Для всех сделаться всем
Великие люди способны на великую доброту.
Мигель де Сервантес
Священник Михаил Аксёнов-Меерсон
Отец Александр, подобно апостолу Павлу, стал «всем для всех, чтобы спасти некоторых» (1 Кор. 9:22) и поворачивался к собеседнику той стороной, которая того интересовала, точнее, которую он мог воспринять. Пока меня самого не заняла еврейская проблематика, отец Александр о ней не упоминал. Его уникальная отзывчивость многих вводила в заблуждение: церковных диссидентов, которые ожидали, что он пойдёт с ними обличать иерархию; правозащитников, тянувшихся к нему со своими петициями; самиздатчиков, вроде меня, пытавшихся втянуть его в самиздатскую полемику; сионистки настроенных христиан, которые надеялись, что он возглавит иудео-христианскую общину в Израиле, и т. д. Всех благодушно поддерживая (оказалось, что одно время Солженицын хранил у него в саду вариант своей рукописи «Архипелаг ГУЛАГ», которую отец Александр, шутя, называл «Сардинницей»), он оставался непоколебимым в своём собственном служении, и сдвинуть его было невозможно.
Сергей Бычков
В 1966 году отец Александр познакомился с Асей Дуровой – русской эмигранткой, работавшей в посольстве Франции в СССР, через которую рукописи отца попадали на Запад. Возрождение «Вестника русского студенческого христианского движения» было делом двух конгениально мыслящих людей – отца Александра в СССР и Никиты Алексеевича Струве во Франции. Об этом позже, в расширенном издании книги «Бодался телёнок с дубом» будет вспоминать Александр Солженицын, который активно подключился к делу возрождения парижского «Вестника». Благодаря Асе Дуровой и Степану Татищеву журнал нелегально попадал в Москву, пробуждая и побуждая к делу религиозного просвещения и противостояния коммунизму. Духовный сын отца Александра Михаил Аксёнов-Меерсон, на квартире которого в центре Москвы происходили нелегальные встречи с Асей Дуровой, написал и отослал в Париж биографии двух опальных священников Николая Эшлимана и Глеба Якунина после того, как их запретили в священнослужении за открытое письмо патриарху Алексию I и Председателю правительства СССР Н. Подгорному. Они были опубликованы Н.А. Струве в «Вестнике РСХД» № 95–96 за 1970 год под псевдонимом Аркадьев. Немало редких архивных материалов передал в Париж другой духовный сын отца Александра – Евгений Барабанов.
Александр Вадимов (Цветков)
Музей Н.А. Бердяева был тогда всего лишь частной коллекцией и помещался в моей квартире, где время от времени демонстрировался специально собравшимся гостям. Сдвигались столы, на них раскладывались экспонаты: книги, журналы, фотографии… На 15 января 1989 года был намечен очередной показ. <…> Отец Александр обещал приехать. Ожидание в тот вечер затянулось. <…> Позвонили: едут. И вот – звонок в дверь.
Строгий светский костюм – чёрная водолазка и стального цвета пиджак – отнюдь не разрушал облик священника. Благословив мою жену и меня, протоиерей вошёл в комнату, ставшую на этот вечер музеем. Я показывал ему экспонаты, рассказывал о некоторых из них. Батюшка слушал очень внимательно, изредка делая замечания.
– Вот одно из последних приобретений: редкий по сохранности экземпляр книги Бердяева «С точки зрения вечности», 1907 года издания.
–?Ещё не прочитали?
–?Нет.
–?Когда будете читать, увидите там статью, в которой Бердяев называет Ленина «самоновейшим инквизитором».
И сказано это было не всуе, не из желания потревожить один из ещё неприкосновенных тогда идеологических тотемов, а как дополнение к уже состоявшемуся разговору о высылке философа по распоряжению Ленина в 1922 году. Беседа коснулась «Вех». Отец Александр рассказал в нескольких словах о реакции А.И. Солженицына после прочтения этого сборника.
Закончив показ коллекции, я вручил гостям по экземпляру брошюры-памятки (также отпечатанной к этому дню) и попросил их оставить записи в Книге отзывов. Батюшка написал: «Да благословит Бог ваше чудесное начинание, которое будет (и уже есть) важнейшей вехой в возрождении духа в нашей стране. Прот. А. Мень».
Поздний час и дальняя дорога заставляли его спешить, и я высказал сожаление, что не успел показать ему серию слайдов «Бердяев в Москве». Он ответил: «Ничего, слайды посмотрим в следующий раз. Главное, я с вами познакомился. – И, зная, что мне очень хотелось, чтобы он совершил заупокойную литию по Бердяеву, добавил: – А панихиду обязательно отслужим».
Через неделю после бердяевского вечера у меня родилась дочь. <…> Не припомню сейчас, где мне довелось узнать, что обряд наречения имени и таинство крещения можно совершать раздельно, а не сразу, как это обычно делается. Я обратился к отцу Александру – он охотно согласился. Спросил:
–?Имя уже выбрали?
– Да. Лидия.
И вскоре приехал к нам домой. Дочь сразу признала его, с удовольствием шла к нему на руки, за всё время совершения обряда ни разу не заплакала. После наречения имени батюшка сказал краткое слово.
–?Дорогие мои, вот и ещё один человек, родившийся в мир, получил имя. А ведь имя – это мистическая категория, оно – начало индивидуальности. Одним из самых страшных в сталинских лагерях было то, что у человека отнимали имя и взамен давали номер… – После добавил: – Надеюсь её венчать.
…После крестин мы сели за стол. Разговор коснулся одной идеи, которую я тогда вынашивал: составить сборник статей о Бердяеве и выпустить его в свет – может быть, воспользовавшись услугами одного из возникших тогда негосударственных издательств. Отец Александр заинтересовался и обещал написать статью. Сидя за столом, протоиерей рассказал: «Звонил мне недавно Юлиан Семёнов, предлагал войти в редакционный совет его изданий – «Совершенно секретно» и «Детектив и политика». Я сначала ответил, что детективов не пишу и политикой не занимаюсь, а потом подумал и согласился. Ведь и Спаситель приходил к мытарям и блудницам…»
В то время первый номер «Совершенно секретно» ещё не вышел, и было трудно составить представление об издании. Впоследствии отец Александр с интересом читал исторические и историко-культурные публикации в бюллетене, да и сам охотно в нём печатался. За месяц до гибели спросил меня, сколько длится производственный цикл в «Совершенно секретно» и, следовательно, когда нужно представить в редакцию проповедь на Рождество 1991 года. Тогда же, порадовавшись, что у батюшки появилась кафедра, с которой можно проповедовать сотням тысяч людей, я решил поговорить с ним о перспективе создания в Москве общедоступного музея Бердяева. Это представлялось возможным, если какая-нибудь организация согласится финансировать проект. Внимательно выслушав то, что мне самому иногда казалось прожектёрством, отец Александр сказал: «Напишите письмо Юлиану Семёнову. Я передам и, как человек, видевший коллекцию, немного ему расскажу».
В один из последующих дней я отдал батюшке письмо, а 6 июля мне позвонил первый заместитель Семёнова Александр Плешков и пригласил в московскую штаб-квартиру Международной ассоциации детективного и политического романа. Часового разговора с Александром Николаевичем оказалось достаточно, чтобы решить все вопросы. Музей возник.
Вечером я позвонил отцу Александру, рассказал ему о визите в штаб-квартиру, благодарил за помощь. Он сердечно меня поздравил, но свою роль отрицал: «Да я-то тут при чём? Передал письмо…»
Батюшка постоянно интересовался состоянием дел в музее, помогал, радовался удачам, говорил об этом начинании в своих выступлениях (однажды даже пригласил меня на сцену после своей лекции о Бердяеве в каком-то клубе), но ни словом не обмолвился о том, что без его помощи музей, возможно, никогда бы и не возник. Что ж, теперь настало время сказать об этом.
4 апреля 1990 года съёмочная группа Екатеринбургской (Свердловской) киностудии начала работу над полнометражным документальным фильмом «Бердяев». В один из первых же дней автор сценария и режиссёр спросил меня как консультанта фильма: кого из православного духовенства можно попросить сказать несколько слов об отношении мыслителя к Церкви?
– Протоиерея Александра Меня.
В ближайшее воскресенье студийный «рафик» приехал в Новую Деревню. Там был отснят небольшой эпизод, в котором батюшка говорит, стоя перед храмом. А через несколько дней у создателей фильма родилась неожиданная мысль: пригласить отца Александра быть ведущим всей картины. Он согласился. Так началась его последняя большая работа в кинематографе, оставшаяся незавершённой. Осенью мы предполагали озвучивать фильм, батюшка должен был начитать несколько закадровых текстов, а также «затонировать» эпизоды, в которых на его голос наложились посторонние шумы. Предполагалось также, что после монтажа возникнет необходимость доснять один-два эпизода с отцом Александром. Может быть, и фильм тогда получился бы не таким безнадёжно серым, и не было бы обидно, что драгоценное время последних месяцев жизни отца Александра потрачено на работу, которую едва ли кто-нибудь будет смотреть… Летний световой день позволял выезжать на объекты даже в вечернее время, после лекций отца Александра, если они заканчивались не слишком поздно. В урочный час машина подавалась к дверям клуба, института, дворца культуры, в которых выступал батюшка. Но иногда мы приезжали за ним в Новую Деревню. Из таких поездок мне особенно запомнилась одна.
Протоиерей был в хорошем настроении, шутил, смеялся. И замечательно рассказывал: «Слышал я от одного репатрианта, что однажды случилось с Бердяевым, когда он сидел на Лубянке. Николай Александрович разговорился с охранявшим его чекистом, видимо, деревенским парнем. Долго они беседовали, до глубокой ночи. Вдруг – часы бьют полночь. А у Бердяева возьми да и случись приступ нервного тика… Нет, вы представьте только, тёмная ночь, дрожащий свет коптилки озаряет мрачные своды, и десятки реквизированных ГПУ часов начинают отбивать двенадцать ударов. Да ещё атмосфера подогрета мистической беседой. А арестованный неожиданно широко открывает рот и высовывает язык! Есть от чего прийти в ужас…»[60]
Марианна Вехова
Написав повесть о детстве «Бумажные маки», я первым делом принесла её отцу Александру. А он переезжал из одного помещения в церковном домике в другое, он был завален бумагами, рукописями, и мою папку с «Маками» потерял. Как виновато он на меня смотрел, как просил простить его!
Я сказала, чтобы он не переживал, у меня сохранились черновики, я всё восстановлю. Принялась за работу и переделала весь текст. Я была рада, что он потерял прежний вариант, который я теперь считала никуда не годным, за исключением некоторых фрагментов.
Принесла отцу новый вариант и сказала, что рада, что он не читал потерянную рукопись, что утрата её была – ко благу. Он прочёл «Бумажные маки» и так «отрецензировал»: «Ну, Марианна! Да, Марианна!» Это он сказал мне в залитом летним солнцем церковном дворе, пробегая мимо меня, окружённый бегущими вместе с ним людьми и осаждаемый теми, кто хотел с ним перемолвиться словом. Он остановился, и все люди куда-то вдруг делись, он положил мне руки на плечи и сказал те слова, что я привела выше, с ударением сказал, с чувством. Я не успела рот открыть, чтобы ответить, да и не знала, что отвечать. И он умчался.
Михаил Завалов
Он любил слова апостола Павла «для всех сделаться всем». И не докучал религиозными разговорами тем, кто пришёл к нему поговорить о, скажем, житейских проблемах или о философии. «Когда ко мне приходит новый человек, мне практически всё равно, о чём с ним говорить, хоть о собачках». Наверное, потому, что человек для него был священен независимо от темы.
Не раз он собирал всех приходских медиков, чтобы обсудить конкретные рабочие проблемы в свете Евангелия. Одну из таких встреч он начал с вопроса: где в Евангелии медики могут найти прообраз своей деятельности? Дождавшись ответа – милосердный самарянин – он сказал: «Но самарянину было бы куда сложнее, если бы раненых было не один, а, скажем, десять. А это похоже на нашу ситуацию».
Священник Михаил Залесский
Летом 1978 года наша семья снимала дачу по Ярославской дороге. В ближайшее после переезда воскресенье я впервые вошёл в Сретенскую церковь. К тому времени я прочёл две книги отца Александра: «Истоки религии» и «Сын Человеческий». Впечатление от службы и, особенно, проповеди оказалось не меньшим, чем от прочитанных книг. У меня было к отцу Александру несколько вопросов. Но тогда я так и не решился поговорить с ним.
Неожиданно обстоятельства сложились так благоприятно, что нашей семье удалось снять дачу в часе ходьбы от Новой Деревни. С переездом на дачу начались мои регулярные посещения Сретенской церкви. Это было лето 1984 года, я никогда его не забуду.
Книга «Истоки религии» показала мне возможность Богопознания через современную науку. После прочтения этой книги я начал много размышлять о сопоставимости данных современной астрофизики со Священной историей. Результаты своих размышлений я решил оформить в виде двух небольших рукописных заметок.
На исповеди я признался отцу Александру в дерзком намерении показать ему свои заметки. К великому моему удивлению, он тут же согласился, ровным счётом ничего обо мне не зная. При следующей беседе я довольно подробно рассказал ему о себе. Я был поражён внимательностью и обаянием отца Александра. До сих пор не могу понять, как ему удавалось быть «для всех всем» (1 Кор. 9:22).
Накануне праздника Казанской иконы Божией Матери я принёс рукописи. Отец Александр попросил меня подождать его после службы. Помню, что он очень спешил. За ним приехал молодой человек на красных «жигулях». «А, на колёсах, очень хорошо!» – сказал ему бодрым голосом отец Александр. По пути к машине он подошёл ко мне, на ходу вынул из моих рук папку с рукописями, и она мгновенно исчезла в чреве его огромного портфеля. Благословив меня, он быстро сел в «жигули» и уехал.
В ближайшее воскресенье после обедни со страхом подходил я к кресту, хотя зная, как занят отец Александр, ни на минуту не сомневался, что он не притронулся к моим рукописям. Ведь прошло всего три-четыре дня. Каково же было моё удивление, когда я услышал его слова: «Прочитал. Что-то в этом есть. Задержитесь, после треб поговорим».
Молебен, панихида, отпевание. Отец Александр служил один. И несмотря на это, даже не пообедав, сразу после службы подошёл ко мне. Мы ходили вокруг храма. Он быстро и очень чётко отвечал на мои вопросы. Узнав, что я инженер, он несколько иронично и как-то разочарованно протянул: «А-а, вы технарь…» Меня мучил вопрос, продолжать ли мне заниматься религиозной тематикой в ущерб моей основной работе. Отец Александр сказал: «Занимайтесь, занимайтесь, пока светлая голова, – и, благословив меня, добавил: – Это не страшно, что вы не сможете работать с максимальной отдачей, ведь ваша работа не связана с жизнью людей». Отец Александр заметил, что богословие, как и любая наука, имеет много разных направлений, и что его область – это общее и историческое богословие. «Область ваших интересов, – сказал мне отец Александр, – можно отнести к символическому богословию, но оно практически не разработано». Он вдруг повернулся в сторону деревьев, растущих справа от церкви, и как-то поэтично своим прекрасным голосом произнес: «Я уверен, что в каждый листочек Творец вложил какой-то Свой особый знак, Свою печать».
Солнце, зелень, белая ряса и неземная красота отца Александра до сих пор стоят у меня перед глазами! А сказанная им фраза дала мне первый импульс для осмысления мистического смысла спиральной структуры, характерной для большинства биологических молекул. Отец Александр сделал мне несколько замечаний по форме изложения. Например, посоветовал не писать слишком категорично, а чаще пользоваться вопросительной формой типа: «А не говорит ли это о том-то и о том-то?» Так, по его мнению, работа будет лучше восприниматься читателями. В дальнейшем я часто пользовался этими рекомендациями.
Весной 1985 года я привёз ему свои размышления о мистическом смысле спиральной структуры. Помню, это было время, когда над ним сгустились тучи. «Обложили со всех сторон, – сказал мне отец Александр. – Настоятель даже на буднях здесь. А вот оттуда (и он кивнул в сторону дома напротив ворот в церковной ограде), вот оттуда всё время следят». Понимая, в какой обстановке приходилось служить отцу Александру, я не переставал удивляться его мужеству и долготерпению.
Не помню, когда я приехал в следующий раз, наверное, месяца через два. Увидев меня, отец Александр сразу же вспомнил о моей последней заметке, положительно о ней отозвался, любезно согласился обсудить некоторые детали. Он порекомендовал мне тогда прочесть его любимого Тейяра де Шардена. Уезжал я не просто ободрённый – окрылённый. Такое чувство появлялось у меня только после встреч с отцом Александром. Летом того же года я привёз в Новую Деревню ещё одну рукопись: некоторые замеченные мной структурные особенности новозаветных событий. Но теперь внутри церковной ограды поговорить не удалось. Жизнь отца Александра, как он выразился, проходила «под куполом ЦИКа».
Был яркий солнечный день, собралась довольно большая группа жаждущих поговорить с батюшкой. Отец Александр вышел за ограду и направился в сторону кладбища, сказав: «Ну, пойдём! “Армия Трясогузки”!» Он был в белой рясе, сияющей на ярком солнце неземным светом. Картина шествия была впечатляющей. Отец Александр привёл нас на могилу своей матери, Елены Семёновны, и начал беседовать со всеми по очереди. Одна из ожидавших разговора с ним сказала: «Вот, Елена Семёновна и после смерти собирает нас у себя» – и стала вспоминать, как раньше они собирались на даче, которую Елена Семёновна снимала для таких бесед. Подошла моя очередь. Недолго, но достаточно детально обсудили мы структурные особенности библейских текстов. Помню, когда речь зашла о статье Иванова в «Журнале Московской Патриархии» «Симметрия библейского стиха», отец Александр дал ей высокую оценку, сказав, что это, в сущности, единственная серьёзная публикация, появившаяся в журнале за последнее время.
В такой необычной обстановке прошла моя последняя новодеревенская встреча с отцом Александром. Наплыв людей в Сретенскую церковь сильно увеличился. Мне стало уже неудобно надоедать отцу Александру своими вопросами и просьбами о консультации. К счастью, в это время начались его лекции в московских клубах. Посещая их, я всегда получал ни с чем не сравнимый духовный заряд, какую-то непередаваемую радость. Вскоре отец Александр появился и на экране телевизора. Я сфотографировал изображение и радовался, что снимок получился. Но сколько трагизма было в его лице!
Последнее благословение отца Александра я получил в клубе фабрики «Дукат», где он читал лекции о Символе веры. Было воскресенье, день моего рождения. И вдруг – неожиданный подарок. Я стоял в очереди за плащом, когда в фойе появился отец Александр. Я подошёл под благословение. Он сказал: «Рад вас видеть!» Мы поцеловались – в первый и последний раз! Хотелось очень многое сказать, чем-то важным поделиться. Всё это мгновенно пронеслось в голове. Несколько секунд мы молчали, но мне показалось, что отец Александр всё понял, что он прочёл все мои мысли. Я как бы ощутил его бессловесный ответ. Никогда в жизни я не испытывал ничего подобного.
В мае 1991 года, в день Святой Троицы, я был рукоположен в сан диакона, начал служить в одном из вновь открытых московских храмов. Через год удалось издать небольшим тиражом маленький сборник моих религиозно-научных размышлений, тех, которыми я мучил отца Александра.[61]
Владимир Зелинский
В отце Александре ощущалась неоспоримая, покоряющая благодать апостольства – Петрово стояние на камне, с которого не сдвинешь, и Павлово – быть всем для всех, чтобы спасти (вразумить, крестить, привести к таинству) хотя бы некоторых.[62]
Александр Зорин
«Нам некогда унывать и предаваться меланхолии, как чеховским героям», – шутил отец Александр. И правда, депрессия – непозволительная роскошь в наших обстоятельствах. Однажды я встретил на пути к его дому известного писателя, согбенного под увесистым рюкзаком и с большим чемоданом. Писатель долгое время пребывал в депрессии и откликнулся на предложение отца Александра пожить у него в доме и поработать… Через неделю он уже вовсю трудился, легко шутил и сочинял острые автоэпиграммы. Пример отца Александра, да ещё в такой близости, действовал как ионизатор в спёртом воздухе, как распахнутое в грозу окно. Он и меня приглашал: «У вас там на даче шумно, приходите, когда меня нет, творите».
Вячеслав В. Иванов
Когда мне предложили баллотироваться в народные депутаты, я легко согласился. В это время меня уговаривал не отказываться ни от каких общественных обязательств священник Александр Мень, с которым мы дружили. Я его хорошо знал, и отчасти в том, что я согласился быть директором Библиотеки иностранной литературы в это же время, когда меня выбрали депутатом, в этом было влияние Меня, который мне внушал, что необходимо, чтобы мы тоже соглашались на какое-то участие в руководстве.
Николай Каретников
К сожалению, я смог показать отцу Александру лишь немногие из своих сочинений. У него всегда было очень мало времени, и я не решался часто отрывать его от дел. Кроме того, в домике около церкви не было инструмента. Иногда я привозил кассетник, и он слушал музыку в записи. Он любил и прекрасно разбирался не только в духовной, но и в светской музыке. Одарённый музыкально и артистически, он вёл службу эмоционально, особенно на Страстной неделе: его покаяние было трагично.
Отец Александр был совершенно чарующим человеком, неописуемо обаятельным. Он весь искрился добротой и высоким умом. Бывал весел и общителен в застолье – в его присутствии застолье становилось христианской трапезой. А какая изумительная речь! Ведь он потрясающе говорил по-русски! Быстро и необыкновенно чётко формулировал мысли. Что же касается его руководства моей композиторской работой, то оно началось с «Мистерии апостола Павла».
Однажды осенью 69-го я дождался, когда он освободился после службы, и попросил, чтобы он посоветовал мне взять какой-либо сюжет из раннехристианских времён. Я сказал, что, к сожалению, не могу обратиться к Евангелию, так как с Евангелием также работал Бах, а там, где прошёл Бах, простому смертному делать нечего. «Николай Николаевич! – почти не задумываясь, ответил отец Александр. – Есть сюжет, замечательно подходящий для настоящего театра: апостол Павел в Риме! Подумайте сами: Нерон и нравы императорского Рима, первые столкновения с христианами, большой римский пожар и многое-многое, что вам известно».
Когда появились готовые сцены либретто, отец Александр внимательно следил за тем, как продвигается дело, вносил поправки, делал интересные и точные предложения.
Параллельно с «Мистерией» я начал писать оперу «Тиль Уленшпигель». Мы беседовали о протестантах, гёзах, о людях и нравах XVI века. И наконец, в мой последний хоровой цикл «Восемь духовных песнопений памяти Б. Пастернака» я ввёл по совету отца Александра два текста из Ветхого Завета, которые связали цикл с сегодняшним днём и определили его глубинный смысл.
В 70-м году отец Александр Мень в ответ на мою просьбу подсказать тему для сочинения о ранних христианах предложил мне взять сюжет о пребывании апостола Павла в Риме. Он дал список литературы, которую следовало изучить, и когда Семён Лунгин начал, по мере написания, выдавать мне готовые сцены из будущей «Мистерии апостола Павла», я немедленно отправлялся в Новую Деревню. После конца службы мы с отцом Александром уединялись и начинали работу с текстом. Это была обычная спокойная работа с духовным руководителем и одновременно редактором: я осмысливал его замечания, старался на месте разрешить возникшие сложности и весь уходил в эту работу – громыхал Неронов триумф, Павел проповедовал любовь, горел Рим, в дыму и пламени звали друг друга гибнущие люди, жгли христиан, судили и казнили апостола Павла, потом свергали Нерона.
Что работа эта была обычной, мне только казалось… В непредсказуемый момент глаза отца Александра загорались великим весельем, и он жарко восклицал: «А теперь, Николай Николаевич, помолимся за успех дела!» Начиналась молитва, к ней отец Александр был готов ежесекундно. Он ни на мгновение не терял связи с Господом. Я бросался догонять его, как отставшая лошадь бросается догонять уходящий кавалерийский полк. Потом наши голоса сливались… И это было счастье.
Константин Ковалёв-Случевский
1978 год, лето… Тогда я, молодой историк, амбициозно считал себя непризнанным литератором и непонятым поэтом. Была у меня тогда почти неразрешимая жизненная проблема. Я мнил себя в то время одновременно композитором и писателем. Когда-то я окончил музыкальную школу по классу скрипки. Одновременно мне приходилось работать сразу на трёх работах: корреспондентом в «Литературной России», дворником в соседней больнице, а по ночам сторожем в моей любимой Исторической библиотеке. Все дни были расписаны по минутам. Надо было кормить семью. Один за другим родились оба моих сына. Помогать было некому. А было мне тогда двадцать четыре года. Ну когда тут сочинять музыку! Этой проблемой я поделился с отцом Александром. Меня поразило его знание музыкальной культуры. И мы не раз обсуждали текущие музыкальные события. Надо сказать, что среди его прихожан было немало музыкантов.
Однажды во время беседы он, выслушав мои жалобы на нехватку времени, сил и возможностей, как бы невзначай спросил:
–?Так вы не успеваете писать музыку и одновременно заниматься литературным трудом?
– Именно так.
–?Попробуйте по-другому.
– То есть?
–?Соедините всё вместе. Пишите о музыке.
Эти мимоходом брошенные слова определили почти всю мою жизнь. Вот что такое видеть и чувствовать человека, ощущать его проблемы как свои! Это были слова настоящего пастыря, и я был и буду всегда благодарен ему за них.
Прошли годы. Результатом стали несколько моих книг о музыке и музыкантах, а также многочисленные статьи, научные труды и доклады в сфере музыкальной эстетики, приведшие меня в университеты мира (Оксфорд, Париж и др.) и ставшие основой для диссертации. Появился и цикл телепрограмм на Первом канале Центрального телевидения.
Илья Корб
Удивительным и глубоко духовным было общение отца Александра с монахиней Иоанной (Ю.Н. Рейтлингер)[22], совершенно глухой, а к концу жизни и ослепшей. У матушки Иоанны было расписание служб отца Александра, и всегда во время литургии она, живя в Ташкенте, была в литургическом общении с отцом Александром, и это ей давало огромные духовные и жизненные силы.
Ольга Меерсон
У меня был двоюродный брат, Альфред Шнитке, и это человек, которого слушает весь мир. Он мне сказал: «Я поехал к отцу Александру один раз. Меня никогда в жизни никто так до конца не выслушивал и не слушал».
Зинаида Миркина
Отец Александр приехал к нам и сказал, что пора пробивать в печать «нашу книгу». Речь шла о книге, написанной совместно Померанцем и мной, впоследствии выдержавшей три издания под названием «Великие религии мира». Тогда ещё мы называли её «Образы и идолы». Книгу эту Александр Владимирович очень любил и называл её «нашей» (нашей с ним вместе). Мы писали её, постоянно консультируясь с ним, пользуясь его материалами. «И вот настало время», – радостно сказал отец Александр и горячо взялся за её продвижение в жизнь. Сам он к тому времени стал очень популярен, появлялся на телеэкране и сам себя, смеясь, называл «поп-звездой». Да, тогда была надежда, что лицо нашего Православия будет светящимся лицом Александра Владимировича Меня. Но, увы…
Через какое-то время мы получили от него по почте письмецо, скорее записку. Кто мог думать, что она будет последней?.. Записка затерялась, но текст её я хорошо помню: «Изо всех сил стараюсь продвигать нашу книгу, но встречаюсь с неожиданными и сильными препятствиями: одни говорят, что книга доперестроечная; другие, что это книга XXI века. Как быть?»
Этим вопросом кончалась записка. Вопрос, который повис на долгие-долгие годы, относился не только к нашей книге, далеко не только.
Ольга Неве
И ещё я хотела бы рассказать об одном эпизоде, очень ярко характеризующем нашего батюшку. Я никак не могла выкарабкаться из материальной пропасти. И как-то он мне сказал: «Я видел, как ты вышила кофточку Ляле (его дочери, моей подруге). Так ты же рукодельница! Я вот думал, чем бы ты могла зарабатывать (Боже мой, он думал о моей жизни!). Очень не хватает портних, которые шили бы облачения, всё мы вынуждены покупать в Софрино, а цены у них растут год от года. Заказы собрать нетрудно, я бы тебе помог». «Так ведь это особая специфика, их очень сложно шить, без выкроек просто вообще невозможно». «Да, я про это думал, я найду тебе выкройки».
Не прошло и месяца, как отец Александр и выкройки нашёл, и переснял их сам! Сейчас, зная, как проходили его дни, до какой степени он был занят, я поражаюсь, как внимателен он был не только к духовной жизни своих чад, но и к обычной, материальной жизни! А тогда я просто была ему благодарна. Он же отец!
Эти выкройки я до сих пор храню.
Юрий Пастернак
В последних числах августа 90-го года мы приехали из паломнической поездки по Европе. Вернувшись в Москву, в первое же воскресенье, 2 сентября, я отправился в Новую Деревню, чтобы увидеть батюшку и братьев-сестёр, по которым основательно соскучился. Ещё мне хотелось показать батюшке составленный мной вручную склеенный макет песенника «Осанна», в который помимо песнопений православного обихода, тщательно подобранных Ниной Фортунатовой, вошли современные христианские песни, западные и отечественные. Появление сборника христианских песен стало возможным благодаря зарождающейся в это время общине «Осанна», которую возглавляли Черняки, Андрей и Карина. На встречах общины возникло желание славить Господа и молиться Ему пением «на всех языках». Понравившиеся новые песни мгновенно переводились и пелись по-русски. Отец Александр слышал некоторые из этих песен. После собрания новодеревенского прихода в малом зале Дворца культуры завода «Серп и молот», которое вёл отец Александр, мы с Андреем Черняком спели-сыграли несколько переводных западных песен. Батюшка одобрительно – так мне показалось – сверкнул своим огненным взором и улыбнулся. Так постепенно стал возникать свой, фирменный «осанновский» репертуар. Я загорелся идеей собрать эти песни под одну обложку и издать сборник современных христианских песен на русском языке.
После литургии, дождавшись своей очереди, я оказался в отцовском кабинете, где развернул перед отцом Александром свой скорбный труд. Я ожидал услышать от него высокую оценку сделанному мной, что-то вроде: отличная работа! Давайте будем печатать на всю страну, тиражом тысяч сто, не меньше! Но батюшка, быстро просмотрев материал, сказал: «Что ж, хорошо, пойдёт для нашей воскресной школы». Я подумал, что он чего-то не понял, ведь такого песенника никогда прежде в России не было, и, по моему разумению, песни этого сборника должны произвести переворот в умах и душах миллионов людей. А вместо этого – «для нашей воскресной школы…» Скрывая обиду, я ел что-то с батюшкиной тарелки – он пригласил меня разделить с ним трапезу – и спрашивал его о том, какой, по его мнению, должна быть современная православная общинная песня. Отец Александр задумался и стал говорить, что, может быть, за мелодическую основу нужно брать православные гласы. Я засомневался в этом и осмелился ему возразить. «Ну вот, – сказал батюшка, – вы и возьмитесь за это дело и сами решайте, в какой форме, в каком стиле будут ваши песни. Ведь вы – музыкант!»
Получив отцовское благословение печатать сборник, я, несколько озадаченный тем, что не добился от него конкретного ответа, какой должна быть общинная «новая песнь» в новую перестроечную эпоху, отправился восвояси «туда – не знаю куда», чтобы искать «то – не знаю что». Во мне кипел энтузиазм первопроходца, но с чего начинать, было неясно. «Надо бы ещё разок подойти к нему с этой темой», – думал я, шагая к электричке. Ровно через неделю отца Александра убили.
Лев Покровский
В эти годы мы жили на даче в Перово. Она фигурирует в романе Володи Кормера «Наследство», где отец Александр послужил прообразом отца Владимира. В сущности, это был дом в нынешней черте Москвы. Его построила бабушка Ксении (Покровской. – Ю.П.), которая была женой профессора Московского университета, проходившего по делу Промпартии и не дождавшегося суда, – он умер в заключении от сердечного приступа. Вдову с детьми выселили из роскошной профессорской квартиры на Садовом кольце, но дали возможность построить дом. Сама бабушка Ксении умерла в 1962 году, но дом сломали только в 1974-м. Несколько преувеличивая значение этого дома, отец Александр называл его «Ноевым ковчегом». Лёва Регельсон[23] там часто бывал. Некоторое время там жил Серёжа Хоружий. Там находил себе пристанище Миша Меерсон, который бегал от родителей и не хотел с ними жить. Там же собирался его семинар, в котором участвовали Женя Рожков и Саша Юликов (Сеза).
Миша Меерсон был человеком предприимчивым, хотел всех со всеми связать, у него были знакомые и в Церкви, и в политике. И он попытался познакомить демократическое движение, в частности, Виктора Красина[24] с отцом Александром. И вот что характеризует отца Александра: он, зная, кто такой Витя, чем он занимается, имея полную информацию о том, что такое демократическое движение, наотрез отказался от этого знакомства. Понятно, почему: это совершенно разная деятельность. Отец Александр всегда старался не вмешиваться в политику. По-видимому, он просто считал, что это не его дело. Он живо всем интересовался, принимал людей, занимавшихся политикой, но не участвовал во всяких «акциях».
Григорий Померанц
Лет пятнадцать тому назад отец Александр, прочитав моё эссе о пене на губах, превращающей змееборца в нового змея, остановился перед иконой из собрания Московской патриархии и показал мне лик св. Георгия, сохранявшего отрешённый покой в битве с чудовищем. Я согласился, что на хорошей иконе это действительно так, и языческий сюжет преображён христианским духом. Но на значках и плакатах никакой отрешённости не осталось, только упоение ненавистью, только образ противника как воплощение мирового зла.
Марк Поповский
Мы говорили с отцом Александром о Войно-Ясенецком, о поисках материалов к моей книге[25]. Потом он рассказал о своей литературной работе. Он одобрил тему книги, пообещал читать каждую новую главу и обсуждать возникающие проблемы, связанные с моей христианской непросвещённостью. Та встреча буквально осчастливила меня, я унёс из дома молодого священника чувство близкой родственной души. Началось наше длившееся четыре года сотрудничество, перешедшее в сердечную дружбу. После очередного «сидения» в доме творчества я вёз новую главу книги своему «наставнику», как я стал мысленно называть отца Александра.
Отец Александр не только консультировал мой труд, но и отправил рукопись неведомым для меня путём в Париж, в издательство YMCA-Press со своей рекомендацией. Я получил от руководителя издательства письмо, из которого явствовало, что в Париже книга понравилась, её готовы издать, но предварительно следует сделать около сорока исправлений. В основном поправки касались истории Православия. В Париже и в Москве история эта виделась, очевидно, по-разному. Намучившись за годы своей литературной деятельности от советской цензуры, я был возмущён цензурными указаниями из Парижа. Я было собрался забрать книгу обратно. Но отец Александр мягко и корректно уговорил меня согласиться на поправки. Запомнились его слова: «Главное, чтобы до людей дошла правда о Владыке. Ведь история его жизни может изменить и жизнь многих читателей».
Бывали мы в те годы с женой на церковных службах в Новой Деревне, но никаких принципиальных перемен в своих религиозных чувствах я долгое время не испытывал. Откровенно признавался в этом своему другу. Говорил ему и о том, что некоторые верующие знакомые советовали мне принять крещение. Отец Александр ответил на это признание очень чётко: «Если бы я чувствовал, что вы готовы к крещению, я бы первый вам это предложил». И, тем не менее, обсуждая всё новые и новые главы, я ощутил: что-то в моём видении мира меняется. Прочитав третью и четвёртую главы, отец Александр мягко пошутил: «Эволюционируете, сударь». А где-то на третьем году нашей совместной работы я окончательно уразумел: вера Луки – моя вера. И что интересно, мой консультант-наставник никогда мне ничего не проповедовал, не призывал принять те или иные тезисы Библии. Позднее, в одном из писем, которое я получил от него уже в Америке, он писал: «Я был уверен, что вы сами дойдёте до веры и торопить вас ни к чему».[63]
Михаил Смола
Я крестился у отца Александра Меня в 1968 году, когда отец служил в Тарасовке. Олег Степурко привёл меня к нему. После крещения батюшка подарил мне карманное Евангелие от Марка. А потом я пропал на двадцать лет. В конце восьмидесятых, когда батюшка стал выступать с лекциями, я попал на его лекции в гуманитарном корпусе МГУ и в театре «На досках». Подошёл к нему, как блудный сын к отцу, и попросил о встрече. Стал ездить в Новую Деревню. Батюшка подарил мне «Цветочки Святого Франциска», я стал готовиться к генеральной исповеди за всю жизнь.
В это время мой сын достиг школьного возраста, и я стал мечтать о создании школы «с человеческим лицом». Отец Александр поддержал мою идею, подвёл ко мне Антона Лакирева и Галю Нагорскую и сказал: «Вот Михаил, он делает школу». Я сказал ему, что нужна концепция, идея для школы. Он сразу же предложил почитать Н.И. Пирогова. Меня поразили мудрость и актуальность педагогических идей автора. Я долго искал название для школы. Спросил отца Александра. Он сразу же предложил: «Пироговская школа». Школу так и стали называть – «Пироговка». А первоклашек мы посвящаем в «Пирожки».
В это же самое время меня усиленно приглашали в Париж, петь в русском ресторане, зарабатывать большие деньги. Я поделился сомнениями с отцом Александром. Он сказал: «Что вы там будете делать, разве что есть продукты с меньшим количеством нитратов? Ваше место здесь!» И я принялся обивать пороги различных учреждений и ведомств. Мой проект казался абсолютно безнадёжным. Накануне гибели батюшки я приехал в Новую Деревню и признался ему, что ничего со школой не получается и я в отчаянии. Он положил мне руку на плечо: «Мишенька, запомните, отчаяние – самый страшный грех. Пусть они отчаиваются, а мы должны медленно и верно идти к намеченной цели». Эти его слова стали напутствием всем нам. И когда у нас в школе возникают трудности, я передаю эти слова батюшки детям. Его молитвы чудесным образом берегут нашу школу.
Олег Степурко
Недавно я нашёл открытку. Я обратился к отцу Александру с дурацким вопросом, чтобы он придумал название для моей рок-группы. Казалось бы, священник, зачем ему заниматься такой ерундой? Но он прислал мне открытку и придумал названия: «Дорогой Олег! Вот возможные названия для ансамбля – Скворцы; Орфей; Ну, погоди; Гусляры; Журавли; Садко. Это пока всё, что пришло в голову. Ваш Александр».
Людмила Улицкая
Посреди этой корявой, лохматой, мычащей и невнятной публики появляется совершенно определённое лицо красивой еврейской породы, образованный, остроумный, весёлый и ко всему – православный священник! И он – знает! И знание его такого свойства, что подходит деревенским старушкам (он служит в ту пору в подмосковной Тарасовке), но также оно годится для Сергея Аверинцева, Мстислава Ростроповича и Александра Солженицына – в разные годы они приезжали к нему побеседовать о важном. И, конечно, его знание годится и нам, молодым людям, рассматривающим христианство как одну из концепций. В чём-то привлекательную, в чём-то неприемлемую. Нам хочется поговорить про умное. Однако то, что он предлагает, проламывает течение умного разговора и вообще лишает сам разговор смысла. Отец Александр предлагает войти в пространство, где дует ветер пустыни, бредут измученные жаждой евреи под предводительством заики с комплексом неполноценности, где неудачливый пророк, обещавший обретение окончательного смысла и универсальный ключ к разрешению земных проблем, принимает позорную смерть, которая парадоксальным образом оказывается залогом полноты и радости.
Владимир Файнберг
Кроме большого романа, к концу восьмидесятых годов мной была написана повесть «Что с тобой случилось, мальчик?». Несмотря на начавшуюся эпоху перестройки и гласности, опубликовать роковым образом ничего не удавалось.
Отец Александр Мень зачем-то забрал у меня машинописный экземпляр романа. Он и Сонечка Рукова – прихожанка нашего храма – опекали меня как могли. Не давали впасть в отчаяние. «Ваше дело – писать! – не уставал говорить отец Александр. – Завтрашний день сам о себе позаботится».
Однажды он попросил у меня накопившиеся стихи. Я дал большую пачку. С трепетом ждал – что он скажет? Примерно через неделю он приехал ко мне, сказал неожиданное: «Это очень мужские стихи. Ничего подобного сейчас никто не пишет».
К тому времени, кроме отца Александра и таких людей, как Сонечка, у меня никого не осталось. Отец Александр так щедро одарил меня своей дружбой, доверием! Казалось, этому счастью не будет конца…
Оказалось, что вокруг меня множество людей – некоторые из них с высокими научными степенями – занимающихся изучением НЛО, поисками снежного человека, исследованием таинственных свойств пирамид… Многие пропагандируют «Агни-йогу» Рерихов, где утверждается, что в Гималаях таятся чуть ли не бессмертные мудрецы Шамбалы, влияющие на движение мировых процессов, а при желании и на любого жителя Земли.
И тут Вы перебиваете мой сумбурный монолог: «Если эти мудрецы существуют – пусть уходят на пенсию! Только за наш век две мировые войны, кровавая революция, террор, которому нет конца. И ядерный дамоклов меч!»
Вы поднимаетесь с кресла, обводите задумчивым взглядом полки, берёте одну книгу, другую, подносите их мне и так доверчиво, так просто произносите слова, ключом отмыкающие дверь в моё будущее: «Поверьте, никакого чуда в том, что вам удаётся исцелять, нет. Такая способность присуща каждому, как слух, зрение. Всё это дремлет в человеке в свёрнутом, зачаточном виде. Русская православная церковь относится к целительству отрицательно. Вы ещё с этим столкнётесь. Современная церковь ревнует к целителям, потому что утратила этот дар. А ведь когда-то, в первые века христианства, свой целитель был при каждом храме…»
В последние годы отец Александр не раз предлагал мне написать вместе сценарий фильма о Христе. «Вот закончите роман, я довершу Библиологический словарь. Давайте напишем!» А вышло так, что, обливаясь кровью, он прошёл в одиночестве свой крестный путь…
Александр Чернявский
Последние два года, зная о его занятости, я уже не решался без крайней необходимости отнимать у него время. Но странное дело: даже не видя его, я ощущал как будто бы исходящую от него духовную поддержку. Когда в своих статьях и выступлениях он цитировал Швейцера или упоминал о нём, я был почти уверен, что при этом он вспоминал обо мне[26]. От одного только сознания того, что в моей жизни есть этот замечательный человек, что я всегда могу увидеть его, обратиться к нему и, если понадобится, что-то сделать для него, жизнь приобретала новый смысл, становилась ярче и богаче.
В конце 1989 года я попросил его написать послесловие к швейцеровскому сборнику. Он охотно согласился. Но я видел, как с каждым месяцем уплотняется его время, он просил меня подождать сначала до Пасхи, потом до лета. Наконец в издательстве назначили последний срок, и я решил, что ничего не получится: у него оставались считаные дни до отъезда в отпуск, и каждый час был расписан. Но через несколько дней после его отъезда мне передали желанное послесловие. Не знаю, как и когда он смог написать его – наверное, ночью, за счёт и без того коротких часов сна. Видимо, это была одна из последних его работ. Наверное, все, кто его знал, получали от него неизмеримо больше, чем он от них, и сейчас я испытываю запоздалое раскаяние, что не сделал для него даже того малого, что было в моих силах.