего века».

Он говорил, как напряжённо надо прожить эту жизнь, предвидя очень трудные годы. Он как бы летел навстречу всем ветрам; проводя параллель, он напоминал, что Господь проповедовал всего три года, остальное время была подготовка. И батюшка открыто проповедовал ровно столько же – с конца 87-го года до середины 90-го. Для него опыт Господа был очень важен; он свидетельствовал, как много можно успеть за короткий срок.^[38]

Наталия Ермакова

Перед самой перестройкой, году в 86-м, две мои подруги Наташа и Софа взялись строить дачи. Время было самое неподходящее: ни гвоздей, ни досок, ничего не достать. Бедные мои подружки преодолевали невероятные трудности с постройкой. Софа приехала как-то к батюшке в предынфарктном состоянии и говорит: «Рабочие пьют, воруют, доски привезли гнилые, что делать?!» – а батюшка ей спокойно отвечает: «Сожгите её!»

– Как сжечь?!

–?Она вам не нужна, что вы мучаетесь?

Софа дачу жечь не стала, но работы приостановила, а уже через пару лет с семьёй уехала в Америку. А Наташа дачу достроила, и даже отец Александр ей подкидывал что-то из стройматериалов. Наташи уже нет в живых, но дом её в Аносино стоит, и летом там живут её внуки.

Григорий Зобин

Батюшка обладал несомненным пророческим даром. Он проявлялся не только в советах духовным детям – сколько раз терпели провал те из них, кто поступал вопреки его советам, – но и в предчувствии событий будущего. Перемены наших дней батюшка тоже предвидел, но то, что они будут куда более трудны и опасны, чем времена рабства, утверждал всегда. Предвидел батюшка и возможность отката. «Лифт скоро закроется, – сказал он однажды. – Надо успеть поставить ботинок между дверьми». Он, наверное, говорил это не только о внешнем, но и о своей жизни, а также – о жизни каждого из нас.

Но несмотря ни на что, отец Александр утверждал, что возвращение к прежнему повальному террору, что был у нас с 1917 по 1956 год, уже невозможно. Помню его слова: «Хрущёв выстрелил – и лавина покатилась. Она может менять направление, может замедлять свой ход, но остановить её уже нельзя».

Лион Измайлов

7 августа 1990 года произошла одна странная история. Ехал я на дачу по Ярославке. Проезжал мимо Новой Деревни около пяти. Думал, может, завернуть к Александру Владимировичу, хотя, в общем-то, уже хотелось домой. Весь день крутился, устал. Но с некоторых пор, когда встаёт вопрос: в церковь или ещё куда, я выбираю церковь. Вот и тут выбрал, заехал. А.В. говорит:

–?Подождите, служба короткая, потом вместе поедем.

После службы к А.В. кто-то подходил, и он освободился не сразу, но где-то в 18:30 мы с ним выехали. Я, как всегда, гнал машину и морочил голову А.В. своими проблемами. А он внимательно в них разбирался. Когда-то, приехав из Израиля и на фоне активизации деятельности общества «Память», побежал я к А.В. и рассказал, что друг мой, умница и в прошлом учитель мой по юмору – Ф. Камов живёт теперь в Иерусалиме, и порвана душевная наша связь. Он весь в своих национальных проблемах, не приемлет моего христианства и даже обвинил в предательстве веры отцов.

А.В. говорит: «Вы бы ему ответили, что Авраам, праотец наш, тоже предал веру отцов». А.В. продолжал: «Все они, уехавшие – отрезанные ломти. Психология их там становится совершенно иной. Происходит слом, и им, конечно, нет дела до нас». А я к нему уже с прямым вопросом: «А мне-то что делать, как быть?» Он говорит: «Творческому человеку, тем более писателю, уезжать нельзя». – «Ну а если здесь убивать начнут?» – «У нас здесь своя задача, – отвечал он, – и нам надо её выполнять. А там – вся надежда на Господа».

И вот мы едем по Ярославке со скоростью 100 километров. А.В. говорит, надо снизить скорость, потому что скоро будет ГАИ. Я снижаю до 90, и вдруг с машиной начинает твориться что-то странное: куда-то её потянуло влево на встречную полосу. Я вцепился в руль и от страха и растерянности не нажал на тормоз. И, слава Богу, как-то сама собой стала гаснуть скорость. Какой-то стук послышался. Ехали мы в левом ряду. Кое-как притормаживая, я вывел машину вправо. Остановились, выходим, а одного колеса, заднего левого, нет. Отлетело. Проезжал мимо какой-то человек, остановился, говорит: «Вон там ваше колесо, за дорогой, в лесу». У меня руки дрожат, ноги дрожат, побежал колесо разыскивать. Притащил, рассказываю, как решил к А.В. сегодня заехать. А он говорит: «А представляете, если бы это в Москве было, где такое движение!» И я представляю, что бы было, если бы я в Новую Деревню не заехал. Мчался бы на этом участке со скоростью 110–120 километров, и вынесло бы на встречную как пить дать. Слава Богу, что оба живы остались! А было это за месяц до девятого сентября.

Мы приехали в Семхоз. Отмыл я грязные руки, попили мы чайку. Порадовались, что всё так в конечном счёте удачно закончилось. В колпаке колеса три болта болтались, а один, четвёртый, видно, срезан был. Наверное, предыдущей ночью пытались колесо снять, да секретка на одном болте помешала. А может, сами от вибрации отвинтились, что, правда, маловероятно. В общем, живы остались.

Владимир Илюшенко

Отец мгновенно проникал в любую ситуацию, в суть любого человека. А ещё – он знал, когда тот или иной человек умрёт. Я убеждался в этом не раз. При мне знакомый рассказывал ему, что один его приятель, человек неверующий, имел видение: шествие на Голгофу. Оно было подробным и невероятно явственным, до натурализма: он видел, как шла толпа, как ржали кони, видел стражников, чувствовал запах пота, чувствовал азарт, охвативший толпу, видел Христа… Было полное ощущение, что он там присутствовал. Отец сказал: «Он скоро умрёт». Так и случилось.

Мы говорили с ним о смерти Сахарова. Он заметил: «Я знал, что так будет. Я видел его лицо, когда он выступал на Съезде. Всё было ясно». Сахаров выступал на Съезде народных депутатов совсем незадолго до этого, но никто тогда не думал о его смерти, включая его жену.

За четыре года до гибели отец Александр ответил, что делать, если его не станет (угроза над отцом Александром висела постоянно): «В вас раскроется множество талантов, вы даже не представляете, сколько в вас заложено. Но главное, чему надо посвятить жизнь, – это созидание Православия с человеческим лицом, а не с оловянными буркалами фанатика».

Илья Корб

Есть встречи, которые запоминаются на всю жизнь. Как-то после службы в одном из деревенских домов собралась небольшая группа прихожан поздравить отца Александра с днём рождения. За столом одна женщина спросила его: «Я вас просила причастить мою маму перед смертью, вы сказали, что придёте, и не пришли. Почему?» Отец Александр ответил: «Но она же не умерла». Тогда другая женщина сказала, что и с её мамой была такая же история. Я сидел рядом с отцом Александром (тем, кто приезжал издалека, отец Александр старался уделить больше внимания) и тоже был удивлён. «Как же так: вас приглашают причастить перед смертью, а вы не приходите?»

Был ответ: «У нас, священников, есть особое чувство, и если мы чувствуем, что последний час человека ещё не пришёл, то зачем его причащать перед смертью? Он не умрёт, несмотря ни на какие заключения врачей. Вот и эти женщины – они ведь живы».

Владимир Леви

Однажды утром он мне рассказал, что в сновидении только что прочитал одну из пока не написанных статей своего Библиологического словаря. В виде свежеправленной вёрстки ему её вручил не кто-нибудь, а гениальный мыслитель Владимир Соловьёв, чей портрет заглядывал в его рукописи с левой стороны стола…

Священник Филипп Парфёнов

По воспоминаниям Марины Журинской, хорошо знавшей отца Александра, как-то среди её друзей, близких к отцу, зашёл в его присутствии спор о политике, весьма эмоциональный. Отец Александр молчал и лишь однажды заметил: «Пока происходит борьба капитализма с социализмом, мир оказался во власти террористов, – неужели никто не видит, что это главнее?» И произнесено это было лет за двадцать до 11 сентября 2001 года или до Беслана, – захваты заложников или отдельные угоны самолётов тогда только-только начинались.^[39]

Священник Вячеслав Перевезенцев

Я был прихожанином отца Александра Меня в Сретенском храме Новой Деревни. Я примерно понимаю, как был устроен приход у отца Александра, хотя это было совершенно особое время, ещё советское. Естественно, я отталкивался от этого опыта, когда сам стал священником. В его последний год я очень тесно общался с отцом Александром. Я уже учился в семинарии, регулярно ездил к нему в Семхоз, мы разговаривали, пили чай. Были разговоры и про будущее, и о том, как и где служить. В частности, говорили, что, хотя я москвич, надо постараться попасть служить не в Москву. Отец Александр говорил: «В Москве сейчас начнётся нечеловеческий ужас. Люди повалят в Церковь, и будет очень трудно, а может, даже невозможно делать то, что нужно, а нужно строить общину». Для этого нужно было попасть в Подмосковье, в какой-нибудь деревенский храм. Храм наверняка нужно будет восстанавливать, но в Москве та же история. Зато будут люди, которых Господь приведёт, и с ними можно будет что-то делать. По крайней мере, так мы разговаривали с отцом Александром.

Я очень хорошо помню: когда владыка Ювеналий мне сказал: «Черноголовка» – я не знал такого города. Я слышал это название единственный раз, когда отец Александр ездил в Черноголовку с лекциями. Я помню, как мы с ним после службы стояли, разговаривали, а его ждала машина. Я говорю: «Батюшка, куда сейчас?» Он был очень уставший: ездил в кучу мест с лекциями и выступлениями, а ещё требы – в общем, это было безумное время. Он так грустно сказал: «Ах, Черноголовка…», что мне сразу стало жалко его. Я спросил: «Что это такое?» Он ответил: «Какой-то закрытый городок». Слова «закрытый городок» повергли меня в уныние, потому что мне сразу представилась картина: колючая проволока, забор, батюшка усталый, и там его мучают.

Но с митрополитом Ювеналием я эти воспоминания обсуждать не мог. За несколько дней до этого Церкви передали храм в селе Макарово, нужен был священник. В Черноголовке другого храма не было, это же советский город – академический центр, ему всего пятьдесят лет. Храм в деревне Макарово – как отец Александр меня благословлял. Всё сходится. Мы живём в городе, а храм в деревне.

Ксения Покровская

С отцом Александром я познакомилась весной 1966 года. Я услышала о нём от Жени Барабанова и два месяца ездила в Тарасовку, присматривалась к нему, и весной 1966 года наконец мы познакомились. А в 1967 году мы уже там сняли дачу, точнее, в деревне Мурашки. На Богоявление 1968 года там крестился Серёжа Хоружий. В начале семидесятых мы снимали дачу в Новой Деревне, а в 1976-м уже сняли дачу в Семхозе. Такое тесное соседство продолжалось до 1980 года.

В 1968 году отец предложил мне заняться иконописанием. Это была его идея, его инициатива, он дал мне краски, коробочку с флакончиками, которыми пользовался сам, когда писал иконы. «Даже если только через пятнадцать лет ты напишешь хорошую икону, – говорил он, – считай, что всё удачно». В Семхозе висело несколько его иконочек: Иоанн Предтеча и другие. Его учила писать Марья Николаевна Соколова, которая знала его ещё с тех пор, когда они в Семхозе жили во время войны с Еленой Семёновной. И как раз в тот день, когда он благословил меня писать иконы, к нему в Тарасовку приехал Солженицын. Он стоял на службе, и после службы отец мне говорит: «А это знаешь кто? Солженицын!»

Моя мама умерла 8 июля 1978 года в Семхозе. Они с отцом Александром были знакомы уже больше десяти лет, и брат мой у него крестился – в 67-м году. Мама по натуре, по воспитанию была глубоко религиозным человеком, но потом у неё это всё перешло в чисто религиозное оправдание большевизма – она была беспартийная большевичка с соответствующими лозунгами: лес рубят – щепки летят… Потом, когда погиб мой брат Пётр, когда стало ясно, что его наркомания добром не кончится, она стала пытаться обращаться к Богу. А потом, в 77-м году, летом у неё был тяжёлый инсульт, её парализовало, и она здесь лежала, и мы ожидали, что она вот-вот умрёт. Я решила, что конец близок и попросила отца приехать и её пособоровать и причастить. Когда она попала в больницу, я приехала из Семхоза, пришла к ней в палату, и первое, что она мне сказала: «Ты с отцом Александром? Привези, привези мне отца Александра». И он к ней через пару дней съездил. Тогда она первый раз причастилась – в больнице. После этого мы её забрали домой, она потеряла сознание. И после того, как она месяц лежала без сознания, без еды, без воды, на глазах высыхала, я приехала к отцу и говорю: «Ты знаешь, вроде мама умирает. Приезжай, причасти, пособоруй». Он приехал, к ней подошёл, подержал ладони над её головой, повернулся и мне сказал: «Ты знаешь, она не умирает! Ей, конечно, очень плохо, но она не умирает. Я не знаю, что будет дальше, но вот сейчас она не умирает». Он даже не стал её соборовать и уехал.

Прошло ещё дней десять, мама всё в таком же состоянии: не ест, не пьет. И я думала, что уж теперь-то она наверно умирает. А в это время я делала работу для отца Владимира Рожкова, он на Рижской служил, и я как-то раз ему говорю: «Я завтра не могу, я завтра еду за отцом Александром, чтобы он маму пособоровал». А он: «Что тебе ехать за отцом Александром! Я сейчас поеду и пособорую». И я пришла в некоторый ужас, потому что к отцу Владимиру мы относились, мягко говоря, скептически. Но он очень как-то энергично собрался, вскочил в машину, и мы поехали. И он её соборовал. А к вечеру мама вдруг открывает совершенно ясные глаза, будто просыпается, и говорит: «Я что-то проголодалась». Это был для меня совершенный гром среди ясного неба. Так что я посрамилась, считая, что таинство зависит от священника, что лучше «хороший батюшка».

Мама стала духовно оживать. Паралич, конечно, не прошёл. И мы радовались, что она выкарабкивается. И вдруг в декабре, когда она уже подавала какие-то определённые надежды на выздоровление, погибает мой брат, мы ей об этом сообщаем. И после этого она прожила ещё полгода.

Мы взяли её летом на дачу в Семхоз, там у неё снова был инсульт, и отец приходил её причащать. Однажды пришёл, посмотрел, тоже вот так же подержал руку. «Да, – говорит, – теперь она действительно умирает. И, ты знаешь, она сейчас в очень хорошем духовном состоянии. Я тебя умоляю: выкинь ты все эти шприцы, оставь её в покое и дай ей умереть спокойно». Он её причастил, и через неделю она умерла.

Мой брат изжил свою жизнь, у него была последняя надежда – на выезд. Ему отказали. Он был наркоманом, все его друзья-наркоманы, уехавшие, как-то адаптировались и все живы; все оставшиеся погибли. И я как-то воскликнула: «Ну почему она не умерла осенью, а как-то ей Господь дал пережить эти жуткие полгода, смерть сына!» «Ничего ты не понимаешь, – сказал отец, – она ведь за эти полгода молиться научилась. Для неё эти полгода важнее, чем вся прожитая жизнь. Она только и прожила, что вот эти полгода. Господь дал по благодати – чудом она осталась жива – надо ей было пережить эту смерть сына».

Отец Александр был категорически против моего отъезда. Кошмар! Я еду против его благословения. За полгода до его гибели, зимой, он мне сказал: «Ну, пусть Лёва едет, а ты оставайся». Я даже возмутилась: «Ну что ты говоришь, ерунду какую-то. Как это – Лёва поедет, а я останусь. Бред какой-то». – «Нет, – говорит он, – тебе настолько там нечего делать и настолько тебе там будет плохо…»

А весной я опять с этой темой приехала, спрашиваю, ну что делать? Он сел за стол, обхватил голову руками, помолчал и говорит: «Ну не вижу я тебя там, понимаешь? Я тебя там не вижу». Но были случаи, когда он людей отпускал, жалея. Для меня, несмотря на занятость и востребованность, почти пустые пространство и время, ушедшие в никуда двадцать лет, но мои дети об отъезде не жалеют.

Владимир Сидоров

Однажды, перебирая бумаги, я нашёл сложенный пополам листок. Развернув его, я обнаружил строки, написанные рукой отца Александра Меня: «Дорогой Володя!..» Эти слова напомнили мне один случай.

Был летний воскресный день. Народу в Новой Деревне было много. Я по обыкновению часто забегал в церковный домик. У плиты стояла Мария Витальевна и готовила отцу Александру обед. Из своего кабинета вышел отец Александр и спросил: «Володя, можешь сделать мне в кабинет полку для часов? И чтобы внизу был крючочек – вешать подрясник?» — «Хорошо, отец, сделаю», – ответил я. Тогда он протянул мне эту самую бумагу с эскизом и размерами полки и добавил: «Я заплачу». Мне было неудобно, и я сказал: «Но я могу и так сделать, мне было бы приятно выполнить ваш заказ». Батюшка ответил: «Трудящийся достоин пропитания».

Было это в 1979 году, перед московской Олимпиадой. Я работал тогда в Новоспасском монастыре. Я попросил коллег, и мне прогнали доски через станок, нанесли рисунок, который придумал я сам, согласно эскизу и размерам. Мне хотелось сделать для отца что-то особенное, красивое. И эта полка до сих пор висит в его доме в Семхозе, её можно увидеть в кабинете, возле выключателя.

Я долго делал эту полку, может быть, месяц или два, и помню, что кто-то ехал на машине в Семхоз, возможно, Серёжа Бессарабский. Я принёс эту полку, и отец Александр положил её в багажник машины, чтобы отвезти в Семхоз, и протянул мне деньги. Я говорю ему: «Батюшка, мне неудобно брать у вас деньги, примите это как подарок от меня, от моей семьи…» Но на это он чётко и категорично ответил: «Нет, возьми, деньги тебе потребуются». А мы в это время снимали дачу и задолжали хозяину, по-моему, рублей пятьдесят. И мы с женой Аллой оказались в безвыходном положении и думали-гадали, где бы достать эти деньги. И вдруг отец Александр протягивает мне именно эту сумму, одной бумажкой, не больше и не меньше.

Это было в восьмидесятых годах. Стоял летний солнечный день. Я остался после службы и ждал отца Александра в церковном дворе с фотоаппаратом «Зенит», чтобы его сфотографировать. Батюшка вышел из домика на крыльцо. Во дворе никого не было. Я стоял возле ворот. Он вышел радостный и, увидев меня, горе-фотографа, улыбнулся. Я подбежал и попросил его задержаться: «Батюшка, подождите секундочку, я хочу вас снять!» Он смотрит на меня и говорит: «Но ведь ничего не получится». – Батюшка, но почему? – «Да я плёнку засвечу!»

И когда я стал обрабатывать и проявлять плёнку в своей домашней лаборатории, то к своему ужасу обнаружил, что этот кадр был засвечен. От фигуры отца Александра остался лишь слабый контур.

Алла Сидорова

Крещённая в младенчестве, по обычаю, как это водилось в простых рабочих семьях, я ничего не знала о той роли, какую играет Церковь в жизни верующего человека. И вот началось моё воцерковление. Вы, отец Александр, стали моим духовным отцом и были им на протяжении восемнадцати лет. Сколько же во мне было удивления, непонимания, радости, слёз, возмущения за все эти годы! Хотелось уйти от Вас и найти духовника, который мне говорил бы, что надо делать в том или ином случае, ведь так было бы легче и удобнее жить, а не стоять перед выбором и делать этот выбор самой, как этого ожидали от меня Вы. И каждый раз я вновь возвращалась к Вам: сердце говорило мне, что Вы правы, нравилось ли мне это или нет.

За все эти годы только в одном случае Вы дали твёрдый ответ на мой вопрос, и ответ этот был не тем, который я ожидала. Речь шла о выборе профессии, и Вы посоветовали мне идти в медицину, а мне так хотелось учиться пению! «Петь ты сможешь всегда, а владея медицинскими знаниями, ты поможешь многим», – сказал батюшка. Я стала врачом, и сейчас, оглядываясь назад, могу сказать, что очень этому рада.

Священник Романо Скальфи

Хорошо помню отца Александра Меня. Он, конечно, святой человек. Он несколько раз бывал у нас в Италии. Во времена Горбачева мы встретились с ним в Москве, и он сказал, что через два-три года коммунизма больше не будет. Я ещё тогда подумал: «Это слишком!» Но так и случилось. Он – настоящий пророк и настоящий миссионер.

В последний раз он был у нас за месяц до смерти. И когда мы провожали его, он сказал: «Мы больше не увидимся». «Как же так?», – говорю. «Я чувствую, что Господь меня зовёт».

Михаил Смола

Едем с отцом Александром на машине. Проезжаем здание РГГУ (бывшая партийная школа). Батюшка говорит: «Вот где я хотел бы прочитать лекцию!» Вскоре его желание осуществилось.

Олег Степурко

После развода я не хотел жениться во второй раз. Отец Александр не мог со мной согласиться. Тогда я пошутил: «Если есть невеста – женюсь». Мимо окна как раз проходила невысокая белокурая девушка. Отец показал на неё с улыбкой: «Да, есть одна девушка – вот с такими волосами». Случилось так, что его протеже действительно стала моей женой.

Помню, как-то раз я стал сетовать отцу Александру на нашу страну: мол, империя зла и т. д. И вдруг к моему неописуемому удивлению отец Александр сказал: «А знаешь, ты не думай, что мы такие кривые, косые и горбатые. Нет. Западу ещё предстоит пройти по пути искушений, которым прошла наша страна».

Нина Фортунатова

В 1976 году у моей сестры Верочки родился сын Дмитрий. Митя! Наконец-то, в честь деда Мити, на радость нашей маме. И надо же такому случиться, что ещё в роддоме он смертельно заболел. Сепсис. Боже мой! Что только не передумали мы, стоя у дверей больницы, где каждый день вывешивали на стекло списки умерших детей… Отец Александр молился день и ночь и нам с Верой тоже велел молиться день и ночь. Потом прислал Вере и мне письмо, где объяснял, что «эта болезнь не к смерти, а к укреплению нашей веры, для того чтобы мы очень полюбили этого мальчика».

Митюша поправился, один из немногих. Батюшка служил благодарственный молебен. Митю привезли домой. Была зима, и мы боялись везти его в храм крестить, боялись застудить. Пригласили срочно друга нашей семьи и друга отца Александра – отца Владимира Бороздинова. Он крестил Митю у нас дома в конце февраля 1976 года. Я была крёстной, а крёстным отцом был врач Анатолий Иванович Берестов (теперь известный врач-священник, иеромонах Анатолий).

А отец Александр с тех пор Митю иначе, чем «мой Митя», уже не называл.

Регина Чертова

Это было в 1987 году. Дети были маленькими, семья снимала жильё в течение нескольких лет где-нибудь недалеко от Новой Деревни, но поскольку одни хозяева сами жили в доме летом, а сдавали на зиму, а другие – наоборот, то приходилось бесконечно кочевать по разным домам, по разным местам. Очень остро встал вопрос о приобретении собственного жилья. В Новой Деревне в это время продавалась часть дома, и в один из дней, когда отец Александр был где-то поблизости, мы его попросили взглянуть на продаваемый дом и высказать своё мнение. Отец Александр сказал, что этот дом, конечно, не идеальный вариант, но вообще надо как можно быстрее расходовать деньги на приобретение собственного жилья, потому что скоро «мы будем вместо обоев обклеивать стены денежными купюрами». Удивительно, но ещё в 1987 году он предвидел наступление событий, произошедших в стране в начале девяностых.

Владимир Шишкарёв

Самая последняя моя встреча с отцом Александром была 8 сентября 1990 года, я у него исповедовался. Я к нему подошёл на левый клирос. Он взял меня за плечи: «У тебя кто-то есть?» А я этим летом был в Польше. Когда мы брали благословение на эту поездку, батюшка мне сказал: «Жаль, жаль, многие только зря время потеряют». Я этих слов не понял. Ну, он благословил меня – я поехал. Там я встретил польскую девушку Кащу, очень увлёкся ею, дал ей понять, что она мне нравится. Я ответил отцу, что у меня есть девушка в Польше. Он сказал, что жить мне надо в России, а она вряд ли на это согласится. Я даже обиделся на батюшку. Я с такой обидой вышел от него после исповеди, а на другой день, 9 сентября, его убили. У меня, конечно, вся «моя Польша» из головы выскочила. На сороковой день после его смерти я получаю письмо от Кащи с приглашением приехать к ней. Я подумал, что, наверное, батюшка нас всё же благословил, если приглашение пришло на сороковой день.

Много раз ездил я в Польшу, и в конце концов Каща дала согласие на бракосочетание. Я пригласил её в Москву. Она прожила здесь три недели и чуть с ума не сошла. У неё ещё бабушка умерла в это время, и я билеты не мог достать нигде, вломился в польское посольство и прямо там взял для неё билеты. Она уехала, похоронила бабушку и сказала, что в Россию больше ни ногой. «Если хочешь жить со мной – приезжай в Польшу». Я приехал в Польшу. Через месяц я убежал оттуда с помощью владыки Авеля. Он мне сказал, что три раза в неделю читает лекции в Бресте и перевезёт меня через границу: «Приноси свои вещи тихонечко». Я Каще ничего не сказал. Она пришла утром, когда я молился. Она на меня посмотрела, как моя совесть, вышедшая из меня, и ушла. Так я сбежал из Польши. Потом мы с Кащей помирились и остались друзьями. Вот так, в общем, отец Александр точно начертал мою жизнь на ближайшие два-три года. Если бы я его тогда послушался…

Я говорил отцу Александру: «Ну что же, отец, ну как же? Я на баяне играю, ну что это за инструмент? Я посвятил жизнь этой ерунде, а не игре на рояле, дирижированию». «Да что вы, Володя! Баян, аккордеон, вы представляете себе, это же подобие человека, это же дыхание. Там дыхание есть. Этот инструмент никогда не выйдет из моды, им всегда будут пользоваться». Помню, я был так утешен и, после этого через некоторое время, в подражание Володе Ерохину, начал писать песни. И ещё спустя некоторое время начал играть на том же самом баяне детям в Республиканской клинической больнице и проиграл на нём многие годы, ходил по отделениям, и мне очень этот баян пригодился.

Владимир Шнейдер

Хорошо помню одну встречу с отцом Александром зимним вечером 1983 года в одной из квартир в Санкт-Петербурге (тогда ещё Ленинграде). Отец сидит в мягком кресле, в его руках чашка с горячим чаем. Его вид источает уют и умиротворение, и он говорит: «…Для меня, как биолога, здесь всё предельно ясно. Я сам занимался этим в Сибири, когда учился на биофаке. Это чистая наука. Из каждых десяти особей пушных зверьков, имеющих ценный мех, только пять передают потомству стопроцентно здоровые гены и тем самым – лучшую шкурку, с остальными пятью – сложнее. И тут можно управлять. Целенаправленный отбор самых лучших приводит в результате длительной работы к тому, что почти 100 процентов особей передают потомству хорошую шкурку. Обычно на это уходит три-четыре поколения особей. А теперь подумайте, что может случиться, если эксперимент проводить прямо наоборот, т. е. целенаправленно, десятилетиями работать над ухудшением породы. Можно добиться обратного результата: почти стопроцентной передачи испорченной шкурки. Такой эксперимент противоестественен, и выходить из него очень трудно. Понадобится втрое больше времени, чтобы вернуться сначала к норме (пять из десяти – здоровые), а уж потом думать об улучшении. Так вот, этот обратный эксперимент, только на людях, был проделан в нашей стране. Понадобятся многие и многие десятилетия просто нормальной жизни, прежде чем люди вернутся к естественной норме; о каком-либо улучшении «человеческого материала» просто не может быть и речи… Но есть во всём этом и иной план – уровень откровения, уровень чуда, когда Сам Бог вмешивается, и процесс качественно ускоряется. Так уже не раз бывало в истории. Я глубоко уверен, что нашу страну в той ситуации, в которой она сейчас находится, может спасти только чудо…»

Владимир Юликов

Говорят, что у отца Александра был пророческий дар. Я не обсуждал с ним какие-то эсхатологические проблемы, но по поводу его пророческого дара я расскажу историю. Возвращаюсь из Польши. 88-й год. Я первый раз поехал за границу. А буквально через два месяца меня в командировку послали по линии СЭВа туда же, в Варшаву. Во время первой поездки едем по Варшаве мимо памятника Дзержинскому, и я спрашиваю: «А что, это…» Мне говорят, что да, это Дзержинский. Я говорю: «Как? И у вас это стоит?» Мой спутник отвечает: «Ничего, скоро его тут не будет». И я ещё посмеялся – ну как это не будет, не так просто снести памятник.

А через два месяца еду с этим же монахом – и уже нет этого памятника. Я и говорю: «Как, правда – нет!» Для меня это был гром среди ясного неба. Возвращаюсь, батюшке рассказываю: «Представляете, вот какие поляки молодцы, как у них дело быстро движется. А наш тут ещё и десять лет простоит. Ну как всё-таки прочно сколочено это государство!» Отец Александр возразил: «Да что вы, Володя. Да только тронь, и всё развалится. Всё уже сгнило изнутри давно». Шёл 88-й год, осень. В 91-м – путч. И – смело?, и не вернулось. Казалось, что это возможно, что ещё вернётся – сейчас уже ясно, что уж Советским Союзом не пахнет. Правда, пахнет кое-чем похуже.

В 1991 году к Ченстоховской иконе было паломничество. Я вернулся в Москву и увидел по телевизору снос памятника Дзержинскому, и не мог поверить своим глазам. Поехал, вижу – действительно, стоит один постамент, а самой фигуры нет. Потрясающе. Пророчество осуществилось. Как отец Александр сказал: «только тронь, развалится», – и повалился в первую очередь памятник Дзержинскому.

Ирина Языкова

В какой-то момент отец Александр определил направление всей моей жизни. Я заканчивала университет, и у меня закралось сомнение: то ли я делаю. Моё поколение называют «поколением дворников и сторожей» – очень часто люди уходили со своих интеллигентных работ, и я засомневалась, что же мне сидеть в музее, если у меня христианское призвание. Отец Александр сказал: «Ни в коем случае! У вас такая хорошая профессия, вы же ей можете служить Богу, можете служить Церкви». Хорошо сказать в начале восьмидесятых годов: «Вы будете служить Церкви». Тогда это было невероятно, как если бы мне сказали, что я полечу на Марс! Но я послушала батюшку, и за это время у меня действительно наработался целый цикл лекций. И вдруг через несколько месяцев после его гибели мне звонит человек, занимающийся православным университетом, основанным отцом Александром, и предлагает читать там лекции.

Евгений Ямбург

Незадолго до гибели отец Александр сказал мне: «Теперь начинается самое трудное. Выходя из катакомбного существования на площади, мы такого петуха дадим, так поведём себя, что впору будет обратно прятаться».