Глава 5

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

Глава 5

Если Ауфмайер в нашем карантинном блоке 2-А был всевластным богом, то староста Пауль Бандит — полубогом. Я несказанно удивился, когда впервые увидал это гориллообразное существо.

После санобработки нас привели к блоку. И тут в одних трусах появился он.

Эсэсовцы окружили полуголого здоровилу, наперебой расспрашивая о здоровье, самочувствии, фамильярно похлопывали его по волосатым плечам. А он с достоинством пожимал им руки, сдержанно ухмылялся.

— Принимай, Пауль, пополнение. Привели сто «мусульман», надеюсь, ты быстро поставишь их на ноги — сказал ему начальник конвоя и заржал от собственного остроумия.

Из дальнейшего разговора я понял, что волосатый здоровила занимал должность блокельтестера — следовательно, и сам был заключенным. Он пересчитал нас, расписался за полученное пополнение и тупо уставился на колонну. Мы со страхом смотрели на этого полуголого, заплывшего жиром пучеглазого кабана. А он, собравшись с мыслями, произнес такую речь:

— Вы прибыли в показательный карантинный блок. Порядок у меня железный. Кто будет вести себя смирно и послушно, с тем ничего плохого не случится. Он может рассчитывать на месяц жизни в моем блоке. Но ежели кто-либо посмеет хорохориться и петушиться, будет иметь дело со мной, — он показал внушительный кулак. — Имейте в виду, я человек нервный и быстро раздражаюсь. А еще запомните, что здесь я ваш главный попечитель, воспитатель и судья. Могу и к праотцам послать — у меня это запросто. Понятно?

Плюгавый Вацек-писарь, о чем свидетельствовала повязка с надписью «шрайбер», дословно перевел блокового сперва на польский, а затем и на русский языки.

Пауль Бандит был немецким уголовным преступником.

Лагерная действительность была страшна сама по себе. Но еще более зловещей делали ее подонки и негодяи типа Пауля. Профессиональный убийца и палач-любитель от постоянного употребления алкоголя и беспрерывной брани совершенно охрип, не говорил, а рычал. Сильный, как медведь, он одной оплеухой сбивал с ног любого заключенного, а ударом кулака по голове убивал. Но больше всего он любил душить свою жертву за горло, не торопясь, с наслаждением.

Нередко на аппелях рассвирепевший Бандит тараном врезался в колонну узников и калечил своими ручищами десятки людей. Однако вместе с тем он считал себя человеком творческим.

Как-то в пылу вдохновения Пауль сконструировал портативную разборную виселицу из дюралевых трубок. Изобретение понравилось гестапо. Оно упрощало и удешевляло процедуру казни. Преимущества новой виселицы были очевидны, и некоторое время ее автор служил разъездным палачом, гастролировавшим, словно циркач, со своим реквизитом по всей Германии.

Среди эсэсовцев Пауль считался своим человеком. Они сочувствовали ему: из-за татуировки Бандиту была закрыта дорога в войска СС. А история этой татуировки была известна всем.

В начале тридцатых годов один обанкротившийся и вконец спившийся художник попал в тюрьму, а оттуда — в лагерь поблизости Гамбурга. Там он занялся татуировкой заключенных и весьма преуспел в этом деле.

Начальник лагеря, решив сделать на нем бизнес, разрешил художнику открыть «мастерскую», обеспечил его нужным материалом и клиентурой, а львиную долю прибыли забирал себе. В «мастерскую» валом валили моряки и портовые грузчики.

В этом же лагере за убийство отбывал наказание и Пауль. Связавшись с шайкой картежников и воров, он однажды проиграл свою жизнь, но вымолил помилование, согласившись стать вечным рабом картежников. Шайка, дабы он никогда не забывал о рабском положении, решила разукрасить все его тело порнографической татуировкой. Художник работал с упоением в течение нескольких недель, проверяя на коже Бандита свои способности и неудержимую фантазию. Так Пауль стал ходячей выставкой порнографического искусства.

Когда Пауля в Освенциме послали на клеймение, эсэсовцы растерялись, не найдя места для номера. Ограничились тем, что на куртку нашили лоскут с цифрой 21. Пауль гордился тем, что он ветеран Освенцима, прибывший сюда с первой партией узников еще в 1940 году.

Долгое время Бандит был объектом паломничества эсэсовцев, которые желали поглазеть на уникальную татуировку. Поскольку поток «экскурсантов» не уменьшался, Паулю разрешили летом в блоке и поблизости ходить в одних трусах. Он одевался лишь к вечернему и утреннему аппелям, чтобы по форме отдать рапорт Ауфмайеру.

Даже в таком аду, как Освенцим, Пауль жил благоденствуя. У него было не менее десятка пиплей[36]. Они делали ему массаж, маникюр, педикюр и завивали волосы. Специальными опахалами из страусовых перьев пипли отгоняли от Пауля мух, когда он изволил отдыхать, и неутомимо обвевали его в зной. Он никогда не знал ограничения ни в изысканной пище, ни в отборных коньяках и винах. Иногда он, расчувствовавшись и блаженно закатывая глаза, слушал музыку или же сам играл на подаренной ему Ауфмайером губной гармошке.

Блокфюрер ценил Бандита. Не раз выпивал с ним прямо в блоке. Они на пару ходили в публичный дом. Заведение помещалось на втором этаже двадцать четвертого блока, расположенного неподалеку от центральных ворот Аусшвитца, рядом с административными постройками.

Освенцимский публичный дом был открыт официально по приказу главного коменданта Рудольфа Гесса в первый день рождества 1943 года. Празднество началось роскошным обедом, на котором с речью выступил Гесс. Поздравив подчиненных со святым рождеством, он пообещал им вечное господство на завоеванных землях, призывая беспощадно расправляться с врагами национал-социализма, быть верными фюреру и его идеям. После обеда Гесс собственноручно роздал эсэсовцам талоны на посещение публичного дома.

Привилегией посещать это заведение, кроме эсэсовцев, пользовались и «передовики производства», «образцовые гефтлинги», «активисты» из числа немцев. Большей частью это были капо, старосты, штубовые и прочие прихвостни из «зеленых».

Комендант лагеря выдавал блокфюрерам специальные талоны для распространения их среди вышеупомянутых «передовиков», которых эсэсовский унтер-офицер каждый вечер собирал на центральном аппель-плаце и организованно вел развлекаться. «Визитеров» из Биркенау привозили на машине.

Так начальство разжигало в «зеленых» низменные инстинкты, поощряя и подзадоривая их заслужить право на посещение дома терпимости. А заслужить это право можно было одним: холуйством, жестоким отношением к подчиненным. За один такой талон «передовик» готов был растерзать десятки узников, лишь бы угодить эсэсовцам.

Вначале в публичном доме содержались пятьдесят чистокровных ариек, но вскоре заведение расширили, и их стало уже несколько сотен. Меж проституток, свозимых в Освенцим со всей Германии, происходила настоящая борьба за право работать по профессии. По сравнению с другими узницами в заведении они жили роскошно: их снабжали отличной одеждой, духами, ели и пили они досыта. Их даже выгуливали в лесу, где можно было вволю дышать свежим воздухом, загорать, купаться.

Все мы, как на великое чудо, смотрели на хорошеньких, красиво одетых молодых женщин. Прямо не верилось, что в этом пекле могли существовать такие.

Заведением управляла старая ведьма по прозвищу Пуфмуттер. Морщинистым, словно печеное яблоко, лицом, наштукатуренным до предела косметикой, она действительно напоминала ведьму.

Мне пришлось увидеть Пуфмуттер и ее «воспитанниц» 20 января 1945 года, когда завершалась эвакуация чудом уцелевших узников. Нас пригнали из Явожно на платформу смерти Биркенау. В лютую стужу мы, полураздетые, почти сутки дрожали на холоде, ожидая вагонов. Сквозь метель виднелись кучи присыпанного снегом кирпича и бетона — остатки взорванных строений. В перелеске за крематорием пылали огромные костры, и несло оттуда ужасающим смрадом. А здесь с солдафонской бесцеремонностью, эсэсовцы лезли к девушкам.

— Эльза, Эльза! — кричала Пуфмуттер, бегая между своими подчиненными. — Деточка, пойди-ка с шарфюрером, ему нужно пришить пуговицу. Ты сделаешь это лучше других…

Раскрасневшаяся синеглазая блондинка, маленькая, кругленькая, на вид еще совсем подросток, выскочила из группы проституток и подбежала к старой ведьме.

— Я, матушка, сделаю все как следует, — сказала Эльза и поспешила за здоровилой эсэсовцем в стоявший неподалеку барак.

Подали эшелон. Пуфмуттер со своими «ангелочками» заняли три пассажирских вагона. Кроме разнообразных продуктов, им выдали еще и пятидесятилитровые термосы с горячей пищей. Нас утрамбовывали в каждый «телятник» по сто человек. Эсэсовцы не дали нам на дорогу ни грамма продуктов, ни глотка воды. Позабивали двери, и поезд тронулся. Когда несколько суток спустя эшелон прибыл в Маутхаузен, в живых осталось меньше половины узников… Но я забежал далеко вперед. Вернемся в Освенцим 1943 года.

Через полгода после открытия публичный дом расширили, сделав добавочное отделение на сорок комнат для обслуживания «передовиков» из числа неарийцев. На работу взяли молоденьких еврейских девушек. Перед несчастными оказывался выбор: крематорий или добровольная проституция.

Мне пришлось видеть, как одна из женщин, которых гнали в газовую камеру, умоляла эсэсовца взять ее шестнадцатилетнюю дочь в публичный дом.