Жизнь с избытком

Святой – противоядие против пороков

своей эпохи.

Гилберт Кийт Честертон

Сергей Аверинцев

Всерадостная тайна была с ним – кажется, больше всего к концу, когда невыговоренное предчувствие конца становилось всё отчетливее, и врождённая, природная полнота жизни уступала место иной, более неотмирной бодрости.

Светлана Александрова

Святой Ириней Лионский писал: «Великолепие Божие – это полностью раскрывшийся человек». Вся полнота и великолепие личности отца Александра раскрывалась в богослужении. Вся его жизнь и деятельность были продолжением церковного богослужения, а само оно являлось источником и основой, вдохновением и энергией его личности.

Думаю, что у отца Александра было чувство постоянного Богоприсутствия. В разговоре с N. на Троицу 1971 года о том, кто и как переживает откровение Высшей реальности, он сказал: «Я из тех, кого называют другом Жениха». Незакатное Солнце – Христос – всегда сияло на его небе. В иудео-средиземноморской природе отца Александра было врождённое чувство божественности жизни человека и космоса. Полная и глубочайшая укоренённость его личности во Христе давала точный выход этому чувству, а церковное богослужение открывало возможности для постоянного воплощения этого чувства.^[51]

Мария Батова

Личность отца Александра парадоксально несовместима ни с одним из стереотипов. Для карикатурного образа «попа», создававшегося советской пропагандой многие десятилетия, слишком эрудирован, образован. Для интеллигента-диссидента – слишком осторожен, совсем не связан с политикой, ни разу не подписал ни одного политического воззвания. Для либерала-новатора или всеядного экумениста, каким иногда себе его представляют, – слишком укоренён в Православии. Для гастролёра-проповедника – слишком плотно занят приходской работой. Для «простого деревенского батюшки», как он сам себя называл, – слишком светский. Для мистика – слишком рационалистичен, а для рационалиста – слишком мистичен. Те, кто приписывают ему облегчённое понимание молитвенного опыта, ошибутся: отец Александр был настоящим молитвенным делателем. И этот ряд можно продолжать. Но не в противоречивости сила личности отца Александра, а наоборот – в уникальной цельности. И цельность эта объяснима только одним: в центре личности отца Александра – Христос. Именно благовестию Христову посвятил батюшка всю свою жизнь.

Священник Виктор Григоренко

Нужно сказать о цельности личности отца Александра. Биологи говорят: «Как жалко, что он стал священником, мог бы стать хорошим учёным». Художники говорят, что он мог бы быть художником, если бы развивался в этом направлении. Ну и так далее. Всё-таки отца Александра нельзя рассматривать отдельно от самого главного его служения в жизни, а всё остальное, все дарования и таланты, данные ему Богом, были полностью включены в его жизнь священника, пастыря, проповедника.

Епископ Григорий (Михнов-Вайтенко)

Сегодня, через двадцать семь лет после Вашей гибели, а правильнее сказать, с Вашим переходом в Вечность, хочется отметить только одно, не очень-то отмечаемое при жизни. При жизни Вы был окружены многими талантливыми (и не талантливыми) людьми, многими актёрами, режиссёрами, писателями. На их фоне Вы были простым подмосковным священником, Вы были сельским апостолом, а они (мы) были Гении, Витии, Пророки.

Сегодня видится другое. Гением были Вы. Ваши диафильмы гениальны по лаконизму, по композиции. Ваши научные книги написаны совершенным литературным языком, образным, сочным, русским. Аудиозаписи поражают глубиной актёрского мастерства, чувством ритма, тембральной окраской.

Однажды мне довелось быть одним из первых зрителей Вашего очередного диафильма. «Ну, как?» – законный вопрос автора после просмотра. Самонадеянный второкурсник ВГИКа пускается в долгие рассуждения о построении кадра, о необходимости укрупнения детали и т. д. и т. п., а автор… заинтересованно слушает, что-то уточняет, что-то переспрашивает.

Ах, батюшка, эта Ваша удивительная особенность, удивительный дар собеседника. Сегодня начинаешь понимать, это не показное, это не из политкорректности – умение слушать человека, умение считаться с его мнением. Это тоже такая важная и такая практическая сторона христианства, которой так хочется у Вас научиться.

За эти семнадцать лет Вы мне снились несколько раз. В одном из снов, (снов ли?), Вы сказали: «Впереди очень много работы…» Не сомневаюсь, что у Вас и в Вечности нет ни минуты отдыха. И очень хочется, хоть немного ещё поработать с Вами вместе…

Монахиня Досифея (Елена Вержбловская)

Это был какой-то нескончаемый и бездонный колодец Любви, если можно так сказать. Он ухитрялся всех помнить, всех любить – от самого маленького своего прихожанина до самой древней старушки. Он никогда никого не забывал. Что ещё осталось в моей душе, в моей памяти? Вот восьмилетний ребёнок с этими удивительными глазами, которые всё вбирают в себя, внутрь, внутрь по-настоящему – всё впитывают. Потом – подросток, в котором уже была видна вся его одарённость, и его призвание уже намечалось, хотя на вид он был очень инфантилен и в двенадцать лет казался гораздо младше. Потом – юноша. А потом я в возрасте семидесяти лет пришла к нему как к священнику, и это был, конечно, удивительный период в моей жизни. Не знаю, что стало бы со мной без этих встреч.

Андрей Ерёмин

Обыкновенно люди плохо умеют сорадоваться. Но как умел это батюшка! Он «видел цветы, а не сорняки», обладал редким даром – видеть прекрасное, лучшее в людях, природе, мире. И поощрял именно такое отношение к жизни. Он говорил: «Один из ключей к счастью – научиться доброму отношению к людям». Все, кто его знал, действительно чувствовали, что он счастливый человек, что он имеет такой ключ.^[52]

Стараясь избегать восторженного отношения к своей персоне, отец Александр не демонстрировал энциклопедизм своих знаний, не обнаруживал свой потенциал. Так, многие его прихожане лишь после его гибели узнали о том, что он церковный писатель. Закваска катакомбной церкви – как можно меньше внешнего. На известных фотографиях мы часто видим отца Александра с опущенными глазами. Очень редко он смотрит прямо. Так было и в жизни. Его прямой взгляд – молниеносный, как бы заглядывающий в сердце, – всегда исключение, чаще всего его веки были опущены. Он не испытывал никого, заглядывая в душу, не заставлял человека чувствовать себя неловко.^[53]

Отец Александр сказал: «Для меня в Церкви до?роги, как в детстве бывало, песнопения, церковная архитектура, книги, обычаи, но всё это имело бы преходящий смысл, не более важный, чем традиции древних индийцев или египтян, если бы я не чувствовал, что Христос действительно остался с нами, если бы не слышал Его голоса внутри, Его отчётливого голоса, более отчётливого, чем иной человеческий голос».^[54]

Михаил Завалов

Любовь отца Александра к земным вещам была столь страстной, столь всеобъемлющей… Его живо интересовало очень многое: русский модерн и кинематограф, био– и психология, гады, насекомые, растения и книги – как их содержание, так и переплёты – политика и что, и почём сейчас продают в магазинах.

Иногда случалось идти вместе с ним по дороге из Новой Деревни на станцию, и он заходил в унылые советские магазины, где покупал что-нибудь для дома, – и это было увлекательно, как поэма или талантливое исследование… Он делал маленькие комментарии, иногда жестами, подмигиванием. И помню скромное чудо: как серые прилавки, очереди и продавщицы на твоих глазах превращаются в нечто чрезвычайно интересное и достойное внимания. Вообще, всё, что попадало в его поле зрения, когда я шёл с ним, разговаривая: куча мусора, ненормальная девочка на качелях, очередь, афиша или куст – могло стать знаком чего-то интересного. Просто не знаю, что ему было неинтересно? Был у него дар изумления: смотреть на все вещи как бы впервые, глазами младенца, вдруг сфокусировавшего свой взгляд на цветке, пламени свечки или пауке (вообще, быстрые движения его глаз не подлежат описанию). Была, как он говорил, и сознательная установка – не привыкать жить. Вдобавок это был и взгляд учёного – но не убивавший свежести восприятия и чувства тайны. И всё для него было связано с Благой Вестью. Он не только созерцал, но, как любопытный ребенок, стремился всё потрогать и попробовать на вкус. Услышав о системе босохождения Иванова – сразу вышел босиком на заснеженный двор, увидев пустыню – пошёл в пустыню. Однажды, показывая молодежи слайд-фильм, зазвал в комнату несколько местных старушек: Хочу проверить, как они это воспринимают. А рассказывая про одни печальные события из жизни прихожан, прибавил: «Я мог наблюдать, как в лаборатории, зарождение и развитие апокалиптического движения в моём приходе».

Однажды отец Александр взял меня с собой поговорить, идя на требу в Деревню. В доме, куда мы вошли, он разговаривал с хозяевами, отвечал на их вопросы и шёпотом продолжал разговор со мной, постоянно переключаясь туда-сюда. Так происходило долго, и тут, взглянув на меня, батюшка сказал: «Пусть вас это не смущает. Я ведь работаю как радиоприёмник: одна волна – другая волна. И моментально настраиваюсь».

Священник Владимир Зелинский

Это был самый счастливый человек, встреченный мною в жизни. Удивительно много было дано ему, и всё, что было ему дано – глубокая вера, «сердце милующее», о котором говорил святой Исаак Сирин, ум, воля, мужество, такт, многие таланты, необъятные знания, неиссякающее чувство юмора, Господи, и сколько всего ещё! – всё это находилось между собой в гармонии. И всё это вместе с красотой его духовного облика служило одному призванию – пастырскому. Казалось, он родился пастырем, был им с первого своего дня и до последнего часа.

На языке Библии, который был родным для отца Александра, войти в веру и жить ею называлось «заключить завет». Самым точным, подлинным образом христианства для него было – знак, печать или скрижаль Договора между Богом и человечеством, между Творцом Вселенной и теми, кто откликается Его Слову. «У меня с Богом завет…», – сказал он однажды (и говорил, вероятно, не одному мне), как-то застенчиво улыбаясь, на вопрос, чем объяснить эту невероятную плодоносность его жизни. Суть этого завета – верность человека в ответ на ту, которая «выше облаков» – верность Божию.

Образ, который остался от него, если свести его к одной точке, одному мотиву, есть образ светлой энергии, изливающейся на всё вокруг, не только на друзей и прихожан, но и на суровых критиков (их и при жизни хватало), на допрашивателей, на доносчиков…

Да явись перед Вами прозелит мормонского или иного экзотического исповедания, или телемаг, или некто, притязающий быть самим воплощением Кришны, или, напротив, лицо, ушибленное сугубым патриотизмом, Вы бы и их не обделили Вашей дружеской улыбкой, немного, конечно, не без юмора…^[55]

Вячеслав В. Иванов

Отец Александр был по своему характеру обращён к свету. Помню первое впечатление от нашей встречи ещё в юности – свет шёл от этого человека. Он был носителем серьёзной идеи согласия – того, что противно спорам, борению, противостоянию… Постоянно думая о нём, мы не должны оставлять осмысления тех тем, которые ему представлялись наиболее важными.

Владимир Илюшенко

Однажды отца Александра спросили, что изменилось для него, когда он стал священником. Он ответил: «После рукоположения стал значительно сильнее физически, стал способен выносить нагрузки в пять раз большие. За каждой литургией получаю таинственный квант Божественной энергии. Чувствую близость Божию, которую раньше не ощущал».

…Во внутреннем дворике Библиотеки иностранной литературы открывали памятник отцу Александру. Его скульптурный портрет создал итальянский художник Джанпьетро Кудин. Он сказал тогда, что одним из источников для него была фотография отца Александра, где он выступает перед детьми. И скульптор обратил внимание, что там над головой священника висел автопортрет Пушкина. Это тоже символично. Блок говорил в своё время, что на пороге жизни нас встречает весёлое имя – Александр Пушкин. А я скажу: в юности или в зрелости нас встречает радостное имя – Александр Мень. Я не случайно сопоставил эти имена. Отец Александр – это Пушкин в христианстве. Та же полнота, та же гармония. Но отличие в том, что отец Александр соединил в себе творчество и святость.

Владимир Леви

Долгожданный телефонный звонок.

– Доктор? Здравствуй. Это я, Алик… здесь, недалеко. Будешь дома? Выезжаю… Горячая вода у тебя есть?

Приходило живое Счастье. В шляпе, при бороде, с портфелем, всегда туго набитым книгами и бумагами, – Счастье, сразу бравшееся за телефон, полное забот о ком и о чём угодно, но не о себе, меньше всего беспокоившееся об условностях (какой духовный отец назовёт себя чаду своим детским домашним именем?), – Счастье, которое можно было обнять, усадить за стол, накормить, освежить душем, уложить расслабиться, помассировать (иной раз добирался умученный, отдувающийся, с болями…)

За стремительные пятьдесят пять лет своей жизни этот человек – священнослужитель, учёный, писатель, просветитель, мыслитель – успел выслушать, исповедать, духовно спасти, исцелить, согреть и направить много тысяч людей, провести серьёзнейшие научно-исторические исследования, написать гору книг, море писем, прочитать сотни лекций и проповедей, выпестовать большое духовное сообщество, основать университет, школу, создать несколько фильмов… При всём этом и многом-многом другом он ещё успевал принимать друзей и не только друзей, ходить в гости, развлекаться застольем, слушать музыку, смотреть телепередачи, читать массу литературы, вести домашнее хозяйство, возделывать огород, воспитывать детей, внуков, заботиться о жене…

Всегда занятый и всегда свободный, праздничный и полный забот, сосредоточенный и весёлый. Никогда не спешил, разве что поторапливался иногда, чтобы не опоздать к умирающему. Бухгалтерию времени не вёл, предстоящие дела почти не записывал. На часы взглядывал не чаще меня. Понять секрет его всевместимости и всеуспеваемости – всё равно что постичь, как у Моцарта получалось быть Моцартом. Это и не секрет – это тайна, прозрачная тайна живого гения. Четырнадцать лет я наблюдал эту тайну в действии.

«Я мальчишкой ещё, слава Богу, догадался, что жить надо просто и крупно, – сказал он мне как-то. – Не усложнять, не мельчить жизнь, не дробить – её и так на куски дьявол дерёт…»

Елена Мень

А эта потрясающая его радость жизни, которую трудно передать словами! Вот я помню, когда он приехал в Бари – мы вместе отдыхали, это было его последнее лето. Я помню, как мы поехали в старинную крепость Кастель дель Монте, как он ходил, как он смотрел на эти старинные камни, как он их трогал, чувствовал века, которые видели эти стены, всю эту историю, как он смотрел на море, на деревья, на всё что угодно…

Отец был настолько уникальным человеком, что то, что он прожил пятьдесят пять лет, это удивительно. Потому что обычно мир убивает таких людей ещё и пораньше. Это ему ещё долго дали пожить. Мир съедает, я бы даже сказала – истребляет гениев, потому что мир во зле лежит, и зло достаточно активно. И гении умирают обычно рано: в тридцать пять – тридцать семь лет. Сколько раз его могли посадить или убить. Ему был отмерен большой кусок времени.

Михаил Мень

Я ни разу не видел его в плохом настроении. Отец настолько был человеком жизнерадостным (и это было основано на глубоком христианском понимании мира), что даже в начале восьмидесятых, когда происходили и обыски, и вызовы на Лубянку для допросов – он об этих событиях, о которых можно было тогда только с содроганием рассказывать, чтобы оградить семью, успокоить мать, говорил в шутливом тоне. И действительно, было ощущение, что он и из этих серьёзных неприятностей, и из каких-то других ситуаций выходил победителем…

Отец всегда учил использовать новые технологии, идти на шаг впереди. Первопроходцем быть всегда очень тяжело, и отец на себе это почувствовал в полной мере. Он был первым священником, вышедшим с проповедью на телеэкраны, чем вызвал критику как светской, так и церковной властей. Считалось, что священник может читать проповеди лишь с амвона, а здесь батюшка на экране и собирает многомиллионные аудитории. Сейчас уже ясно, что отец был прав.

Он первый стал использовать современные на тот момент средства для проповеди Евангелия. Началось всё это со слайд-фильмов, технология была такова: контрабандой доставлялись слайды различных диафильмов на библейскую тематику, затем мы с отцом делали аудиосопровождение их на русском языке. В мои задачи входил подбор музыки к этим слайд-фильмам и запись звука, у меня был маленький микшерский пульт и два магнитофона, я записывал музыку и голос отца как рассказчика на микрофон, затем всё это сводил. Дело было небезопасным, некоторые, насколько я знаю, отсидели срок за изготовление таких фильмов. Но отец был уверен, что все эти новые возможности помогают приводить людей к вере. Уверен, что если бы он был жив в эпоху Интернета, он бы, безусловно, уже хорошо освоил его.

Павел Мень

Александр часто говорил: «Кто я? Я только проводник. Я готов поделиться». Его отличала духовная, душевная щедрость… Он был необыкновенно весёлым, простым человеком, который внутренним своим богатством старался поделиться с каждым на том уровне, на котором тот был готов это воспринять.

Марина Михайлова

Говоря об отце Александре, я бы была осторожна с терминами «сильная личность» или «харизматическая личность». Однажды я услышала поразительные слова. Он сказал: «Я человек средних способностей». Понимаете, это говорит человек, который собирал огромные аудитории, за которым ходили толпы людей, и это было не кокетство, он действительно так думал. Главным свойством личности отца Александра была его полная принадлежность Христу. Вся его разнообразная деятельность: книги, проповеди, пасторские труды, квартирные беседы, а в период, когда ему разрешили, и большие встречи – имела своей целью донести только одно, и не что, а Кого. У него были очень глубокие личные отношения с Господом. Он знал, что во Христе вся полнота жизни, а без Него ничто не имеет смысла. Даже церковь без Христа не имеет никакого смысла, потому что она тогда впадает в мёртвую идеологическую квазижизнь. Отец Александр был человеком, бесконечно любящим Христа и лично преданным Ему. Всё, что он делал, было направлено на одну-единственную цель: проповедовать живого Бога.

Отец Александр говорил, что если человек в своей жизни действительно верен Христу и Евангелию, то все проблемы решаются сами собой. У него так и было. В его биографии многое правильно разложилось. Например, отец Александр получил прекрасное образование, но диплом ему не дали, исключили его из института на последнем курсе. Это ему позволило поступить в семинарию, в то время людей с высшим образованием не брали в духовные школы. Так что всё как будто бы случайно, но правильно выстраивалось. Как промысел Божий и водительство Божьей Матери. Как только он родился, мама Елена Семёновна посвятила его Пресвятой Богородице. Она была тогда очень молодой женщиной и устрашилась, что у неё недостанет мудрости и силы, чтобы воспитать ребёнка. В молитве она просила Пресвятую Богородицу, чтобы та наставляла и вела её сына. Так и было, это видно в его судьбе. Что касается отношения отца Александра к советским реалиям, он был исключительно мирный человек. Это не значит, что он не называл вещи своими именами. Он прекрасно понимал, где подлость, где предательство, где безнравственность, но у него не было пафоса борьбы со злом. Он считал, что лучший способ борьбы со злом – умножение добра. Как можно потеснить тьму? Увеличив пространство света, любви, восхищения и радости. У него не было желания с кем-то бороться, кого-то обличать, что-то собственное утверждать. Отец Александр умел мирно и честно жить в той церкви, которая была в советское время в нашей стране. Он был частью народа и страны, у него не было ощущения, что он исключительный человек, который должен всех спасти. Ему было свойственно доброе, искреннее отношение к жизни, и это позволило ему очень многое сделать. У него не уходили силы на борьбу, все его силы шли на служение, радость, любовь, а такие вещи восполняют силы.

Священник Генрих Папроцки

Поражала его невероятная эрудиция. Он легко переходил от одной проблемы к другой из разных областей знаний: геологии, биологии и зоологии, антропологии, философии, истории религии, богословия, истории литературы, поэзии и литургики. Был типичным русским мыслителем, столь редким в других странах, мыслителем, охватывающим различные сферы познания и стремящимся создать синтез: синтез науки и христианства. Был в этом наследником великих русских мыслителей, особенно о. Павла Флоренского, которого высоко ценил, Владимира Соловьёва, о. Сергия Булгакова, Николая Бердяева. Но, в противоположность им, отец Александр посвятил себя не созданию личных философских или богословских систем, но таким работам, которые для России являются самыми актуальными.

В своих книгах стремился приблизить библейскую историю к читателям, у которых практически не было доступа не только к трудам по библеистике, но даже к самой Библии (его работы в России переписывали на пишущих машинках и даже от руки). Кажется, что самой любимой наукой отца Александра была библеистика. Выявить облик Христа в Ветхом Завете и рассказать, что вся история человечества вела к этому единственному событию, к воплощению Христа. Хотел он показать Христа не только в своих книгах, не только в литургии, а прежде всего – в жизни. Стремился к созданию общины, потому что считал, что община является будущим Церкви в секуляризованном мире. И такую общину создавал в приходе Новой Деревни.

После семидесяти лет Россия была религиозной пустыней. Её надо было удобрять и орошать. Отец Александр совершал эту титаническую работу, прерванную в то воскресное утро, по дороге в храм, к служению литургии. Отец Александр был в пути как христианин, всегда в пути…^[56]

Анатолий Ракузин

Отец Александр ни на кого не был похож. Вспоминаю, что мы все приходили к нему плакаться. Всё время жаловались. Теперь мне это кажется таким диким! Мне он часто говорил: «Бог не выдаст, свинья не съест, Толя, всё будет хорошо!» Это ведь и Соловьёва была любимая фраза. Я знаю, что он не только высоко ценил Владимира Соловьёва и Тейяра де Шардена[20], но что они были внутренне близки ему. Он мне как-то сказал: «Я соловьёвец, Толя, и тейяровец».^[57]

Никита Струве

Отец Александр мыслил Православие во вселенских категориях, а не в узкоэтнических, будь то славянские или греческие. Как апостол Павел, он болел за отступничество от Христа соплеменного еврейского народа, как Владимир Соловьёв, не мирился с разъединением христиан, столь близких по вере в божественность Иисуса Христа, и тем более прискорбным, потому что христианство к концу XX века – всего лишь остров, омываемый, если не размываемый, чуждым, если не враждебным, ему океаном.

Мыслить Православие во вселенском масштабе куда труднее, чем отгородиться в чувстве горделивой правоты избранных. Быть может, в некоторых высказываниях иной раз отец Александр и переступал грань догматически дозволенного. Но даже если были такие, – как живительны они рядом со всевозможными затверждениями, испугами, запретами, которые искажают христианство, так как грешат против основной его заповеди – любви.

Отец Александр запечатлел свой апостольский подвиг мученической кончиной в новое, переходное время, когда, судя по всему, разрушительные силы голого отрицания соединились с неизжитыми тёмными силами узости, фанатизма, озлобления. По вещему слову Осипа Мандельштама, жизнь человека располагается вокруг последнего её акта – смерти. Смерть отца Александра – его последний акт просвещения. Да просветит она всё ещё не рассеявшуюся тьму!^[58]

Андрей Тавров (Суздальцев)

Последние годы жизни отец Александр перестал пить вино. Я не знал этого. Однажды, когда мы сидели за столом на дачном участке и ужинали – нас там было человек десять, а отец Александр рассказывал, кажется, о происхождении (непроисхождении) демократии в России, хозяин налил ему вина, но он отказался. На удивленный вопрос хозяина «почему?» – отец Александр улыбнулся и поднял руки ладонями вверх к вершине сосны в синем сентябрьском небе: «Вот моё вино, вот моя радость», – сказал он.

В батюшке был тот внутренний жар, тот внутренний огонь, который я больше ни разу не встречал в людях – ни в священниках, ни в монахах. Казалось, в нём жила и шумела могучая и весёлая магма, выступающая на поверхность невидимым, но ощущаемым горением, избытком согревающего и не опаляющего огня, способного на чудеса. Способного – отогреть, поддержать, поднять над землёй, преобразовав привычный масштаб зрения и восприятия в бесконечную и всё же очень конкретную перспективу. Этого жара не было у других людей, хотя иногда казалось – что вот же он, но через некоторое время общения я понимал, что нет, это не то, это другая природа. Я не хочу, чтобы это замечание было воспринято как ностальгическое или сентиментальное. Невероятный огонь отца Александра – это не единственное, что можно предложить миру и людям, не незаменимая харизма. У других духовных людей я находил свои уникальные черты – глубину, покой, неподверженность никаким авторитетам, трудолюбие, работоспособность. Но этого солнца, расположенного прямо в груди почти осязаемо, веселящегося и играющего, отогревающего замёрзшие почти до смерти души, утешающего и всегда, всегда – восходящего, я уже больше не встречал ни у кого.

Наталья Трауберг

Когда люди, не знавшие отца Александра, удивляются тому, каким он стал в наших восхвалениях, им ответить нелегко. Сразу вынесем за скобки ответ типа «наши» – «ваши»: во-первых, сам отец так не мыслил; во-вторых, удивляются и те, кому бы он очень понравился. Познакомившись с ним тогда, раньше, точно такие же искренние, не выносящие фальши люди радовались, что в нём этой фальши совершенно нет. Речь идёт не о прямой лжи, а о том невыносимом привкусе, из-за которого Христос называл фарисеев лицемерами. Они ведь не врали, даже не притворялись, а просто не умели видеть себя, как видели блудный сын или мытарь, а потому – охорашивались, важничали. К нашему вящему позору, многие удивляются, когда у верующих этого нет. У отца Александра – начисто не было. Если забыть, что все христианские слова мы быстро превращаем в новояз, можно сказать, что он был поистине смиренным, вспомнив при этом, что смирение не противоположно смеху, а тесно с ним связано.

Вообще новояз осыпается, когда думаешь об отце. Льюис[21] пишет, что мы бы не узнали настоящих христиан, заметили бы только, что это – весёлые и внимательные к нам люди. Правда, некоторые считали отца Александра слишком весёлым, а кто-то даже сетовал на недостаток внимания, не замечая, что он всё время ходит по краю пропасти, себя же отдаёт – полностью. Когда ему вроде бы уже не грозили мерзкие советские гонения, его разрывали на части мы, прихожане.

Культовый образ получается какой-то странный, без немощи – а она была, иначе где действовать Божьей силе? – зато со всякими побрякушками вроде «великий библеист». Отец вообще не считал себя учёным, а к очень хорошей памяти, редкому умению схватить главное и другим своим дарам относился как к удобным средствам, причём всегда помнил, что они даны ему для дела, в долг. Мы проецируем на него наши неосознанные качества – мечты о величии, об успехе, о том, как возвысить себя. Но этого мало. Около каждого человека, снискавшего земную славу, множатся рассказы «мы с ним», «я и он», «Я-а-а и он», но всё-таки одно дело поэт или художник, другое дело – апостол. Даже Учитель апостолов не предотвратил того, что Он так хорошо описал в 23-й главе Матфея. Наверное, это входит в игру, Бог – беспредельно деликатен, Он предупреждает, но не заставляет. А мы уже на радостях делаем ровно то, чего Он не просил делать.^[59]

Людмила Улицкая

Говорил отец Александр замечательно. На мой вкус, лучше, чем писал. В его живой речи – и с амвона, и в застолье – никогда не было ничего механического, а ведь ему приходилось одни и те же мысли и одни и те же слова повторять многократно. Столько энергии, сколько было у него, вообще не бывает у людей. Несомненно, он получал силы извне, был щедрым посредником между Высшей инстанцией и паствой. Он был совершенно неутомим – успевал, кроме обычного пастырского служения, навещать больных, причащать умирающих, вести семинары, отвечать на письма. Его приглашали в гости – и он шёл. Случалось, он опаздывал на чей-нибудь день рождения. Иногда его ждали, чтобы он благословил стол, иногда начинали без него. Но когда он входил, осеняя с порога крестным знамением дом, возникало праздничное чувство. Так приветствовали друг друга апостолы: радуйтесь! Он носил в себе радость и умел её отдавать другим.

Я пытаюсь представить себе, как бы вёл себя отец Александр сегодня, будь он жив. Что говорил бы своей пастве? Что говорил бы начальству? Он был человеком невероятных способностей и огромного ума. Он умел разговаривать с сумасшедшими и дураками, с больными и с преступниками. И также он умел без страха и заискивания разговаривать с вышестоящими. С теми, которые в рясах, и с теми, которые в погонах. И не потому, что был хитрым политиком, а потому, что он был милосердным христианином. Но всё-таки не могу себе представить, что говорил бы он сегодня о любовном единении церковной и светской власти.

Отец Александр не был диссидентом. Его можно назвать диссидентом только в том смысле, в каком диссидентом был Христос. «Белой вороной» – действительно, и по многим причинам. Он по рождению еврей, как и его Учитель, – в нашей антисемитской церкви это вызывало раздражение. Слишком образованный, что тоже вызывало у многих раздражение. Феноменально талантлив – в три месяца в электричке от Семхоза до Пушкино, по дороге из дома на службу, он выучил итальянский язык: он читал на тех языках, которые были ему нужны для чтения текстов, – на английском, греческом, иврите, не знаю, на скольких ещё. Почему его не посадили – не знаю. Почему его убили – это я скорее понимаю. Он был святой.

Проповедник, духовник, церковный писатель – всё так. Но самое поразительное в нём то, что он был полностью реализовавшимся человеком. В том смысле, что он ничего не оставил для себя, а всё, что было в нём, отдал.

Священник Георгий Чистяков

Отец Александр относился к числу людей, которые не боятся. Он не боялся ходить в больницы к тяжело больным и умирающим, хотя это было запрещено строжайшим образом, не боялся проповедовать и, более того, говорить о вере с детьми, практически открыто нарушая советское законодательство. Не боялся языка своей эпохи и, в отличие от практически всех своих собратьев, умел, подобно апостолу Павлу, говорить с «язычниками» о Христе на их языке. Не боялся синтезировать опыт своих предшественников, очень разных и порою взаимоисключающих друг друга, и это у него получалось удивительно хорошо, ибо делал он это не на уровне человека, но на уровне любви Божьей.

Борис Чичибабин

Мой самый главный и самый любимый поэт – А.С. Пушкин – как известно, был также очень весёлым и радостным человеком. Это роднит отца Александра с Пушкиным. Мне кажется, что своей открытостью – как известно, для Пушкина не было неинтересных людей: все – от будочника до царя, были ему интересны… Мне кажется, что отец Александр Мень также был таким человеком.