15

Теперь я с гордостью мог назвать себя хозяином своего настроения: я переключался между убийствами и домом, не моргнув глазом. Я также гордился тем, как ловко подбадривал и преподносил информацию присутствующим на вскрытии людям, у которых оно вызывало отвращение. По сути я стал считать себя первоклассным, профессиональным повелителем эмоций. Пока дело не доходило до встречи с родными усопших.

Потрясенными, убитыми горем и ужасом родными. Родными, пытающими меня вопросом, на который нет ответа («Он страдал, доктор?»). Родными, желающими знать правду, но при этом всячески ее боящимися. Эмоции родственников усопших заполняли комнату, впитывая, словно губка, весь имеющийся кислород, в то время как сами родственники неуклюже сидели на жестких стульях, передавая друг другу носовые платки, с открытыми ртами и заплаканными глазами, качая в неверии головами. В ожидании, когда я заговорю. Эмоции родных, способных в любой момент разразиться яростью или истерикой, разрыдаться. Они меня не на шутку пугали.

Мне нужно было научиться правильно себя с ними вести, и первый урок, как бы странно это ни было, преподнесло мне дело, давшее понять, что может быть что-то тяжелее эмоций родственников покойника. Отсутствие родственников.

МЕНЯ ПУГАЛИ ЭМОЦИИ РОДНЫХ, СПОСОБНЫХ В ЛЮБОЙ МОМЕНТ РАЗРАЗИТЬСЯ ЯРОСТЬЮ ИЛИ ИСТЕРИКОЙ, РАЗРЫДАТЬСЯ. ОНИ МЕНЯ НЕ НА ШУТКУ ПУГАЛИ.

Дело было зимой, и меня вызвали в дом одной старушки, чье обнаженное тело было обнаружено под столом в груде всяких вещей. Полиция расценивала это как место преступления, и действительно складывалось впечатление, будто кто-то искал ценности: шкафы были открыты, ящики выдвинуты, а их содержимое повсюду разбросано. Некоторые легкие предметы мебели были перевернуты набок.

– Холодно здесь! – сказал я полицейскому. За последний день на улице потеплело, однако в этом большом доме все еще было зябко.

– Сыро, – согласился он. – От этого и холодно.

– А что, отопление было выключено? – спросил я.

Он покачал головой.

– Центрального отопления нет.

Это услышал детектив.

– Наверное, собиралась разжечь камин, однако злоумышленник ей помешал.

Мы осмотрелись. В комнате были высокие потолки. В камине было пусто, и никаких следов попытки розжига не было. В углу стоял старый электрообогреватель. Он не был включен в розетку.

Я снова посмотрел на упавшие полки. По всему полу были раскиданы стоявшие на них книги, лекарства, безделушки, на боку лежал небольшой стул, газеты, когда-то явно стоявшие стопкой, теперь были неравномерно распределены по ковру. Я посмотрел на сгорбившееся тело женщины – казалось, она от чего-то защищается. Она была болезненно худой. Это было жалкое зрелище.

– Что нам известно про ее здоровье? – спросил я.

– Пока ничего, док.

– Кто-нибудь уже поговорил с соседями?

– Да, они ничего толком про нее не знают, она всех сторонилась. Те, что живут напротив, вообще сказали, что она немного того.

Полицейский кивнул.

– Уборщица сказала, что она явно стала терять связь с реальностью.

Немного того. Потеряла связь с реальностью. Стала забывчивой. Не знает, какой сегодня день. Сколько же всяких эвфемизмов.

Черствый хлеб на кухне. Закрытая банка сардин. Консервный нож. Банка с вареньем. Нож для хлеба. Странные следы на крышке от банки с мармеладом, как будто кто-то пытался разрезать ее кухонным ножом, открыть консервным ножом. В холодильнике письма, в основном рекламные или от муниципалитета. Больше никаких эвфемизмов.

– Деменция, – произнес я.

– Подозреваю, она приняла злоумышленника за своего давно потерянного сына или типа того, – сказал детектив. – Наверно, она открыла дверь и накинулась на него с объятиями. Нет никак признаков взлома, никаких следов борьбы в коридоре.

– Кто ее нашел? – спросил я.

– Уборщица.

– Да, она не смогла сегодня утром попасть внутрь и позвонила нам. Сказала, что у старушки не все дома и что она, наверное, где-то заблудилась.

– Как часто к ней приходит уборщица?

– Раз в неделю, но у нее были двухнедельные выходные.

Из-за кухонной двери выглянула голова криминалиста.

– Если нужно, можете перевернуть тело, док, мы закончили.

– Что-нибудь нашли? – спросил детектив.

– Не-а, куча ее отпечатков, отпечатков злоумышленника не обнаружено. Он, наверное, был в перчатках.

Я повернулся к детективу.

– Мне кажется, что никакого злоумышленника и не было.

Он прищурился.

– Все дело в холоде, – пояснил я.

Теперь уже в комнате стояли четверо полицейских. Они ничего не говорили.

– Я полагаю, она умерла от переохлаждения. Думаю, она утратила умственные способности, чтобы включить обогреватель, не говоря уже о камине. Может, даже не могла сделать этого физически.

Детектив замотал головой.

– Да ладно вам, – сказал он. – Не так уж и холодно!

Существует заблуждение, будто смерть от переохлаждения возможна лишь на улице в мороз. Известно, что слабые старики (а также слабые маленькие дети) могут умереть в помещении при температуре 10 °С – и даже более высокая температура может оказаться смертельной на улице при холодном ветре или в доме с сильным сквозняком.

СУЩЕСТВУЕТ ЗАБЛУЖДЕНИЕ, БУДТО СМЕРТЬ ОТ ПЕРЕОХЛАЖДЕНИЯ ВОЗМОЖНА ЛИШЬ НА УЛИЦЕ В МОРОЗ: СЛАБЫЕ СТАРИКИ И МАЛЕНЬКИЕ ДЕТИ МОГУТ УМЕРЕТЬ В ПОМЕЩЕНИИ ПРИ ТЕМПЕРАТУРЕ 10 °С.

Когда температура тела падает где-то ниже 32 °С, сердцебиение замедляется и падает кровяное давление. Когда температура тела опускается ниже 26 °С, практически гарантированно наступает смерть. Хотя и есть один известный случай, когда человеку, как утверждается, удалось выжить – хотя он и получил сильное обморожение – после того как его температура тела упала до 18 °С (поразительно, что в судебной медицине непременно имеется одно-единственное необычайное исключение. Которое адвокаты защиты потом раз за разом будут пытаться представить как нечто заурядное).

Удивительно, но переохлаждение является не такой уж редкой причиной смерти. Люди падают в море или в другой водоем с холодной водой, пьяницы засыпают в парке, у безответственных родителей насмерть замерзают маленькие дети. Подавляющее большинство жертв, впрочем, – старики. Им может казаться, будто они не могут позволить себе центральное отопление – а порой они действительно не могут его позволить, – либо физическая или умственная неполноценность не дает им его включить. Порой переохлаждение становится лишь финальным шагом в трагической череде депрессии и равнодушия к еде, отоплению, личной гигиене.

В данном же случае убойная группа попросту отказывалась верить, что никто не вторгался к ней в дом.

– Вы только гляньте, что тут творится, док! Еще неизвестно, что он взял, тут все вверх дном!

– И почему на ней нет одежды? Надеюсь, не окажется, что этот подонок еще и надругался над ней…

Я сказал:

– Мне кажется, что она сама разделась, потому что ей было холодно.

– Да ладно вам, док!

– И вы считаете, я полагаю, что она сама разбросала вокруг свои вещи?

По моему мнению, однако, это был классический пример проявления синдрома «спрятаться и умереть». Старушка практически наверняка поддалась этому противоречащему здравому смыслу желанию, порой возникающему у умирающих от холода людей. Они снимают с себя одежду. Те, кому удается выжить, рассказывают, что в результате падения температуры тела им становилось невероятно жарко, а снять с себя всю одежду казалось им абсолютно разумным решением. Это распространенная реакция на переохлаждение. Иногда жертвы также начинают странным образом прятаться. По углам. Под столами. А затем частенько еще и заваливают себя мебелью либо выпотрошенным содержимым нижних ящиков и книжных полок.

КОГДА ТЕМПЕРАТУРА ТЕЛА ОПУСКАЕТСЯ НИЖЕ 26 °С, ПРАКТИЧЕСКИ ГАРАНТИРОВАННО НАСТУПАЕТ СМЕРТЬ.

Полицейские отнеслись к рассказу про этот синдром скептически. Детектив настаивал, что на вскрытии я непременно обнаружу следы убийства, и я, раз на то пошло, знал, что доказать мою теорию будет непросто. Диагностировать переохлаждение после смерти может быть весьма сложно, так как смерть от холода и охлаждение после смерти выглядят очень похоже. Иногда удается обнаружить красноречивые внешние признаки, такие как красно-коричневый цвет кожи вокруг коленей и локтей у светлокожих людей. Важнейшим же для диагностики признаком является наличие на внутренней стенке желудка многочисленных небольших черных язв.

В данном случае, к моему облегчению, мне удалось обнаружить оба этих характерных признака. Причиной смерти определенно стало переохлаждение. Мне было приятно подтвердить свою теорию, однако правда меня странным образом расстроила. Эта старушка, которая жила и умерла одна, казалась мне карикатурой на мою бабушку, тетю и их приятельниц – одиноких женщин, живущих на севере Англии. Когда я в детстве приезжал к ним на каникулы, мир старых одиноких женщин казался мне крепким сообществом подруг, которые всячески друг друга поддерживали. Когда они больше не могли справляться в одиночку, о них начинал кто-то заботиться, и они не теряли связи со своими подругами. Покойная же старушка жила одна, лишенная подобной поддержки. По сути, она умерла из-за отсутствия надлежащего ухода. Конечно, она сама перестала о себе заботиться, однако за ней никто не ухаживал – ни друзья, ни родные, ни государство, – что и привело к столь печальному исходу. Судя по фотографиям на комоде, она была чьей-то мамой, тетей или бабушкой. Где они были? Где были эти родственники, которым, казалось, до нее нет дела? Будет ли им дело теперь, когда она умерла?

ДИАГНОСТИРОВАТЬ ПЕРЕОХЛАЖДЕНИЕ ПОСЛЕ СМЕРТИ ВЕСЬМА СЛОЖНО, ТАК КАК СМЕРТЬ ОТ ХОЛОДА И ОХЛАЖДЕНИЕ ПОСЛЕ СМЕРТИ ВЫГЛЯДЯТ ОЧЕНЬ ПОХОЖЕ.

Мне всегда казалось сложным иметь дело с эмоциями родных погибших, однако теперь мне впервые хотелось встретиться хоть с кем-то из родственников этой женщины, мне хотелось объяснить ее детям, как именно умерла их мать. Со мной так никто и не связался. В ходе следствия родные также не объявились. Собрав дополнительную информацию о погибшей, коронер признал ее смерть случайной, согласившись с установленной мной причиной смерти: переохлаждение, спровоцированное деменцией. В коронерском суде этот вердикт был оглашен лишь передо мной, младшим полицейским и помощником коронера. Какой же это был печальный и одинокий конец человеческой жизни.

Когда в следующий раз представилась возможность встретиться со скорбящими родственниками, я боялся этой встречи, однако напомнил себе, что лучше иметь дело с чужими эмоциями, чем размышлять о трагическом одиночестве того, на кого родным было наплевать. Правда, окончательно бояться я от этого не перестал. От одной только мысли об этих родственниках меня начинало подташнивать, и я даже думал прикинуться больным, лишь бы с ними не видеться. Но знал, что бежать некуда. Мне придется принять на себя боль их утраты. Что, как я понимаю теперь, означало признать отголосок своей собственной, годами подавляемой боли.

Дело выдалось непростым. Семья была безутешной: однажды утром их старшая дочь зашла в спальню к своей 15-летней сестре и обнаружила ее мертвой – она скончалась ночью без каких-либо явных на то причин. Алана увлекалась балетом, она была милой девочкой с чудным личиком. Родители и остальные дети были в недоумении, смятении и потрясении от ее смерти, так что их терапевт, а может, и кто-то из офиса коронера назначил им встречу со мной, чтобы все обсудить.

Я встретил их в специальном помещении для родственников в морге. Это была приятная комната в мягких тонах с приглушенным светом, а звуконепроницаемая дверь скрывала лязганье и стук тележек, равно как и неуместные реплики персонала. Я прибежал впопыхах – только что прочитавший лекцию молодой судмедэксперт, который вскоре должен был провести вскрытие, после чего собирался отправиться домой к детям. Открывая дверь, я стал прикидывать, как быстро у меня получится с этим разделаться.

Передо мной сидела вся потрясенная семья. Мать покойной. Ее отец. Ее брат. Ее сестра. Оказавшись под гнетом их физически осязаемого горя, моя собственная жизнь вмиг замерла. Время остановилось.

Я изо всех сил хотел проявить к ним доброту. Я открыл было рот, чтобы заговорить. И тут же закрыл его. Их страдания были невыносимыми. Казалось, они начали пропитывать меня самого, словно несмываемый краситель. Мне стало крайне не по себе. Какую доброту я мог проявить по отношению к ним? Что вообще я мог сказать? Брат всхлипнул. Сестра держалась руками за голову. По щекам отца текли слезы. Внезапно мне захотелось поплакать вместе с ними. А я никогда не плачу. Не плакал как минимум с тех пор, как умерла моя мама – хотя, может, и тогда тоже не плакал. Сколько бы всего жестокого и печального ни преподносила моя профессиональная жизнь, я ни разу не заплакал. Но теперь мне захотелось. Словно мне нужно было увидеть чьи-то чужие слезы, чтобы высвободить свои собственные.

Разумеется, профессиональная этика мне ничего подобного не позволяла.

Итак, они терпеливо ждали, пока я найду в себе силы пробормотать свои соболезнования. Повисла мучительная тишина.

Наконец кто-то заговорил. Это должен был быть я, однако слово взяла мать погибшей девочки – лицо этой женщины выдавало ее горе, однако она все равно умудрялась сохранять самообладание.

– Вы в порядке, доктор? – спросила она. Ее интонация с налетом скорби была доброй и великодушной. Великодушной, потому что она смотрела на меня с чем-то вроде сострадания.

Я заверил ее слегка дрожащим голосом, что со мной все в порядке.

– Вы не могли… не могли бы вы пролить для нас немного света на смерть Аланы? – спросила она.

Ну конечно! Вот зачем я сюда пришел. Она напомнила мне мою роль. Им не требовалось, чтобы я разделил с ними их горе. Они не нуждались в моих слезах по их прекрасной дочери, которую у них забрали.

Щелк. Я снова надел маску профессионала. У меня была информация об их дочери, которой не было у них. Информация о том, как работал ее организм, о том, что именно произошло той ужасной ночью. Она, раз уж на то пошло, со мной говорила. Трупы так делают. Вскрытие говорит мне столько всего об образе жизни покойного, пожалуй, даже о его личности, однако по большей части рассказывает о его смерти. В случае с убийством все сказанное мне покойным, если я буду достаточно хорошо к нему прислушиваться, может помочь привлечь к ответственности преступника. В случае же со смертью Аланы я мог бы принести ее семье утешение, поделившись всем, что от нее узнал.

Разумеется, это была не первая моя встреча со скорбящими родственниками, однако именно в этот момент я наконец осознал очевидное. Родные, которые просят встретиться с судмедэкспертом, хотят лишь одного – знать правду.

Алана страдала от эпилепсии и принимала прописанные ей медикаменты. Я объяснил, что, по результатам токсилогического анализа, как и ожидалось, в ее крови не было обнаружено других препаратов или алкоголя. Кроме того, что было не менее важно, она приняла правильную дозу своего лекарства. Никакой передозировки, будь то намеренной или случайной. Следов того, что она задохнулась в постельном белье во время припадка, также обнаружено не было.

СКОЛЬКО БЫ ВСЕГО ЖЕСТОКОГО И ПЕЧАЛЬНОГО НИ ПРЕПОДНОСИЛА МОЯ ПРОФЕССИОНАЛЬНАЯ ЖИЗНЬ, Я НИ РАЗУ НЕ ПЛАКАЛ.

Внешний осмотр показал отсутствие каких-либо следов борьбы на ее теле или внешнего вмешательства. Внутренний осмотр подтвердил отсутствие врожденных заболеваний сердца или других очевидных причин смерти. И не было никаких свидетельств того, что Алана умерла в ту ночь во время или после судорожного припадка.

– Тогда отчего? Отчего? – рыдая, спросил отец.

Я спросил у них про историю болезни Аланы. Конечно, я ее прочитал, однако я хотел быть уверен, что в ней не было ничего пропущено. Когда они мне все рассказали, я мог достоверно сказать, что, ввиду отсутствия каких-либо других объяснений, причиной смерти должна была быть эпилепсия.

Синдром внезапной смерти при эпилепсии (СВСЭП) хорошо известен современной медицине. Известно, что иногда такое внезапно случается с больными эпилепсией, как правило ночью и вовсе не обязательно после припадка. Что до сих пор неизвестно, так это причина СВСЭП – а в те годы знания про СВСЭП были еще более обрывочными.

Итак, я мог рассказать им об этом, однако был не в состоянии предоставить подробное объяснение конкретного механизма смерти Аланы. Возможно, нарушение электропроводимости в мозге, электрический разряд или нейронная буря, которые привели к остановке сердца? СВСЭП – это загадка. Они приняли мое объяснение, однако нуждались в том, чтобы услышать от меня еще кое-что.

Им нужно было, чтобы я сказал:

– Это не была ваша вина. Она принимала правильные лекарства от эпилепсии в правильных дозах.

Это было правдой. Это я и сказал.

Им нужно было, чтобы я сказал:

– Она мертва не из-за того, что вы не услышали, как она звала ночью на помощь.

Это тоже была правда. И я тоже это сказал. А потом добавил:

– Скорее всего, Алана и вовсе не кричала. Но если бы она и кричала, если бы вы ее услышали и если бы вы поспешили к ней на помощь, то все равно ничего не смогли бы сделать.

Эта фраза очень важна для многих скорбящих родных. Одним из нормальных этапов скорби является чувство вины. Фраза «вы ничего не смогли бы сделать» не ликвидирует чувство вины словно по волшебству, однако помогает быстрее ему пройти. Надеюсь.

Я ПЕРЕСТАЛ ПЫТАТЬСЯ ОГРАЖДАТЬ СКОРБЯЩИХ ОТ ИХ ГОРЯ, ВМЕСТО ЭТОГО НАЧАВ СТАРАТЬСЯ КАК МОЖНО БОЛЕЕ МЯГКО ПРЕПОДНОСИТЬ ИМ ПРАВДУ – ПРИ ЭТОМ ПРИЗНАВАЯ, ЧТО ПРАВДА НЕ ВСЕГДА ПРОСТАЯ И ЦЕЛЬНАЯ.

Вот это я им и предоставил. Правду в том виде, в котором я себе ее представлял. Не приукрашенную фразами, призванными их от нее уберечь. Прекрасную в своей простоте. В своем первозданном виде, не искаженную неприкрытыми бурными эмоциями, которые провоцирует смерть. Позволив себе поддаться их чувствам, я несколько усложнил правду, что не было нужно никому, так что я дал себе слово, что впредь такого больше не допущу.

Сестра Аланы, сидевшая все это время в какой-то скрюченной позе, на моих глазах расслабилась и выпрямила спину. Брат перестал всхлипывать. Отец вытер слезы. Пускай, наверно, и ненадолго. Как бы то ни было, от правды, казалось, им всем полегчало.

Тот разговор навсегда изменил мое отношение к встречам с родными погибших и в какой-то мере избавил меня от страха перед ними. Я перестал пытаться ограждать скорбящих от их горя, вместо этого начав стараться как можно более мягко преподносить им правду – при этом признавая, что правда не всегда простая и цельная. Она может порой состоять из множества кусочков, не все из которых мне удается разглядеть. Кроме того, правда может быть разной в зависимости от того, с какой стороны на нее посмотреть – и, как результат, некоторые семьи просят сказать им правду, а затем отказываются в нее верить, если она не совпадает с их ожиданиями или предположениями.

ДАЖЕ САМАЯ ЖЕСТОКАЯ НАСИЛЬСТВЕННАЯ СМЕРТЬ В КОНЕЧНОМ СЧЕТЕ ПРЕДСТАВЛЯЕТ СОБОЙ ВЕЛИЧАЙШЕЕ ОБЛЕГЧЕНИЕ, РАССЛАБЛЕНИЕ.

Но не эта семья. Были у них, впрочем, и другие вопросы, которые мне в точности задавали с тех пор множество раз многие семьи.

Брат тихим голосом, чуть ли не шепотом:

– Каково это – умирать?

Ответ:

– Я не знаю.

Я могу сказать, что даже самая жестокая насильственная смерть в конечном счете представляет собой величайшее облегчение, расслабление. Таким образом, не основываясь на каких-либо научных данных и руководствуясь исключительно своим собственным чутьем, а также будучи свидетелем многих смертей в реанимации и в палатах, я пришел к заключению, что – хотя умереть на самом деле хотят лишь единицы – когда это происходит, смерть сама по себе, пожалуй, связана с приятными ощущениями.

Когда я сказал это, сестра покойной, обнаружившая ее тело утром, выпалила:

– Она выглядела такой умиротворенной! Будто ей снилось что-то приятное!

Я частенько слышу эту фразу: «Она выглядела такой умиротворенной!» На самом же деле, как мне кажется, выражение лица покойника не обязательно означает, что смерть была спокойной. Кажущаяся безмятежность покойного – лишь результат полного расслабления мимических мышц после смерти. С учетом того, какое утешение это умиротворенное выражение лица может принести живым, этой правдой я делюсь весьма скупо, хотя, если меня и спросят, я не стану юлить и буду придерживаться своего принципа быть откровенным. В данном же случае сестра умершей девочки не задавала вопрос – она просто подметила увиденное. Строки Поупа, процитированные мне отцом в школе, вновь всплыли в моей памяти:

Ум, вкус и знанья пользу принесут,

Когда правдив и откровенен суд.

(Перевод А. Субботина)

Смерть, может, и приносит приятное облегчение, однако то, что ей предшествует, может быть, конечно, крайне ужасным. Теперь настала очередь отца девочки. Охрипшим голосом он задал традиционный вопрос:

– Доктор, скажите, Алана страдала? Надеюсь, ей не пришлось долго мучиться.

Как же часто судмедэкспертам задают этот вопрос. Когда на него отвечаешь, желание утешить скорбящих налетает на скалы правды, потому что факты могут быть весьма неприглядными.

Многие предпочитают говорить родным человека, погибшего насильственной смертью, что тот быстро потерял сознание, после чего умер спокойной смертью. Даже когда они в этом не уверены. На деле же крайне сложно оценить чьи-то страдания, а также то, как долго организм боролся со смертью. Я могу осмотреть полученные травмы и следы имеющихся болезней, а потом прикинуть, насколько больно могло быть человеку. В некоторых обстоятельствах я также могу дать оценку того, насколько быстро наступила смерть. Вместе с тем по одному лишь телу редко можно с точностью определить скорость наступления смерти.

Существует заблуждение, будто наличие большого количества воды в легких – отека легких – является индикатором медленной смерти. Этот отек – распространенный этап процесса умирания для большинства людей: так как сердце замедляет свой ход, жидкость из кровеносных сосудов просачивается в легкие. Таким образом, у человека, которому отрубили голову, отека легких не будет, так как его смерть наступила мгновенно. Но обильное количество жидкости в легких вовсе не обязательно указывает на мучительную медленную смерть.

Как же тогда ответить на вопросы этой семьи – любой семьи – относительно страданий и скорости наступления смерти? Я решил использовать тот же интуитивный прием, с помощью которого я помогал людям, присутствующим на моих вскрытиях: предоставлять информацию, чтобы смягчить болезненные эмоции.

Я сказал:

– У большинства людей неправильное представление о смерти. Они видят в ней мгновенное событие. Вы думаете, что в одну секунду ваша дочь была жива, а уже в следующую… ее не стало. Но смерть наступает совсем не так. Люди могут полностью отключиться в одно мгновение, словно погашенный свет, если испарить их тело ядерным взрывом. Во всех остальных обстоятельствах смерть является длительным процессом.

СМЕРТЬ – ЭТО ПРОЦЕСС. В ХОДЕ ЭТОГО ПРОЦЕССА КАЖДЫЙ ОРГАН НАШЕГО ТЕЛА ОТКАЗЫВАЕТ СО СВОЕЙ СОБСТВЕННОЙ СКОРОСТЬЮ,

Смерть – это процесс. Как же часто я уже использовал эту фразу. В ходе этого процесса каждый орган нашего тела отказывает со своей собственной скоростью, зависящей от его внутриклеточного обмена веществ. Это, в свою очередь, запускает дальнейшие процессы, которые в конечном счете приводят к разложению и естественной ликвидации тела. Прах к праху.

Очевидный процесс смерти, который можно наблюдать у кровати больного, может длиться считаные секунды – а может растянуться на десятки секунд и даже минуты. Формально же смерть длится многие часы, в течение которых организм умирает клетка за клеткой. Некоторые клетки, например клетки кожи и костей, могут оставаться «живыми» до суток: в этих клетках продолжается обмен веществ без участия кислорода, пока их внутренние резервы не будут окончательно истощены. Более того, эти клетки можно изъять, а затем выращивать в лаборатории на протяжении нескольких дней после констатированной смерти тела.

На протяжении нескольких часов возможны случайные удары сердца. Пищеварительный процесс может продолжаться. Белые кровяные тельца могут двигаться сами по себе до 12 часов после смерти. Могут дергаться мышцы. Можно даже увидеть выдох. К дыханию, правда, он никакого отношения иметь не будет.

Какое только определение ни пытались дать смерти, однако каждое из них является спорным как с научной, так и с моральной точки зрения. Если человек никогда больше не сможет общаться или осознанно взаимодействовать со своим окружением, когда он больше никогда не придет в сознание, не будет воспринимать мир вокруг и свое собственное существование – вот что такое смерть.

Разумеется, под такое определение может попасть кто-нибудь крепко спящий или человек под общей анестезией, но такие состояния являются обратимыми. Кроме того, под него может попасть человек в коме или стойком вегетативном состоянии. Но у этих пациентов продолжает биться сердце и наблюдается активность мозга: это не смерть.

Когда отсутствуют сердцебиение, дыхание, а на ЭКГ прямая линия, то это и будет настоящая смерть. Иногда люди говорят мне, будто видели конкретный момент смерти, сидя у кровати своего ныне покойного родственника. Что ж, они почти наверняка ошибаются. Они говорят о том моменте, когда он перестал дышать, а его сердце остановилось. Они стали свидетелями соматической смерти организма. Клеточная смерть занимает больше времени.

– Я не знаю, как долго умирала Алана, однако имеющиеся данные по отдельным случаям указывают на то, что внезапная смерть при эпилепсии наступает быстро. Я не знаю, как сильно она мучилась, однако на ее теле нет никаких признаков того, что она вообще мучилась.

– Она могла даже не проснуться? Она могла даже не знать, что умирает? – с надеждой в голосе спросил отец.

Соблазн подтвердить его догадку был огромный. Но это не было бы полной правдой.

– Невозможно установить, что именно испытала Алана. Могу лишь сказать, что никаких признаков мучений перед смертью не обнаружено. И я повторяю, что смерть – это процесс, в ходе которого жизнь постепенно угасает. А также что этот процесс, как мне кажется, является приятным.

Казалось, родные готовы покинуть комнату – они успокоились, расслабились. Как вдруг отец ошеломил меня:

– Нам действительно было нужно все это услышать, вы нам очень помогли. Но… Я просто не могу смириться с мыслью, что вы разрезали нашу дочку на кусочки.

На этих словах мать, которая все это время держала себя в руках, разразилась слезами.

– Нам бы хотелось увидеть ее в последний раз. Но мы не можем! Потому что вы ее разрезали!

Сын с силой сглотнул. Лицо живой дочки искривилось. Отец снова заплакал.

Мне прежде никогда и в голову не приходило, что для большинства людей я темная фигура в мрачных одеяниях, которая «разрезала» их близкого. Это был первый случай, когда я столкнулся с ложным представлением, будто мы, судмедэксперты, превращаем прекрасные тела в изуродованное мясо. Впрочем, с тех пор мне доводилось иметь с ним дело довольно часто.

Многие люди – и я должен с сожалением констатировать, что среди них есть и полицейские, а порой и помощники коронера (которые должны в этом разбираться), – ошибочно советуют родным, желающим увидеть тело после вскрытия, этого не делать. Из-за «всего того, что сделает судмедэксперт». Люди, которым не по себе от самой мысли о вскрытии, среди которых бывают и профессионалы, которые, возможно, и в морге никогда не были и не видели тело после вскрытия, попросту не должны навязывать свои собственные чувства родственникам погибшего в столь тяжелой для них ситуации. Разумеется, они пытаются помочь. Вместо этого, однако, они могут нанести глубокую и долго не заживающую рану тем, кто хочет попрощаться.

ДЛЯ БОЛЬШИНСТВА ЛЮДЕЙ Я ТЕМНАЯ ФИГУРА В МРАЧНЫХ ОДЕЯНИЯХ, КОТОРАЯ «РАЗРЕЗАЛА» ИХ БЛИЗКОГО.

К сожалению, в результате подобного заблуждения многие родственники отказывают в проведении вскрытия, когда их об этом просят. Конечно, выбор у них есть далеко не всегда: если смерть была внезапной, будь то по естественным причинам или в результате несчастного случая, за дело, как правило, берется коронерская служба, и коронер практически наверняка потребует проведения вскрытия в случае возникновения подозрений в убийстве. Общество имеет право знать правду, и в этой ситуации пожелания родных уже никто учитывать не станет. С учетом того, что кто-то из родственников может быть – и достаточно часто оказывается – убийцей.

Я ОПРЕДЕЛЯЮ ТОЧНУЮ ПРИЧИНУ СМЕРТИ, И МНЕ КРАЙНЕ НЕПРИЯТНО, ЧТО МЕНЯ ВОСПРИНИМАЮТ КАКИМ-ТО ТАИНСТВЕННЫМ МЯСНИКОМ В ПЛАЩЕ.

Тот ужас, который вызывает у людей вскрытие, стал для меня очевиден после прочтения одного заявления кого-то из родных после массовой катастрофы. Женщина узнала о проведенном без ее согласия вскрытии тела ее сына. Так как он стал жертвой катастрофы, ей казалось, что причина смерти была и без того очевидна:

«Я считаю, что было неправильно проводить без надобности столь серьезное вмешательство, которое изуродовало тело и стало проявлением неуважения к нему, а также к эмоциональным и религиозным чувствам всей нашей семьи. Для меня он все еще оставался моим сыном, и любое нецелесообразное издевательство над его телом является непростительным нарушением наших прав».

Я прекрасно понимаю, насколько тяжело осознавать необратимость смерти. Понимать, что ее сын, вчера еще живой, со своими мыслями и чувствами, сегодня уже таковым не является. Осмыслить, что еще вчера я со своим ножом вызвал бы у него мучительную боль, однако сегодня он уже ничего не чувствует. Причем, пожалуй, сложнее всего видеть в действиях человека с ножом не преступное посягательство, а выражение уважения, может быть, даже любви.

Вот слова одного королевского адвоката, выступавшего от имени группы разъяренных скорбящих родственников, среди которых была и процитированная мною выше мать:

«То, как мы обращаемся с мертвыми, является отражением цивилизованности нашего общества. По понятным причинам многое из этого происходит за закрытыми дверями, и по этой причине на людей, которым доверена эта работа, а также на контролирующих их власти, следящие за тем, чтобы к мертвым относились с должным уважением, возлагается огромная ответственность. Именно этого вправе ожидать скорбящие близкие погибших, именно этого требует общество в целом».

Кто станет с ним спорить? Только вот он представлял родственников, которые, помимо прочих своих бед, злились из-за того, что любимые ими люди попали под нож судмедэксперта.

По-моему эти слова подчеркивают всю важность вскрытия. Когда я провожу вскрытия, то отношусь к мертвым не просто со всем уважением, которое ожидает от меня цивилизованное общество, – я отношусь к ним с любовью, как к своим собратьям. Я определяю точную причину смерти, и мне крайне неприятно, что меня воспринимают каким-то таинственным мясником в плаще. Я искренне надеюсь, что те, с кем мне довелось поговорить лично, кто слышал в суде мои показания относительно смерти своих родных, понимали, что я выполнял свою работу со всем уважением. А также с любовью к человечеству, как я себе это представляю.

Стараясь быть как можно мягче, я попытался объяснить заплаканной семье Аланы, что ее тело в процессе вскрытия было не жестоко изуродовано, а очень аккуратно изучено – ради них же самих, ради нее, ради общества в целом. Общество не пожало плечами со словами: «Ну что ж, вот и еще одна 15-летняя девочка». Оно потребовало правды.

Я заверил их, что мои коллеги тщательно и в самом лучшем виде восстановили ее тело после вскрытия, как это делается со всеми телами. Работники морга по праву гордятся своими навыками. Семья Аланы не должна бояться ее увидеть. Более того, они должны это сделать. Чтобы попрощаться. Чтобы осознать необратимость смерти и продолжить жить дальше.

Я договорился, чтобы они могли посмотреть на Алану в последний раз. Они тихонько поблагодарили меня, и я ушел. Я знал, какая долгая и мучительная дорога скорби их ждет впереди. Может быть, мне удалось облегчить им хотя бы несколько шагов по ней. Эта встреча наверняка навсегда врезалась в память всем присутствовавшим – пускай у меня и у них были разные на то причины.

Разумеется, я не могу лично испытывать скорбь по каждому из десятков тысяч людей, вскрытие которых провел за свою карьеру. Разрезая тело, я не испытываю скорби. Я испытываю ее, когда вижу, как страдают из-за своей утраты другие, будь то в формальной обстановке коронерского суда либо же в более неформальной атмосфере морга или моего кабинета. В итоге я научился управлять своей реакцией. За годы, прошедшие после встречи с родными Аланы, я даже пришел к выводу, что сводить судмедэкспертов и близких покойного следовало бы гораздо чаще. Надежная и достоверная информация приносит не только ясность, но также и поддержку, облегчение, она является той прочной основой, отталкиваясь от которой скорбящие родственники могут в конечном счете начать жить дальше.

Что касается меня, то я бы сказал, что всю свою карьеру уважал и понимал страдания родных – при этом всячески пытаясь не дать им себя поглотить. Любящие все анализировать читатели наверняка связали мое нежелание в начале своей карьеры встречаться с родственниками погибших со смертью моей собственной матери в столь раннем возрасте. По поводу же моей последовавшей готовности принимать чужую скорбь они скажут: «Ага! Он не позволял себе ощутить всю необъятность горя собственной утраты! Так что он испытывал скорбь снова и снова в умеренных количествах через чужое горе, а по окончании встречи оставлял все позади!»

Должен признать, что в этой теории, пожалуй, может быть некое здравое зерно.