28

Произошло в нашей профессии и другое изменение, которое, казалось, набирало обороты устрашающими темпами, когда я перешел в Сент-Джордж: речь идет о стрессе, связанном с выступлениями в суде.

Судебно-медицинские эксперты прошлого были широко известными личностями, и каждый читатель газет в период между двумя мировыми войнами знал, кем был сэр Бернард Спилсбери: своего рода Шерлоком Холмсом, чей гениальный анализ каждого дела гарантировал, что в случае его появления в суде на стороне обвинения обвиняемому не избежать повешения. Спустя многие годы после его смерти эти знаковые дела были пересмотрены, и его логика в некоторых из них была признана уже не столь достойной имени Шерлока Холмса. В то же время поставить его доводы под сомнение было чем-то немыслимым.

Его последователем стал мой личный герой, профессор Кейт Симпсон. Симпсон – за чьими проводимыми вскрытиями я, затаив дыхание, наблюдал в конце его и в начале своей карьеры – был человеком куда более гуманным и юморным, чем Спилсбери. Но ему также довелось работать в эпоху, когда к свидетелям-экспертам относились с таким уважением, что их мнение редко подвергалось сомнению.

В первые годы моей практики выступления в суде давались мне не так уж плохо. В первые месяцы я по возможности старался избегать противоречивых и спорных дел, однако сложно было понять заранее, где могут возникнуть проблемы. Как правило, адвокату от судмедэксперта были нужны лишь факты: все еще сохранялось былое уважение к нашей профессии, ну или хотя бы его остатки.

Когда же я перешел в Сент-Джордж, адвокаты стали видеть в отчетах о вскрытии потенциальную брешь в броне защиты, и все больше и больше относились к показаниям свидетеля-эксперта как к возможности вонзить клинок в позицию другой стороны. Некоторым судмедэкспертам это даже нравилось. Для любого с претензией на мачо судебные баталии были сродни субботней ночной драке, и многие были готовы закатать рукава. Я наблюдал за их выступлениями в суде с открытым ртом.

А (адвокат): Хотите ли вы сказать, будто абсолютно уверены, что ножевые ранения были нанесены, в то время как покойный находился в лежачем положении?

УК (уверенный коллега): Именно так.

А: Вы уверены?

УК: Полностью.

А: Но в курсе ли вы, что двое свидетелей сказали, что видели его последний раз прогуливающимся по Олд-Кент-роуд?

УК: Я в курсе этих свидетельских показаний.

А: Тогда, возможно, вы будете рассматривать вероятность того, что он?..

УК: Нет, не буду.

А: Вы ни за что не назовете возможным, что?..

УК: Прощу прощения, но должен вам напомнить, что я сегодня дал клятву. Клятву говорить только правду и ничего, кроме правды. Таким образом, вы можете предъявить мне свидетеля, утверждающего, будто покойный играл в матче премьер-лиги по футболу, или что он прогуливался по Олд-Кент-роуд, или что бы там ни было, однако моей обязанностью, моей задачей, моей ролью как свидетеля-эксперта по-прежнему остается говорить правду, только правду и ничего, кроме правды, какой я ее вижу. (Звонко.) И таким образом, я говорю вам, что этот мужчина был зарезан, когда он лежал на спине.

Как же я завидовал этому коллеге. Я знал, что никогда не смогу быть таким, как он. В подобных обстоятельствах мне бы ничего не оставалось, кроме как признать вероятность, пускай и ничтожно малую, что я могу ошибаться, что возможны другие объяснения, другие версии правды. В то время как моя работа требует от меня настаивать на том, что я пришел к верному заключению.

Моим любимым судом был тот, который – во всяком случае, теоретически – был лишен состязательной составляющей и проводился в неформальной обстановке: коронерский суд. Коронер ведет расследование с целью докопаться до правды. Вот жена покойного, сидящая на расстоянии вытянутой руки, с заплаканными глазами, которой не терпится узнать правду, пускай она одновременно с этим ее и побаивается – спустя многие месяцы после смерти шок так и не прошел. Вот дети покойного, все в слезах, обозленные, утверждают коронеру, что им не кажется, будто это был несчастный случай, и у них есть соображения насчет того, кто к этому может быть причастен. Вот его друзья, испытывающие неловкость, оказывающие поддержку, испытывающие благоговейный страх перед судом.

Я поворачиваюсь к родственникам, чтобы объяснить в простой и доброжелательной форме, как прошли последние минуты жизни покойного, стараясь при этом причинить как можно меньше боли. Отвечаю на их вопросы. Я сочувственно киваю. Зачастую они задают одни и те же вопросы снова и снова, словно не слышат ответа, как бы внимательно они ни старались слушать. Коронер благодарит меня, и я возвращаюсь на свое место.

Когда я ухожу, некоторые родственники подходят ко мне со все теми же вопросами. Снова. Я в очередной раз им объясняю, что он на самом деле не страдал, что конец наступил быстро, что у него, скорее всего, не было времени сообразить, что происходит, что в остальном у него не было проблем со здоровьем, что не было никаких свидетельств наличия рака, а боли в груди, на которые он жаловался, не были вызваны больным сердцем.

Как правило, после этого коронер выносит свой вердикт. Смерть в результате несчастного случая, самоубийства, по естественным причинам, убийство… Родные покидают зал суда эмоционально истощенные, но по крайней мере с чувством, что со всеми связанными со смертью их близкого формальностями покончено. Они всё выслушали, их тоже, хочется надеяться, выслушали. Дело покойного было тщательно изучено публично, и было сделано официальное заявление о причинах и фактах его кончины.

СУЩЕСТВУЕТ НЕ ТАК МНОГО ПРОФЕССИЙ, ТРЕБУЮЩИХ ВСТАВАТЬ НА ГЛАЗАХ У ВСЕХ И ПУБЛИЧНО ЗАЩИЩАТЬ СВОЮ ПРОФЕССИОНАЛЬНУЮ ТОЧКУ ЗРЕНИЯ ПОД НАПОРОМ ЯРОСТНОЙ АТАКИ.

Если бы только уголовный суд был таким же гуманным. Существует не так много профессий, требующих вставать на глазах у всех и публично защищать свою профессиональную точку зрения под напором яростной атаки. Существуют, разумеется, свидетели-эксперты, получившие репутацию наемных лжецов. Я не из таких, и мне не нравится подобное отношение со стороны солиситоров, спрашивающих, не мог бы я немного изменить свое мнение или удалить из отчета неугодный абзац.

Выбирая эту профессию, я думал, что буду сообщать правду о мертвых живым – которые будут благодарны ее услышать. На пороге же нового столетия я все больше ощущал себя верной собакой, которая с гордостью приносит назад брошенную ей палку к ногам своего хозяина, в ответ на свои старания получая лишь крепкий пинок.

Несмотря на все это, обычно я иду на суд уверенным. Я изучил своего пациента, знаю, что нашел, знаю, какие выводы сделал. Оказавшись же за свидетельской трибуной в зале суда, я перестаю контролировать происходящее. Ситуацию контролируют адвокаты, и когда они говорят, что я должен стоять и отвечать на вопросы, то, если судья не возражает, мне не остается другого выбора.

Вскоре после перехода в Сент-Джордж у меня был случай за свидетельской трибуной, повлекший за собой много бессонных ночей и указавший на то, что ждет впереди. Проводя вскрытие «мальчика для съема» – мальчика-подростка, торгующего своим телом, – я даже подумать не мог, что дело может оказаться запутанным. Его обнаружили предыдущим вечером, после чего он умер в больнице. Его тело выглядело немыслимо. Он был покрыт лиловыми кровоподтеками – буквально покрыт. На нем не осталось практически ни единого живого места.

ЛЮДИ РЕДКО УМИРАЮТ ОТ УШИБОВ, ОДНАКО ЭТА ЖЕРТВА В 19 ЛЕТ ПОЛУЧИЛА НЕВЕРОЯТНОЕ КОЛИЧЕСТВО УДАРОВ – 105.

Я насчитал 105 кровоподтеков и много-много ссадин. Оружием послужил металлический цилиндр гантели. На торце цилиндра была поперечная штриховка, которая отпечаталась на некоторых повреждениях. Были также и ссадины, нанесенные, судя по всему, концом цилиндра с резьбой.

Люди редко умирают от ушибов, однако эта жертва 19 лет получила невероятное количество ударов. В качестве причины смерти я указал множество ударов тупым предметом. На самом деле, когда его родители прибыли в отделение неотложной помощи, у него развилось состояние под названием «синдром диссеминированного внутрисосудистого свертывания», развивающийся вследствие слишком бурной реакции защитной системы организма на травму: как результат, механизм свертывания крови выходит из строя, в результате чего по всему организму открываются практически непрерывные кровотечения, в том числе и в жизненноважных органах. Наступает шок, а затем во многих случаях – смерть.

Я отправился в многоквартирный дом, в котором все случилось. Юношу обнаружили на третьем этаже, однако били его на девятом: получается, он каким-то чудом преодолел 74 ступеньки, прежде чем отключился. Я измерил ступени, однако мне было с самого начала очевидно, что все его травмы, за исключением, может быть, одной или двух, были получены металлическим цилиндром, которым его избили, а не в результате падения с лестницы.

Обвиняемый, также 19-летний мальчик по вызову, был, как оказалось, лучшим другом убитого, и у них был общий «дядя», который то ли был их сутенером, то ли спонсировал их, то ли делал и то, и другое. На протяжении многих лет меня не переставало удивлять, как часто мужчины (и почти никогда женщины) убивают своих лучших друзей. А братья совершают братоубийства еще чаще. В данном случае убитый сам пришел в квартиру обвиняемого. Они пили весь день и весь вечер: уровень алкоголя в крови убитого парня, по оценкам лабораторных экспертов, в момент убийства примерно в два раза превышал допустимый для управления транспортным средством. Жилица на третьем этаже вызвала «скорую» вскоре после полуночи: она обнаружила жертву рядом со своей квартирой. Его отвезли в больницу, где он, однако, и скончался по прошествии менее 12 часов.

НА ПРОТЯЖЕНИИ МНОГИХ ЛЕТ МЕНЯ НЕ ПЕРЕСТАВАЛО УДИВЛЯТЬ, КАК ЧАСТО МУЖЧИНЫ (И ПОЧТИ НИКОГДА ЖЕНЩИНЫ) УБИВАЮТ СВОИХ ЛУЧШИХ ДРУЗЕЙ.

Что же все-таки произошло?

Мне кажется, что друг начал бить покойного и попросту не смог остановиться. В конечном счете покойный вырвался из квартиры и спустился по лестнице. Если нападавший вообще хоть о чем-то думал, то, наверное, решил, что никто не умирает от ссадин и кровоподтеков – это было заблуждением с его стороны.

Мне пришло уведомление, что обвинение вызовет меня в качестве свидетеля-эксперта. Обычная ситуация. Да и само дело казалось обычным. Я узнал, что на стороне защиты выступает известный мне адвокат – тот еще навязчивый тигр. Старый тигр, правда. Но все еще с зубами. Он славился тем, что достает свидетелей-экспертов, однако я все равно ни о чем не переживал. Дело было довольно однозначным, и я рассчитывал за пару часов со всем покончить.

На предварительном судебном заседании с обвинением адвокат предупредил меня, что пройдется по каждой из 105 травм вместе со мной. Я надеялся, что после такого марафона у присяжных не останется сомнений по поводу причины смерти юноши, так что защита не будет больше задавать никаких вопросов и я смогу уйти.

Я вышел за свидетельскую трибуну и дал клятву. Суду были предоставлены копии некоторых из сделанных во время вскрытия фотографий: не настолько подчищенные, как те мультяшные изображения, что мы используем сейчас, но в то же время ничего слишком ужасного, и каждая ушибленная область была пронумерована и задокументирована. Я подготовил и предоставил эти фотографии Королевской уголовной прокуратуре заранее, однако, как это обычно бывает с предоставленными фото, с ними возникла неразбериха. Чиновники перепутали некоторые фотографии, у судьи и присяжных они оказались разные, все стали передавать друг другу снимки, и мне пришлось сдерживать истерический смех по поводу всего этого полного беспорядка.

Адвокат обвинения принялся всех убаюкивать, обсуждая со мной, как было оговорено ранее, каждую из 105 травм. В ходе этого обсуждения я допустил две небольшие ошибки, вежливо исправленные адвокатом обвинения. Первая касалась травмы 11 на спине с правой стороны.

Я: …снова указывает на то, что травма была нанесена узким и длинным тупым предметом, по размеру схожим с предметом, которым были нанесены травмы на левой части груди.

АО (адвокат обвинения): Вы имеете в виду спины?

Я: Ой, прошу прощения, действительно. Я говорю о выделенных травмах на спине.

Глупая ошибка. Ставшая идиотской, когда я повторил ее снова, спустя длительное время:

Я: …и как вы видите, травма 71 представляет собой глубокий ушиб размером десять на три см.

АО: Согласно вашему отчету, помимо этих пронумерованных травм вы обнаружили что-то еще?

Я: Действительно, как и в случае с грудью, я обнаружил область аналогичных ушибов на ногах.

АО: Как в случае со спиной?

Я: Как в случае со спиной. Прошу прощения. Вы правы, я путаю грудь и спину. На спине было как минимум три области аналогичных ушибов…

Учитывая всю тяжесть обсуждаемого нами преступления, эти ошибки казались весьма незначительными. Я упомянул грудь, когда имел в виду спину, и меня поправили. Не думаю, что это запутало судью, присяжных, обвинение или подсудимого. Адвокат защиты, однако, должно быть, потирал руки в предвкушении.

Когда судья спросил адвоката защиты, как долго он собирается меня опрашивать, так как ему нужно было понять, когда устраивать перерыв для присяжных, старый тигр несколько зловеще сказал, что в свете только что вскрывшихся новых материалов было бы, наверное, лучше устроить перерыв сейчас.

Объявили 20-минутный перерыв, который шахматисты могли бы назвать стратегическим. Я провел его, гадая, о какой такой новой информации шла речь. Было ли дело в том, что сказал я? Я вспомнил о репутации адвоката защиты. И, как и следовало ожидать, спустя несколько минут после нашего возвращения:

АЗ (адвокат защиты): Полагаю, вы дважды сослались на грудь, когда имели в виду спину?

Когда адвокат пытается поймать меня на небольшой и незначительной ошибке в начале перекрестного допроса, чтобы указать присяжным на мою некомпетентность, я понимаю, что впереди меня ждут проблемы.

Я: Да, так и было.

АЗ: Такую ошибку легко допустить, не так ли?

Я: Да, легко перепутать. Как правило, я рассматриваю заднюю часть груди и переднюю часть груди.

АЗ: Доктор Шеперд, но вы же сказали совсем другое.

Я: Нет, я по ошибке назвал грудь, в то время как имел в виду спину.

АЗ: По-своему серьезная ошибка, не так ли?

Я: Ну, это ошибка. Не уверен, что она серьезная.

АЗ: Ну, хорошо. Когда речь заходит о конкретных вещах, впрочем, от вас ожидается большая точность. Например, вес металлического цилиндра (речь идет об орудии убийства) – 450 граммов. Так?

Я: Так написано в моем отчете.

АЗ: Что ж, нам без всякого сомнения предстоит услышать о предоставлении свидетельства, что вес составлял на самом деле 421 грамм. И с весом у вас тоже получается неточность.

К этому моменту я уже начал злиться. В том, чтобы перепутать грудь со спиной, не было ничего страшного, однако неправильное указание веса предполагаемого орудия убийства могло показаться присяжным беспечностью с моей стороны. Но времени подумать об этом у меня не было: адвокат защиты внезапно поменял тему.

АЗ: Если мужчина выпил – зависит от того, сколько именно, а также насколько он приучен к спиртному, – может ли это повлиять на твердость его шага?

Я: Может.

АЗ: А если он перенес физическую травму – удары, – то от этого лучше бы не стало, так ведь?

Я: Ну, мне кажется, что это зависит от характера нанесенных ударов.

АЗ: По вашим словам, доктор Шеперд, покойный получил порядка сотни ударов, не так ли?

Я (теперь очень осторожно): Приблизительно…

АЗ: Теперь давайте логически поразмышляем. Представим, что вы врач, которого вызвали в квартиру на девятом этаже. Вам сказали, и вы сами это потом увидели, что мужчина получил… давайте в полной мере воспользуемся вашими показаниями… 105 ударов. Он говорит: «Я хочу спуститься на третий этаж. Я выпил». Ему нужно преодолеть 74 ступеньки и восемь с половиной пролетов. Вы бы сказали: «Ладно, старина, иди. Увидимся внизу»?

Не будь я под присягой, да и вообще в суде, я бы, возможно, рассмеялся. Стал бы этот адвокат, оказавшись на девятом этаже многоквартирного дома с юным мужчиной-проститутом, действительно обращаться к нему «старина»? Но больше всего меня беспокоило то, к чему он все это ведет.

После бесконечных расспросов о том, стал бы я помогать пьяному мальчику по вызову спускаться по лестнице посреди ночи, а также как и почему я бы это делал, адвокат защиты взорвался, странным образом напомнив мне этим моего отца.

АЗ: Могу ли я перейти к сути, а не ходить вокруг да около с вопросами и ответами? Вы бы проследили за тем, чтобы он не упал на ступеньках – которых было 74 – не так ли?

Я: Я бы об этом беспокоился, да.

АЗ: Да. Потому что человек, получивший указанное вами количество ударов, мог упасть?

Я: Разумеется, любой в данных обстоятельствах мог упасть.

АЗ: Благодарю. Упади он на лестницу, не застеленную ковром, он бы получил травмы?

Я: Определенно, падение на лестнице могло привести к травмам, да.

АЗ: Да!

Святые угодники. Не собиралась же защита утверждать, будто практически все из 105 полученных жертвой травм были получены в результате падения с лестницы? Не собирался же он убеждать присяжных, будто это было не убийство с помощью металлического стержня, а просто череда случайных падений? Сама мысль об этом казалась абсурдной.

Адвокат попросил меня описать лестницу в мельчайших деталях, хотя присяжным и предоставили ее фотографии. Я сбился со счета, сколько раз он повторил количество ступеней. Думаю, каждому из присутствовавших на суде в ту ночь снилось число 74. Причем падание на этих 74 ступенях, как продолжал упорно настаивать он, могло привести к очень тяжелым последствиям. Я не мог ему возразить. Но я не считал, что травмы покойного, во всяком случае те, что оказались смертельными, были получены в результате падения с лестницы.

Затем он стал обсуждать со мной травмы. Все по отдельности. Снова. Все 105. Одну за другой он просил меня доказать, что они не были получены в результате предполагаемого им падения жертвы, и один за другим мои ответы он ставил под сомнение.

Этот перекрестный допрос меня изумлял. Покойный был человеком без своего места в жизни, большую часть детства находился под чьей-то опекой, наверняка какое-то время впоследствии провел на улице, а совсем недавно вышел из тюрьмы. У обвиняемого была очень схожая судьба. Если бы хоть один из них получил хотя бы часть тех общественных денег, внимания и заинтересованности, которые были посвящены этому судебному разбирательству, то никакого убийства и вовсе могло не произойти.

Что касается адвоката защиты, то было хорошо, что он так усердно старается защитить клиента из низших слоев общества. Проходя мимо этого съежившегося у входной двери парня, этот ученый адвокат вряд ли бы на него глянул, не говоря о том, чтобы бросить в его стакан монету. Теперь же этого парня судили по обвинению в убийстве и правовые споры о нем поглотили адвоката.

Хотелось бы мне, чтобы он выполнял свою работу, не ставя под удар мою репутацию в качестве свидетеля-эксперта. Но я в то же время знал, что в другом деле и с другими присяжными мы могли оказаться по одну сторону и тогда вместо того, чтобы устраивать мне разнос, он бы воздавал хвалу моему опыту и навыкам.

Перекрестный допрос продолжился до конца дня и возобновился на следующее утро. А потом продолжился во второй половине дня. И следующим утром. Теперь адвокат защиты утверждал не только, что травмы были получены в результате падения с лестницы, но и что отпечаток поперечной штриховки с торца штанги гантели на коже жертвы был на самом деле оставлен текстурой ткани его хлопчатобумажной футболки.

Затем, спустя много перерывов на чай, когда я вернулся за свидетельскую трибуну для очередных истязаний, он вприпрыжку зашел, угрожающе стреляя в меня глазами из-под своего парика. Я знал, что тигр готовится к прыжку.

АЗ: Полагаю, под воздействием алкоголя у человека наблюдается бо?льшая склонность к кровотечению, чем без него?

Я: У хронических алкоголиков, у которых из-за поврежденной печени могут быть проблемы со сворачиванием крови, да. Но я не нашел никаких свидетельств подобного в данном случае. Полагаю, алкоголь оказал минимальное воздействие.

АЗ: А вы знаете что-то об этом с медицинской точки зрения?

Я: Нет, не знаю.

АЗ: Вы не в курсе этого?

Я: Не совсем.

АЗ: Что вы имеете в виду под «не совсем»? Так вы в курсе этого?

Я: На основании моего опыта, я не в курсе, чтобы кто-то под воздействием алкоголя был в большей степени подвержен образованию кровоподтеков, чем трезвый человек.

Не такой ответ хотел услышать адвокат. Он все спорил и спорил со мной, утверждая, будто алкоголь расширил крошечные сосуды на поверхности кожи – с чем я согласился, – вследствие чего пьяницы больше подвержены образованию кровоподтеков – с чем я уже не стал соглашаться. Я потерял счет, сколько раз он шаг за шагом проговаривал свои логические, но при этом ошибочные рассуждения о том, что жертва была вся в синяках попросту из-за того, что юноша выпил. Я уже начал сомневаться, кого на самом деле избили, жертву или меня, однако продолжал твердо придерживаться научных фактов. Наконец адвокат взорвался.

АЗ: С чего вы это взяли? Не могли бы вы изучить вопрос к завтрашнему дню?

Я: Я могу свериться с медицинскими учебниками по поводу травм на коже.

АЗ: Какую книгу вы бы предложили изучить мне?

Я: Я бы предложил изучить любой учебник по молекулярной биологии, однако, боюсь, не могу назвать что-то конкретное.

АЗ: Ну вам известен хоть какой-то?

Я: Возможно, учебник Гайтона поможет, я не могу утверждать, какое издание является актуальным, думаю, третье или четвертое. Ну или любой учебник по гематологии.

АЗ: Могли бы вы назвать какого-нибудь автора?

Я: Конкретно нет.

Судья: Сколько, скорее всего, страниц придется прочитать адвокату, доктор Шеперд?

Я: Боюсь, я не могу ответить на этот вопрос.

АЗ: Это выше моего понимания, но я все равно должен взглянуть.

Судья: Да, и будьте добры потом передать его мне, адвокат.

АЗ: Я так и сделаю, Ваша честь.

Теперь я ненавидел и адвоката, и судью, и стал подозревать, что они состоят в одной адвокатской конторе либо как минимум в одном лондонском клубе. Однажды, когда судья проявил нетерпение по поводу затянувшегося выступления защиты, адвокат попросил поговорить с ним без присутствия присяжных. Присяжные, пресса, зрители и я покорно покинули зал суда. Когда судья с адвокатом подобным образом уединяются, обычно это означает, что они обсуждают какой-то правовой вопрос и после возвращения в зал суда в нем царит натянутая атмосфера – один из адвокатов довольно улыбается, а другой сидит мрачнее тучи. В данном же случае, когда мы все вернулись, оба адвоката вместе с судьей улыбались до ушей, словно приятели у камина.

Защита пыталась объяснить ужасные кровоподтеки на теле жертвы, убеждая присяжных, что он попросту упал с лестницы (я уже упоминал, что там было 74 ступеньки?), а все эти многочисленные кровоподтеки появились в результате того, что он немного выпил. Весь вечер я лихорадочно обзванивал друзей, чтобы обсудить ушибы, а также разыскивая в больничной библиотеке нужную книгу.

На следующий день все началось с начала. Мне едва удавалось самому сдержать мысли об убийстве.

АЗ: Вы сослались вчера передо мной и судом на учебник Гайтона.

Я: Так и было.

АЗ: Вы его принесли сегодня?

Я: Да, он у меня с собой.

АЗ: Вы нашли отрывок, от которого отталкивались?

Я: Я выделил маркером страницу, на которой подробно описывается, что происходит с организмом в результате повреждения кровеносных сосудов.

АЗ: Все здесь?

Я: Да, в этом конкретном издании в главе 36.

АЗ: Каком издании?

Я: Полагаю, восьмом.

АЗ: Хм-м. Вчера, однако, вы ссылались на третье или четвертое издание.

Я: Кажется, я сказал, что не уверен, какое издание является самым актуальным.

АЗ: Можно я взгляну?

Но мне кажется, что он уже ознакомился с этим учебником. Он задавал мне бесконечные вопросы о тромбоцитах и механизме свертывания крови, пытаясь доказать свою точку зрения, пока присяжные не начали клевать носом, и даже судья решил вмешаться.

Судья: Прошу меня простить, но мне бы хотелось задать доктору Шеперду следующий вопрос: в главе, на которую вы ссылаетесь, есть ли хоть какое-то указание на то, что алкоголь способствует усиленному образованию кровоподтеков?

Я: Данная информация отсутствует в этой книге, Ваша честь, а также и во всех остальных книгах, с которыми я ознакомился: нигде не говорится, что алкоголь способствует появлению кровоподтеков. Данных фактов попросту нет.

Судья: Потому что, будь эта версия доказуемой, вы бы рассчитывали найти доказательство в этой книге, в этой конкретной главе?

Я: Так и есть, Ваша честь.

Но защиту это не остановило. Адвокат пытался протолкнуть свой ложный довод всевозможными способами, еще один, второй, третий раз, утверждая, будто алкоголь увеличивает кровоток в капиллярах, тем самым способствуя появлению кровоподтеков.

Прошла неделя с тех пор, как я встал за свидетельскую трибуну, когда мне наконец было разрешено ее покинуть. Какое облегчение.

Данное дело наглядно иллюстрирует, что есть факты – и есть заключения, которые можно сделать на их основании. В состязательном котле этого зала суда правда была превращена в отдельный, конкретный, эластичный товар, вот почему меня как свидетеля-эксперта вынуждали интерпретировать факты некомфортным для меня образом. В искусстве адвоката отстаивать свою точку зрения нет места совести, и любая адвокатская школа согласится, что некоторые верные дела оказываются проиграны из-за плохой работы адвоката, в то время как хороший адвокат способен одержать победу в проигрышных делах. В целом весы правосудия полагаются на концепцию, верой и правдой служившую нашему обществу на протяжении веков: на идею о том, что 12 случайным образом отобранных людей без специальной подготовки могут выслушать все имеющиеся доказательства и сформировать на их основании собственное суждение.

В данном случае присяжные признали обвиняемого виновным в убийстве, и он отправился за решетку. Мне остается только гадать, было ли у него столько же бессонных ночей, сколько у меня. Но по крайне мере со всем было покончено.

Только, как оказалось, не совсем. После того как его клиент провел в тюрьме пару лет, адвокат решил подать апелляцию против обвинительного приговора на основании полученных им новых доказательств. Этими новыми доказательствами стал тот факт, что я не смог предоставить в суде учебник, который бы противоречил теории адвоката защиты о том, что алкоголь послужил причиной появления столь большого количества кровоподтеков у покойного после того, как он упал с лестницы. И он перечислил ряд других доводов, якобы подтверждавших мою некомпетентность.

В ИСКУССТВЕ АДВОКАТА ОТСТАИВАТЬ СВОЮ ТОЧКУ ЗРЕНИЯ НЕТ МЕСТА СОВЕСТИ, И ЛЮБАЯ АДВОКАТСКАЯ ШКОЛА СОГЛАСИТСЯ, ЧТО НЕКОТОРЫЕ ДЕЛА ОКАЗЫВАЮТСЯ ПРОИГРАНЫ ИЗ-ЗА ПЛОХОЙ РАБОТЫ АДВОКАТА.

Теперь уже я начал сомневаться, кого судят на самом деле: меня или приговоренного убийцу. Но у меня было время, чтобы заручиться поддержкой. Один очень уважаемый врач-гематолог прочитал протокол судебного разбирательства и написал отчет, заключив: «Усиленный под воздействием алкоголя кровоток в коже сыграл не более чем ничтожную роль в кожной геморрагии (образовании кровоподтеков). Защита активно использовала этот эффектный отвлекающий аргумент во имя здравого смысла, однако составленный образ раздувающихся от крови сосудов является в корне ошибочным».

Мы провели много времени у Апелляционного суда, пока заявление защиты не было наконец рассмотрено. И все снова закрутилось. Сомнительные «новые доказательства» не убедили лордов, и в праве на апелляцию было отказано.

Я восхищаюсь тем упорством, с которым этот адвокат сражался за своего клиента, крайне неблагополучного юношу. Если меня когда-либо обвинят в убийстве, мне бы хотелось, чтобы именно он защищал меня в суде. С точки зрения же свидетеля-эксперта, в роли которого я выступал в том судебном разбирательстве, могу сказать, что он проявил удивительную способность не считаться с медицинскими фактами, противоречившими его доводам.

С тех пор, когда я оказываюсь в суде и становится тяжко, справляться с этим мне помогает Александр Поуп. Слова, столь скрупулезно написанные моим отцом в подаренном словаре годы назад, научили меня говорить застенчиво, даже когда я уверен в своей правоте, с готовностью признавать, что я могу ошибаться, пересматривать свои ошибки и признавать их, учить или поправлять окружающих, заботясь об их чувствах, никогда не соглашаться из вежливости с идеями, с которыми я не согласен, а также принимать поправки, когда это приемлемо. Несмотря на всю агрессию и упрямство в своей точке зрения, культивируемые нашей состязательной системой правосудия, а также ее частое пренебрежение правдой, я стараюсь придерживаться воспетых Поупом принципов.