Смертию смерть поправ
Счастлив, кто мог познать причины вещей и поверг под ноги все страхи, и неумолимую судьбу, и шум волн жадного Ахеронта.
Вергилий
Светлана Александрова
Когда около четырёх часов дня его гроб сняли с машины, на церковном дворе поднялся невысокий (в рост человека) вихрь; он закружил опавшие жёлтые листья, прошёл по двору, замер напротив двери храма и там опал. Тогда же прилетело множество птиц, которые с криком стали кружиться над храмом и церковным кладбищем. Они прилетали и на следующий день, когда тело предавали земле.
Хоронили отца в день Усекновения главы Иоанна Предтечи. Могилу выкопали рядом с храмом, слева от алтаря, – с той стороны, где находится жертвенник. Но не сможет она удержать жизнь преизбыточествующую!
Вскоре после похорон небо снова закрылось тучами, но они расступились во время панихиды на девятый, двадцатый и сороковой дни.[131]
Алексий II
Соболезнование Патриарха Московского и всея Руси в связи с трагической кончиной протоиерея Александра Меня (11.09.1990)
С глубокой печалью воспринял скорбную весть о кончине отца Александра. Выражаю своё глубокое соболезнование семье, духовным чадам и прихожанам храма, в котором проходил почивший своё пасторское служение.
По человеческому разумению, казалось бы, только сейчас и настало время, когда талант отца Александра как проповедника Слова Божия и воссоздателя подлинно общинной приходской жизни и мог раскрыться во всей своей полноте. Увы, сложилось иначе – Господь призвал его совершить священнотаинственное служение к Себе.
В своем богословском дерзновении отец Александр иногда высказывал суждения, которые без специального рассмотрения нельзя охарактеризовать как безусловно разделяемые всей полнотой Церкви. Что ж, «надлежит быть разномыслиям между вами, дабы явились искуснейшие».
В памяти людей и Церкви, верю, останется то немалое, что отец Александр реально сделал для них. Много молитвенников по себе оставил отец Александр. К их молитвам о его упокоении в недрах Авраама, Исаака, Иакова присоединяем и мы свою молитву.
Вечная ему память![132]
Ариадна Ардашникова
На панихиде лицо отца закрыли. «Упокои?, Господи, душу усопшего раба Твоего, убиеннаго протоиерея Александра!» Первыи? раз пела – «убиенныи?». Какое нечеловеческое слово. Монашенка местная, Феодора, подошла: «Радость-то какая. Золотои? венец надели, как на мученика. А тебе жалко; ты не плачь – пои?… А ему радость, хорошо ему с Господом…» И у Марии Витальевны (Тепниной. – Ю.П.) на лице все? время стояла нездешняя улыбка. Ее? фиалковые глаза в окладе морщин светились.
На завалинке безучастно сидела Наталья Фе?доровна, жена отца Александра. Иногда к неи? подходили «официальные лица», она вставала и что-то отвечала. Я не видела, чтобы она плакала. Худая, ломкая, она была похожа на птицу. Лицо осунувшееся, и все? вскидывала прищуренные, невидящие глаза. Будто прислушивалась или хотела что-то разглядеть…
Когда гроб опускали, ударили колокола. Толпа замерла единым живым организмом. Я чувствовала за спинои? эту огромную толпу. В помраче?ннои, обезбоженнои? стране отец Александр крестил и духовно взращивал новыи? народ России. Этот народ был теперь за моими плечами.
Наталия Большакова
Когда был убит отец Александр, Марии Витальевне было 86 лет, и она знала его всю жизнь. Многие из нас боялись за Марию Витальевну, пока ехали в Новую Деревню, узнав о гибели отца Александра. Когда я увидела, что Мария Витальевна жива, стоит и не плачет, в общем, такая, как всегда, и мы обнялись, и я не смогла больше сдерживаться, она меня поцеловала и сказала: «Ему уже хорошо». И я вдруг поняла – она любила его не для себя…[133]
Александр Вадимов (Цветков)
9 сентября 1990 года я поехал в Новую Деревню. Хотелось обрадовать отца Александра: Музей Бердяева наконец-то зарегистрирован властями и теперь существует юридически. Вёз ему номер «Московского церковного вестника» с моей статьёй, о которой он знал и которую хотел прочитать. Да и, как всегда, было о чём посоветоваться с ним.
В храме чувствовалось некоторое замешательство: отец Александр, всегда такой обязательный, не приехал. Служба заканчивалась. У свечного ящика попросили подождать с оформлением венчаний: может быть, приедет отец Александр. И кажется, послышалась неуверенность в голосе отца Иоанна, объявившего: «В среду память благоверного князя Александра Невского, именины нашего настоятеля. Приходите, помолимся о нём». А в остальном всё шло как обычно. Стало известно, что накануне вечером батюшку привезли с лекции домой на машине. Следовательно, что-то случилось уже утром. Но что? Сердце? Во всяком случае, никто не предполагал самого страшного. Тем более – такого.
Скорбная весть пришла во второй половине дня. Не понадобилось ни газет, ни телевидения, чтобы все прихожане отца Александра узнали о его гибели. Впрочем, уже ночью 10 сентября последовало сообщение зарубежных радиостанций.
На следующий день была отслужена панихида, собравшая великое множество людей, а 11 сентября состоялись отпевание и погребение. И не вызывали обычного раздражения толпы репортёров с фотоаппаратами и видеокамерами. Но дело даже не в том, что здесь к ним привыкли. Просто, кажется, все понимали, что сейчас – больно и мучительно – на наших глазах совершается История…[134]
Екатерина Гениева
Ничего страшнее его гибели в своей жизни я не пережила. Прошло много лет, а я помню всё в деталях. Мне сложно об этом рассказывать, но когда его уже не стало (а я этого ещё не знала), мне была явлена картина ада. Это было 9 сентября 1990 года, в электричке – я ехала на дачу. Вокруг сидели люди, и их сочетание было каким-то странным. Одна женщина была похожа на жительницу Сергиева Посада, она всё время что-то шептала, может быть, читала молитву. Вторая очень странно, очень недоброжелательно неотрывно на меня смотрела. Я попыталась работать, но у меня ничего не получалось, и я стала молиться. А женщина напротив, как испорченная пластинка, повторяла: «Нужно отнять у таких самое дорогое». Потом я подумала: что я ей сделала, почему она так странно на меня смотрит? Она и её соседка вышли в Пушкино, на станции, ближайшей к Новой Деревне. И тут женщина, сидевшая ко мне спиной, обернулась. И я увидела лицо дьявола. Я смертельно испугалась. В ту минуту я ещё ничего не понимала. Позже, когда пришла в себя, поняла: что-то случилось, но что? Потом мне сказали, что отца Александра убили.
Борис Дворкин
Странное время года – осень. Лёгкая грусть о прошедшем лете мешается с восхищением от буйства красок в кронах деревьев, проносящихся за окном электрички, на которой мы с женой едем в Новую Деревню к отцу Александру. Венчаться.
Если по запотевшему вагонному стеклу провести пальцем линию, то в её конце образуется капелька влаги, которая стекает по стеклу. Словно слеза. На наших глазах слёзы, слёзы на глазах свидетелей, держащих венцы, слёзы на глазах венчающего нас отца Иоанна. На календаре 9 сентября 1990 года.
Наталия Ермакова
Два дня до похорон я была неотлучно при Марии Витальевне, она не спала совсем, была внешне спокойна и собранна. Когда при отпевании отца вынесли на улицу перед храмом, все вышли следом, и осталась Мария Витальевна одна в пустом, залитом светом храме, в котором гремел, заполняя всё пространство, голос отца Александра (в магнитофонной записи. – Ю.П.). Кажется, это была его проповедь о Воскресении, и слова были в точности о нём самом!
Евгения Завадская
Ещё одно суждение, мысль, чувство, которые преследуют меня после его мученической смерти: для многих, я знаю, такой конец отца Александра – естественное завершение избранного им крестного пути, ещё один очевидный аргумент его избранности и святости. Для меня всё происшедшее – леденящий ужас, помрачение света, одоление злыми силами добрых начал. Думается, что такой конец отца Александра не может и не должен служить аргументом подлинности его жизни и личности в целом. Мне кажется, что вообще Россия излишне увлечена «мученическим» аргументом причастности к истине.
Александр Зорин
Баба Надя – разговорчивая хлопотливая старушка лет восьмидесяти. При отце Александре она убиралась в храме и сегодня на той же должности. После обедни присела на лавочку, ждёт, когда разойдутся прихожане. С ней две женщины, её помощницы. Я давно её не видел. О чём же нам и говорить, как не о батюшке.
– Славная смерть, богоданная… Кровию умылся… Погоди, я принесу его образ.
Пошла в храм и вынесла обёрнутую в тряпицу, наклеенную на картонку цветную фотографию. Известная фотография из книги Ива Амана «Александр Мень – свидетель своего времени». Действительно, образ. Иконописный лик. Все три женщины, перекрестившись, приложились к картонке.
– Он священномученик, – говорит баба Надя, – страстотерпец. Мне милиционер один сказал: кабы все священники были такие, как отец Александр, на земле бы уж рай наступил.
Владимир Илюшенко
Митрополит Ювеналий, огласив частное послание патриарха и тепло сказав об отце, удалился в храм. Начались надгробные речи. Первый – Глеб Якунин. Неожиданно вслед за ним предложили выступить мне (наверное, потому, что я оказался у гроба). Собраться с мыслями было нелегко. Всё как в тумане. Говорил с долгими, мучительными паузами. Всё сказано верно, но как мало я сказал, как многое успел забыть в тот момент!
Политковский снимал для телевидения – сначала панихиду в храме, потом её продолжение на улице, забрался на крышу церкви и снимал оттуда, а потом – на дерево у могилы. Эти съёмки – бесценный документ.
Когда закончились наши надгробные слова, а отпевание всё не начиналось, желающие стали высказываться с паперти храма. Среди них – высокий человек в монашеской скуфье с бледным одутловатым лицом и ускользающим взглядом. Это он провозгласил, что отца убили «свои», а потом и вовсе, неожиданно для всех, стал распоряжаться похоронами. Где я его видел?.. Вспомнил: в толпе «патриотов» из «Памяти» и прочего сброда.
До чего ж отвратителен этот тусклый мертвенный голос, с точностью метронома повторяющий по мегафону одну и ту же фразу: «Пойте все!» Мы идём со свечами к могиле, прощаться. «Пойте все!» И опять: «Пойте все!» Господи, да без тебя ж поём! Кто поставил тебя командовать? Самозванец. Чужой…
Фазиль Искандер
Отец Александр был светом нашей Родины и для нашей Родины. И за это его убили.
Священник Георгий Кочетков
Я оцениваю кончину отца Александра как трагическую, но и как славную одновременно. Трагична она потому, что на русской земле убили выдающегося священника, не просто попа, который помахал кадилом, и всё. Его смерть была неожиданной, как неожиданно всякое злодейство. Но славной она стала по той причине – и я думаю, что даже его враги не будут это отрицать, – что отец Александр умер за Христа. Его убили не из-за тех или иных разногласий, касающихся экуменизма, отношения к иудеохристианству или каких-то иных претензий, которые ему предъявляли, нет. Прежде всего отец Александр служил Христу. И свидетельствовал о Христе – не только всей своей жизнью, но и своей смертью.
Священник Игнатий Крекшин
Для каждого, кому отец Александр был другом и учителем веры, его смерть была испытанием: кто-то впал в отчаяние, кто-то даже ушёл из Церкви, многие замкнулись в себе, все были в страхе и оцепенении. Это был настоящий «удар по Церкви», как скажет старый друг отца Александра, польский православный священник Генрих Папроцки. Все тогда вспоминали слова Писания: «поражу пастыря, и будут рассеяны овцы стада» (Мф 26:31). Кому-то хотелось, чтобы все замолчали, как послушно молчали в нашей несчастной стране многие десятилетия…
Юрий Кублановский
Осенью 1990-го, вернувшись в Москву, я сразу уехал на Вологодчину. А в тот тускло-солнечный день с утра уплыл на лодке по Ферапонтовскому озеру. За весь день ни на воде, ни по берегам ни души не видел. Вернулся в избу, а моя хозяйка, эдакая дожившая до перестройки Матрёна, и говорит: «Слышь, под Москвой-то попа убили».
Упало сердце. Топором… Представить это чело надколотым, этот лик окровавленным… невозможно.
Роза Кунина-Гевенман
Не забуду произнесённых Марией Витальевной слов про Алика (так она всегда его называла): «Он никуда не ушёл, он всегда здесь – с нами…»
Кардинал Жан-Мари Люстиже
Я потрясён известием об убийстве отца Александра Меня. Я познакомился с ним в мае 1989 года в его приходе недалеко от Москвы. Он излучал необыкновенное духовное и интеллектуальное сияние. Он был Человеком Мира.
Это варварское убийство – трагедия для всей страны, которая более, чем когда-либо за всю свою историю, нуждается в Благой Вести и Евангелии. Убийство человека, отдавшего жизнь Богу, – это бунт против Бога и рана, нанесённая собственному народу.
Я молюсь за отца Александра Меня, за его близких, за его приход и за всю Православную Церковь, которой нанесён страшный удар.[135]
Андрей Мановцев
Узнали вечером в воскресенье 9-го, звонили друг другу, не могли успокоиться и перезванивали. В понедельник 10-го я поехал с друзьями в Новую Деревню к пяти часам вечера. Должны были привезти из морга тело отца Александра, и должна была состояться первая по нему панихида. Когда приехали, храм был ещё пуст, и было удивительно тихо. Понемногу прибывал народ, а тело всё не привозили. Вот привезли наконец, и все внутренне словно ринулись к гробу, и стало всем трудно на сердце, очень трудно, будто в воздухе что-то встало. Разобрались, где стоять, служба началась. Певчие вначале петь почти не могли. Пели, пели, и не сбивались, но всё ведь чувствовалось. И вдруг – нет, не то чтобы вдруг, постепенно, незаметно, – а вдруг и заметно стало легче! Такое можно пережить только в Церкви. Пели уже без труда, голоса расправились.
Помню, как шли, уже в темноте, пешком до станции, через родное знакомое поле, с этими деревьями вдалеке, стоящими разреженно, так что сквозь них всегда видно небо. И было несказанно легко, будто и не было всей той тяжести ни вчера, ни пару часов назад, будто и не умирал отец Александр. Много раз впоследствии вспоминал я первую панихиду и особенно рад был тому, что успел повидать лицо умершего отца Александра. Ибо на следующий день его отпевали, как и полагается, с закрытым лицом. А был он спокоен, так спокоен, что вспоминались слова Жуковского о лике только что почившего Пушкина. Вспоминалось и то, как на литургии стоял отец Александр за алтарём и как смотрел на нас. В нём был глубочайший мир, глубочайшая уверенность, что паства его – в руце Божией.
Юрий Пастернак
В тот памятный осенний день 9 сентября я внезапно проснулся очень рано. Посмотрел на часы – 6:40. Меня напугал мой сон. Вот он вкратце. Я в чьём-то доме. Открывается дверь – и в комнату стремительно вбегает взволнованный очень смуглый человек. Его голова обмотана белым окровавленным полотенцем на манер чалмы. Он удивлённо взглянул на меня и, открыв какую-то дверь, быстро исчез за ней.
Тут я проснулся. В ушах продолжала звучать фраза, произнесённая «закадровым» голосом: «Умер, он умер!» Кто умер – было непонятно, но сердце сжалось от скорби, и пришла мысль, что речь идёт об очень близком мне человеке, но не о родственнике, а о ком-то из церкви, из общины. Едва дождавшись времени первой литургии, я поспешил в церковь на «Речном вокзале», что недалеко от моего дома. В этом храме служил недавно рукоположенный в священники отец Александр Борисов. Иду я по аллее парка, а в голове продолжают звучать страшные слова из моего сна: «он умер, он умер». Иду, испытывая смертельную тоску, чувство невозвратной потери, скорблю, не зная о ком, и на глаза наворачиваются слёзы. После причастия спрашиваю у отца Александра Борисова: «Батюшка, всё в порядке? Ни с кем из наших ничего не случилось? Вы не слышали?» «Нет, ни о чём таком не слышал», – ответил он.
Днём или ближе к вечеру кто-то мне позвонил и сообщил совершенно невероятную новость: убит отец Александр! Потом позвонил Володя Шишкарёв и поведал, что стрелки его настенных часов остановились ровно в 6:40 утра, в тот момент, когда был убит батюшка… Появилось желание сразу же ехать, но куда? За окном вечер. Я созвонился с Сергеем Бессарабским, и мы договорились завтра утром ехать в Семхоз. Наутро он заехал за мной, и мы отправились в неблизкий путь.
Возле дома отца Александра никого не было. На тропинке, намокшей от дождя, ведущей к воротам дома, видны были сгустки крови. Моросил дождь. Скоро стали подъезжать батюшкины духовные чада. Помню Олега Степурко, Ольгу Ерохину, Алика Зорина. Кто-то из них сказал, что есть такая древняя традиция – оставлять на память о святых мучениках вещи со следами их крови. Мы стали прикладывать к мокрой земле, осыпанной листьями и обагрённой кровью батюшки, у кого что было. У меня в сумке оказались книги издательства «Жизнь с Богом»: «Сын Человеческий» и «Молитвослов». Кто-то доставал Евангелие, кто-то горстями собирал побуревшие от крови опавшие листья. Потом мы поехали в морг…
Гроб с телом отца Александра поставили посреди церкви на всю ночь и сняли с него крышку. Прекрасное лицо было бледным, на нём были небольшие ссадины. Зоя Афанасьевна Масленикова решила остаться возле батюшки до утра и предложила мне последовать её примеру, но я, беспокоясь о беременной жене и болевшей тогда маленькой дочери, уехал ночевать домой, в Москву, в чём потом горько раскаивался. Всю ночь у гроба читали Евангелие.
Утром 11 сентября, подъехав к церкви в Новой Деревне, я был потрясён количеством народа, приехавшего на похороны. Церковный двор собравшихся не вмещал, толпа напирала, и люди вынуждены были перешагивать через невысокую ограду и располагаться между цветочными клумбами. Огромная толпа стояла вне двора, на улице, за воротами церкви. Повсюду ходили люди с камерами и снимали всех направляющихся в церковь. Кого тут только не было! Крепыши-гэбэшники, оглядывающиеся по сторонам с безучастными лицами; инвалиды-афганцы в камуфляже, уважавшие отца Александра, участвовавшего в решении их насущных проблем, спасавшего их от самоубийств. Они неоднократно предлагали батюшке обеспечить охрану, да только он не соглашался. Мелькали корреспонденты газет и телеоператоры различных студий, кто-то из них залез на колокольню; множество людей с интеллигентными лицами, монахи, приезжие и, конечно, много наших, «новодеревенских». Священников было немного, и они, находясь в алтаре, готовились к службе. Изредка в толпе появлялись люди известные, лица «из ящика»: писатель Фазиль Искандер, поэт Андрей Вознесенский, режиссёр Марк Розовский, телеведущие программы «Взгляд»: Александр Любимов, Дмитрий Захаров, Александр Политковский, о. Марк Смирнов. Говорили, что на похоронах присутствует Осташвили из общества «Память». Особняком, за цветочной оградой, между клумбами, стоял друг отца Александра философ Григорий Померанц. На его лице были скорбь и растерянность.
После литургии, которую служил митрополит Крутицкий и Коломенский Ювеналий, гроб поставили для прощания около входа в храм. На крыльце поставили микрофон, чтобы каждый, кто захочет высказаться, мог сказать своё слово. Люди подходили к гробу и прощались со священником, прикладываясь к его руке. Некоторые мне потом говорили, что руки отца были тёплыми.
Многие произносили краткие надгробные речи. Митрополит Ювеналий зачитал послание патриарха Алексия. Популярный в то время политический деятель Илья Заславский с болью говорил о том, что отец Александр не был политиком, он был пастырем. Но в наше время иногда и добрый пастырь бывает чёрным силам страшнее.
Отца Александра хоронили в день Усекновения главы Иоанна Предтечи. Как писала Анастасия Андреева, духовная дочь отца Александра: «В те дни у многих было явственное ощущение, что ветер библейской истории ударил нам в лицо».
Священник Игнаций Паулюс
Я – сальваторианец; для сальваторианцев 8 сентября – годовщина смерти основателя нашего ордена – особенно важный день. Тогда я был в Кракове настоятелем сальваторианского монастыря. Вечером 8 сентября я вылетел самолётом в Москву. Приехал в маленькую гостиницу на улице Мусы Джалиля к своему другу, о. Тадеушу Пикусу. Там на первом этаже была часовня; я помолился и, зайдя в ризницу, на столе увидел книгу – «Сын Человеческий». Я взял её и начал листать – ничего, конечно, ещё не зная… Потом зашёл к о. Тадеушу и сказал:
– Я взял у тебя книгу, «Сын Человеческий».
– А ты знаешь, – сказал он в ответ, – что этим утром её автор, отец Александр, был убит? Его зарубили топором…
Выслушав его, я вдруг произнес:
– Знаешь, Тадек, я останусь работать в России.
Это было спонтанное решение.
Священник Вячеслав Перевезенцев
Раннее воскресное утро 9 сентября. Прохладно, мокро, идёт мелкий дождь… Тогда, двадцать пять лет назад, я выбежал из Лавры, торопясь на электричку Загорск – Москва, отходящую около семи утра. У нас была договоренность с отцом Александром, что по воскресеньям я сажусь в предпоследний вагон с конца в Загорске, а он подсаживается на следующей станции в Семхозе, и мы можем по дороге до Пушкино поговорить. Так было не раз, но в это воскресенье в вагон он не зашёл. Я, конечно, не придал этому значения, мало ли что. Добравшись до храма в Новой Деревне, стали ждать, но батюшки не было. Никто ничего не мог понять, даже тяжело больным он всегда приходил в храм. Становилось страшно, но думать ни о чём плохом не хотелось.
Сообщение о том, что отца убили, мы получили уже в Москве, ближе к вечеру. Было такое чувство, что жизнь остановилась… Утром надо было возвращаться в семинарию. На вокзале встретил отца Артемия Владимирова, он у нас преподавал, и мы с ним дружили. Узнав о случившемся, он нашёл очень верные слова, чтобы меня поддержать. Доехали, надо было идти к инспектору отпрашиваться с уроков. Почему-то я попал не к семинарскому инспектору, а к инспектору академии архимандриту Сергию (Соколову), будущему епископу Новосибирскому. Когда я ему сказал, что убили отца Александра, он был очень взволнован, так сильно-сильно меня обнял и говорил, как он хотел встретиться с отцом Александром, но вот не успел.
Меня отпустили, и я поехал в храм. Скоро туда привезли и отца Александра. Мы начали читать Евангелие и читали его всю ночь до вторника, когда совершились отпевание и погребение. Стоя там в храме у гроба отца Александра, я понимал, что начинается новая жизнь, было одновременно страшно, больно, но и ощущалась какая-то торжественность во всём происходящем. Вот уж точно, как часто любил повторять отец Александр, Небо приблизилось к земле.
Прошло двадцать пять лет… есть то, за что мне стыдно перед отцом Александром, но то хорошее и светлое, что было в моей жизни за эти годы, так или иначе связано с ним. Спасибо, батюшка, и вечная память!
Григорий Померанц
Убийство отца Александра сперва просто ударило по лбу. Это было почти физическое чувство, поэтому я точно помню место удара. Потом, на похоронах, спокойно и печально заработало сознание, и я вдруг увидел, что мы вступаем в новое время мучеников. Только сейчас, при выходе из Утопии, разделительная линия между мучениками и мучителями другая, чем при входе в Утопию. Она проходит внутри христианства, она рассекает все лагери. Сталкивается религия любви и воинственное национальное язычество. Сталкивается привычка ненависти, легко меняющая образ врага, и чувство вечности, освобождающее от ненависти.
Марина Роднянская
Утром 10 сентября мне позвонил мой знакомый Б. и без предисловия деревянным голосом спросил: «Ты знаешь, что убит отец Александр Мень?» – «Как убит?» – тупо переспросила я, не в состоянии понять смысла сказанного. «А вот так! Топором по голове!» – прокричал в трубку Б. со слезами в голосе. Было чувство, будто меня саму ударили по голове. Я заплакала. Помчалась в Пушкино. В метро «Комсомольская» бросилось в глаза написанное от руки объявление, маленький клочок бумаги: «Все, кто хочет проститься с отцом Александром…» Записка заканчивалась восклицанием, в котором тоже слышались слёзы: «Он так любил вас!»
Марина Снегурова
Узнав, что у меня была клиническая смерть, отец Александр стал задавать вопросы, на которые отвечать было трудно, так как под его углом зрения я никогда над ними не задумывалась. А для него был очень важен конкретный опыт конкретного человека, побывавшего «там». Этот его «допрос» как-то сам собой переключился на разговор о снах. Отца Александра очень заинтересовало то, что я словно «предчувствую» несчастья и неприятности, которые порой сбываются со мной и близкими людьми.
Ранним воскресным утром в начале сентября меня разбудила дочь. Помню, я даже рассердилась, что она будит меня в шесть утра и не даёт услышать, о чём же говорит мне во сне отец Александр. Тем более что сон был не совсем обычный.
…То ли из тумана, то ли из мелкого невидимого дождя, то ли из сереньких сумерек выходит отец Александр. Я не слышу лая собаки, приглядываюсь и вдруг вместо своего серебристого пуделя вижу белого ягнёнка. Они идут медленно, они ещё далеко от меня, но почему-то вижу и его глаза, и глаза овечки – невыразимо печальные. Хочу крикнуть: «Что-то случилось?» Но вдруг ягнёнок превращается в мою дочь, и она бежит ко мне. А отец Александр, грустно глядя на меня, как при замедленной съёмке, отступает назад в светлеющую и расступающуюся пелену. Я хочу крикнуть, чтобы он подождал меня, не пропадал, но в этот момент ребёнок утыкается в мои колени, и я чувствую, что это не моя дочь, – похожая, несчастная, но не моя. Беру плачущую девочку на руки, она тяжёлая, я не могу ни бежать, ни идти, ноги словно приросли к земле, а отец Александр уже далеко, удаляется спиной назад, лицом ко мне. Машет рукой, что-то мне говорит, а я не слышу, но неожиданно ощущаю на лбу его тёплую успокаивающую ладонь.
Это было утром 9 сентября 1990 года. Через несколько часов я узнала о том, что случилось с отцом Александром.[136]
Мария Тепнина
У меня собственное мнение такое, что путь его апостольский. Все апостолы кончили мученической смертью. Так или иначе, он последовал за ними. Смерть его мученическая, а откуда она, в конце концов, это же не имеет такого большого значения, для него, во всяком случае.
Владимир Файнберг
Всё лучшее, что было в мире, исчезло. Навсегда. С убийством отца Александра 9 сентября 1990 года время сломалось. Что мне было теперь до того, что отец Александр, оказывается, переслал рукопись моего романа «Здесь и теперь» в Лондон и мне там присудили первую премию на каком-то конкурсе?
Я остался сиротой. Он был на пять лет моложе меня.
Нина Фортунатова
На похоронах народу было несколько тысяч. И над всем этим я видела отца Александра – как бы в небе. А потом стала видеть и чувствовать его в алтаре. И только это спасло меня от отчаяния. Ведь явился же о. Всеволод Шпиллер[46] патриарху Пимену в алтаре 7 февраля 1984 года во время службы и даже говорил с ним! И я знаю, что у нас в алтаре каждую литургию невидимо сослужит отец Александр.