34

Однажды утром раздался звонок, и злобный голос из трубки закричал:

– Ты читал это дерьмо?!

Я сразу же узнал этот голос – это была Элли, детский судмедэксперт, с которой мы периодически вместе работали над одним делом. О каком же дерьме она говорила? Полтора года назад мы провели совместное вскрытие младенца по имени Ноа, и в качестве причины смерти указали СВДС. Я уже заметил, что у меня в почте была какая-то новая информация по этому делу, ожидавшая, когда я ее открою.

Элли было не остановить.

– Как мы могли упустить травмы губ и переломы задних ребер? Как? На губах были травмы от реанимационных мероприятий, или я Наоми Кэмпбелл! И мы все осмотрели и не заметили никаких переломов ребер, равно как и рентгенолог. Как же теперь этот человек, взглянув на одни лишь только снимки, мог выявить травмы, вызванные удушением, да еще и старые переломы? Скажи мне, Дик!

У родителей покойного Ноа родился другой ребенок. Социальные службы, как оказалось, решили, будто смерть предыдущего ребенка от СВДС вызывает достаточно сомнений, чтобы защитить нового, лишив отца и мать родительских прав. Их иск был рассмотрен в семейном суде. Недавно суд запросил копии нашего отчета по маленькому Ноа, наши записи и сделанные в ходе вскрытия фотографии. Очевидно, все это было недавно просмотрено другим судмедэкспертом, специализирующимся на работе для этого суда. Я нажал на злосчастное письмо. Да, это были его комментарии.

– Элли, но он же не утверждает, будто мы упустили…

– Именно это и говорит!

– Я посмотрю на снимки и перезвоню.

Мне стало не по себе. Было ли такое возможно, что я осмотрел труп младенца, над которым издевались, которого убили, и не заметил доказательства этого? А потом указал в качестве причины смерти СВДС, тем самым оправдав родителей и поставив под удар всех будущих детей, которые у них могли появиться? И неужели эти доказательства были настолько очевидными, что полтора года спустя другой судмедэксперт смог заметить их только по фотографиям?

Я принялся искать материалы по делу. С тех пор у меня уже было много дел, и я пытался вспомнить дату.

БЫЛО ЛИ ТАКОЕ ВОЗМОЖНО, ЧТО Я ОСМОТРЕЛ ТРУП МЛАДЕНЦА, НАД КОТОРЫМ ИЗДЕВАЛИСЬ, КОТОРОГО УБИЛИ, И НЕ ЗАМЕТИЛ ДОКАЗАТЕЛЬСТВА ЭТОГО?

Меня вызвала в морг полиция, потому что мать нашла своего младенца мертвым с утра. В комнате отдыха морга с извечным аквариумом меня ожидала Элли – вскрытие ребенка, чья смерть вызывает вопросы, должно проводиться двумя судмедэкспертами, в том числе детским. С Элли прекрасно работать вместе: остроумная и толковая, она выражала стопроцентную уверенность в своих выводах, в чем я ей втайне завидовал.

Я стал пролистывать свои записи. Мать дала маленькому Ноа бутылочку в восемь вечера, а также, поскольку он шмыгал, немного парацетамола. Она уложила его спать, но он дважды за ночь просыпался. Первый раз, где-то в два часа ночи, его убаюкал отец, и он снова уснул. Второй раз ребенок проснулся в пять утра, и отцу все равно было пора вставать на утреннюю смену. Он успокоил ребенка и покинул дом в шесть утра, не разбудив при этом его мать. В семь утра она обнаружила ребенка мертвым. Она выбежала с криками на улицу. Сосед, видевший в телевизионной программе, как проводить реанимацию, подбежал и стал пытаться реанимировать ребенка, пока за это не взялись работники прибывшей «скорой». Безуспешно.

На фотографиях из дома был запечатлен беспорядок, типичный для семьи с маленьким ребенком. Мебели было мало, так как основное пространство занимали большие пластмассовые игрушки, которые обычно бабушки покупают по каталогам. В холодильнике почти ничего не было, за исключением молока и остатков еды, взятой на вынос в ресторане в картонных коробках. Почти всю спальню наверху занимали кровать и детская люлька: на оставшейся поверхности пола валялись горы детской одежды.

Самым же примечательным для нас, судмедэкспертов, была температура в доме. На фотографиях было видно, что термостат стоит на 30 °C, а обогреватели включены на максимум. Полиция сообщила, что в доме было невыносимо жарко. Перегрев ребенка является одним из известных факторов риска СВДС.

Через какое-то время после окончания работы над отчетом всплыл ряд нестыковок. Соседи-мусульмане были шокированы, обнаружив в своих мусорных баках пустые бутылки из-под спиртного, о чем сообщили полицейским. Родители Ноа позже признались, что выбросили эти бутылки ночью. Токсикологи оценили уровень алкоголя в крови отца на момент, когда ребенок предположительно проснулся первый раз: он составлял 200 мг / 100 мл, в два с половиной раза больше допустимой для вождения нормы. Также анализы крови помогли установить, что оба родителя курили марихуану.

Отец в прошлом был осужден за причинение тяжких телесных повреждений после драки, однако никаких данных о насилии в семье не было. У ребенка была зажившая травма плеча, однако она запросто могла быть вызвана осложнениями при родах. У полиции явно были подозрения по поводу этой пары, хотя она и не могла в явном виде сформулировать их причины – хотя они и установили, что дома было так жарко из-за небольшой фермы по выращиванию марихуаны на чердаке. Работники «скорой» утверждали, что ребенок умер за несколько часов до их приезда, а не за один, как уверяла мать. Но они не были полностью в этом уверены. А все следы на теле маленького Ноа можно было объяснить попытками его реанимировать неподготовленным соседом, а также дальнейшими длительными попытками фельдшеров «скорой».

Мы с Элли должны были прийти к согласию относительно причины смерти. Будучи детским судмедэкспертом, она собиралась написать отчет, в который я мог внести свои исправления, а потом подписать его.

– СВДС, Дик. Это СВДС.

– Но с этим случаем все странно. Я бы лучше написал «Не установлена».

– Мы здесь не для того, чтобы осуждать их за несколько горшков с марихуаной на чердаке, ради всего святого. Или за пристрастие к выпивке. Они явно не были безалаберной парочкой наркоманов. У отца была постоянная работа, ребенок был здоров, за ним хорошо ухаживали. Они регулярно ходили на приемы к врачу и на вакцинацию, их поддерживали родные – бабушка, сестра. Нет, давай не будем вешать диагноз «Не установлена» на молодую пару бедняков, которые старались как могли.

– СВДС, значит, СВДС.

Только теперь другой судмедэксперт, взглянув на фотографии со вскрытия, решил, что это вовсе не СВДС. Я вывел фотографии на экран. На них были губы ребенка. Они были более красными, чем я это помнил, и следы на них были более заметными, однако никакой отечности или кровоподтеков. Эти травмы были нанесены в ходе реанимационных мероприятий. Затем я посмотрел на ряд фотографий внутренней поверхности грудной клетки, на которых были видны ребра ребенка. И действительно, я увидел небольшие белые участки в нескольких местах. Которые могли указывать на сросшиеся переломы. Или же это было лишь отражение вспышки фотографа?

Я перезвонил Элли:

– На этих фотографиях губы кажутся более красными и с более отчетливыми следами, чем было на самом деле, и на задней поверхности ребер действительно видны белые участки… – Я слышал, как она закипела от злости, так что поспешил закончить фразу: – Мы знаем, что все было не так. Если внимательно присмотреться к фотографиям, то можно увидеть, что у других органов какой-то странный оттенок, да и повсюду отражение вспышки. Все дело в снимках.

– Кто их сделал? – зарычала она. – Кто сделал эти никчемные фотографии?

Я вспомнил, как полицейский фотограф несколько застенчиво сделал шаг вперед со своим фотоаппаратом. Может, это было его первое «настоящее» задание? Он несколько раз спрашивал совета у своего начальника, после чего дополнительная вспышка вышла из строя, и ему пришлось довольствоваться встроенной в фотоаппарат вспышкой.

Все остальные фотографии были настолько плохого качества, что у белого подгузника Ноа был отчетливый голубоватый оттенок. Почему я не заметил этого раньше?

– Не переживай, Элли, – сказал я. – Должно быть, со вспышкой была техническая проблема, так они еще сохранили снимки в низком разрешении, отчего стало еще хуже.

– Я не переживаю, – спокойно ответила она. – Нет. Я очень, очень злая. Этот судмедэксперт со своей критикой сам вскрытий не проводит. И он уж точно не присутствовал на этом. Другие судебно-медицинские эксперты, нанятые для осмотра тела родственниками, с нами согласились, не так ли? Да как он смеет ставить наше мнение под сомнение?

– Потому что… ну, ты прочитала файл до конца?

– Нет еще!

– Потому что они обнаружили новые данные про родителей. То, чего не знали до этого. Из-за чего складывается иная картина. Мы думали, что они были молоды и пытались свести концы с концами, выращивая травку на чердаке… Однако теперь выяснилось, что у отца уже был ребенок от другой женщины где-то на юге. Года четыре назад. И он умер. В качестве смерти был указан СВДС.

От такого ненадолго замолчала даже Элли.

Я сказал:

– Хуже того, раньше он был героиновым наркоманом, которому вплоть до недавнего времени прописывали метадон. Жаль, что они нам ничего об этом не сказали.

– Ой, да ладно. Изводить человека, когда он всячески старается слезть. Он был под метадоном, когда ребенок умер?

– Нет.

– Вот и все.

– Когда он повстречал мать и у них родился ребенок, он всячески старался вести добропорядочную жизнь: так было написано в протоколе его допроса полицией.

– Вот именно, и если у каждого исправляющегося героинового наркомана забирать детей, то в некоторых районах вообще детей не останется.

– Послушай, Элли, мы придем в суд, дадим показания, объясним, что фотографии некачественные, скажем, что уверены в отсутствии у ребенка сросшихся переломов, объясним, что рентгенолог с нами согласился, и на этом все закончится.

– Будет не все так просто. Мы говорим, что ребенок умер от СВДС, а они и слышать этого не хотят. Думаю, им просто хочется забрать нового ребенка. Очевидно, они думают, что маленький Ноа был убит.

– Суды созданы для того, чтобы установить правду, а не то, что хотят услышать.

Последовал громкий звук, что-то среднее между смехом и фырканьем, после чего она повесила трубку.

Суд меня особо не беспокоил. На самом деле мне было даже любопытно. Семейные суды оставались для меня загадкой, как и для всех остальных, потому что вплоть до этого момента мои показания использовались ими сугубо в письменном виде. Эти суды разбираются со столь личными, чувствительными проблемами, что они полностью закрыты для прессы и общественности: никто без явной на то причины туда не допускается, даже близкие родственники покойных.

Элли ждала меня снаружи. Она выглядела обеспокоенной.

– Видел бы ты, сколько там народу.

– Как так? Почти никого туда не пускают, кроме адвокатов и свидетелей.

– Там миллион адвокатов. Мать представляют солиситор, адвокат и королевский адвокат. То же самое у отца. То же самое у местных властей. То же самое у их нового ребенка! Ей еще трех месяцев от роду нет, а у нее уже три адвоката! Итого уже 12 для начала, потом куча всяких официальных лиц. Дик, теперь, когда они снижают ставку финансирования государственной юридической помощи, они все накидываются на семейные суды, как стервятники. Слушания здесь длятся неделями!

Я подумал, что она, должно быть, преувеличивает.

– Ну тогда будет только один судья, – сказал я. – Судя по всему, для присяжных места не найдется.

Но когда я вошел в зал суда, он действительно кишел адвокатами. Формально, разумеется, никого не судили. Скамья подсудимых была пустой. Задачей единственного судьи было решить, следует ли ребенка забрать из семьи или, возможно, защитить каким-то другим способом. Ему предстояло принять во внимание много факторов, однако главным вопросом оставалось то, причинили ли родители вред маленькому Ноа или убили его, основываясь на соотношении вероятностей. Таким образом, никакого суда, просто расследование с целью установить истину. Но с полным набором атрибутов состязательного судопроизводства – адвокаты должны были задавать вопросы свидетелям, устраивать им перекрестный допрос, защищать позиции своих клиентов. Я вспомнил, что, как предположительно сказал Эсхил, правда – первая жертва войны.

Мне было разрешено сидеть в зале суда во время показаний Элли, так что я видел обоих родителей. Они сидели отдельно и не смотрели друг на друга. У них был ребенок, но казалось, будто они не вместе: разумеется, их адвокаты теперь будут заниматься взаимными обвинениями.

Мать была злой. С избыточным весом, с огромным, словно опухшим, лицом, почти не двигаясь, она умудрилась создать вокруг себя шумную атмосферу, то и дело сердито что-то говорила на ухо своему солиситору, а порой и вовсе вслух в тихом зале суда. Отец был очень худым и постоянно фыркал и ерзал, словно происходящее отвлекало его от чего-то более важного. Например, от дозы. Если эти люди и правда убили малыша Ноа, то они не заслуживают сочувствия. Но если они этого не делали… то, можно сказать, выглядели как двое несчастных, никем не любимых людей, которым, возможно, сложно было научиться любить своего ребенка.

Оказавшись за свидетельской трибуной, Элли стала терять самообладание. С растущей обеспокоенностью я наблюдал, как адвокат за адвокатом ставят под сомнение ее компетентность в указании СВДС в качестве причины смерти малыша Ноа. Когда они закончили ее истязания, я знал, что будет дальше.

Стоило мне только принести клятву, как первый барристер принялся говорить о том, что на ребенке на самом деле был синий комбинезон с зелеными кроликами – Элли перепутала цвета в своем отчете, а я не обратил внимания, когда его проверял, что кролики не были синими. Она также немного напутала с датой, поменяв местами месяц и день, чего я тоже не заметил. Ошибки незначительные, однако это были обычные придирки в начале опроса с целью поставить под сомнение мою компетентность и подорвать мою уверенность, когда начнется спор о самом главном. А самым главным, разумеется, были травмы на губах ребенка, а также предполагаемые переломы его задних ребер.

– Доктор Шеперд, вы согласитесь, что старые, теперь уже сросшиеся переломы задних ребер младенца явно бы указывали на насилие по отношению к нему в течение его непродолжительной жизни?

– Я согласен, что в случае наличия у ребенка заживших переломов одним из возможных объяснений было бы насилие.

– Вы искали такие переломы?

– Все ребра были осмотрены крайне тщательно…

Я рассказал, что фотографии были плохого качества и не отражали то, что я видел на самом деле. Это было пропущено мимо ушей.

– Мы все видим на фотографиях, что задние ребра были прежде поломаны, доктор Шеперд. Так почему же вы этого не видите?

Подобный разговор у нас состоялся и по поводу травм на губах.

– Вы только взгляните на фотографии, доктор Шеперд! Наличие травм очевидно!

Я объяснил, что из-за того, как фотографии были сохранены, переданы, а затем распечатаны на дешевом принтере, на них нельзя полагаться. Но они видели то, что хотели видеть. Я был то ли слепым, то ли тупым, раз отказывался это признать, и – если не был ни тем ни другим – очевидно, сбивал всех с толку, чтобы уклониться от того факта, что мы с Элли с 70 годами опыта в судебной медицине на двоих приняли травмы от удушья за травмы, полученные при проведении реанимационных мероприятий.

ОЧЕВИДНО, ЧТО МЫ С ЭЛЛИ С 70 ГОДАМИ ОПЫТА В СУДЕБНОЙ МЕДИЦИНЕ НА ДВОИХ ПРИНЯЛИ ТРАВМЫ ОТ УДУШЬЯ ЗА ТРАВМЫ, ПОЛУЧЕННЫЕ ПРИ ПРОВЕДЕНИИ РЕАНИМАЦИОННЫХ МЕРОПРИЯТИЙ.

Такого тяжелого дня за свидетельской трибуной у меня не было ни в одном суде, даже в Центральном уголовном суде Лондона. В каком-то смысле все было даже хуже – вместо одного враждебно настроенного адвоката их было множество, представляющих разные стороны, и все атаковали меня под разными углами. Мне удалось и дальше стоять на своем, признавая возможность нашей ошибки, но при этом подчеркивая ничтожность вероятности того, что два опытных судебно-медицинских эксперта могли оба упустить из виду явные признаки насилия.

– Доктор Шеперд, вы остеопат?

– Нет.

– Но вы были обеспокоены по поводу ребер ребенка, их очевидных переломов спереди?

– Обеспокоен, что переломы можно интерпретировать по-разному, да, однако вместе с тем я знал, что агрессивные реанимационные мероприятия, предпринятые неопытным соседом…

– Вы были обеспокоены, однако недостаточно, чтобы показать ребра остеопату для получения его экспертного мнения?

– Мне не показалось, что он может пролить больше света на ребра. Мы видели, какие из них были поломаны, и мы знали, что…

– Вы решили, что разбираетесь в этом не хуже специалиста, так получается?

– Рентгенолог сказала, что, по ее мнению, в задней части ребер переломов нет. Спереди переломы были очевидны. Мне казалось, что в дополнительном мнении остеопата потребности нет.

– Не было ли это с вашей стороны самонадеянно, доктор Шеперд?

– Я не считаю себя самонадеянным человеком. Жаль, если у вас сложилось такое впечатление.

У меня в голове всплыли строчки Александра Поупа, как если бы мой отец только что их туда вставил.

Но ты умей увидеть свой просчет

И каждый день веди ошибкам счет.

(Перевод А. Субботина)

– Значит, вы признаете вероятность того, что ошиблись, указав в качестве причины СВДС?

– Анализ причины смерти в таких случаях всегда является сложной задачей, здесь есть очень тонкая грань. На основании данных, имевшихся у нас в момент составления отчета, СВДС превалировал. Будь у нас полная информация об обстоятельствах жизни и смерти ребенка, думаю, мы бы, наверное, указали «Не установлена» в качестве причины смерти.

Сюрпризом для меня в тот день в семейном суде стали нападки на меня не в профессиональном, а в личном плане. Вторым сюрпризом стало письменное судебное постановление. Оно было вынесено несколько недель спустя. Из него я узнал, что за те недели, что длилось разбирательство, ряд свидетелей в суде сообщили о случаях небрежного отношения к Ноа со стороны его родителей. Его мать, как теперь выяснилось, была алкоголичкой, а отец частенько злоупотреблял наркотиками. Сестра и тетя матери помогали им с маленьким Ноа, невольно способствуя ложному впечатлению патронажных медицинских работников и других людей о том, что мать справляется со своими обязанностями. Согласно словам судьи, именно они заботились о том, чтобы ребенок был под присмотром, а также водили его на приемы к врачу и вакцинацию.

Он сказал, что маленький Ноа был жертвой пренебрежительного отношения, и он был шокирован отказом или неспособностью двоих судмедэкспертов, осматривавших тело, признать, что они упустили столь очевидные и бросающиеся в глаза признаки насилия – которые были видны на фотографиях каждому. Судмедэксперты, как ему казалось, и дальше продолжают думать, что причиной смерти мог стать СВДС. Судья ни слова не упомянул о том, что качество фотографий, мягко говоря, оставляло желать лучшего. Равно как и о том, как мало информации было предоставлено нам о родителях в день смерти ребенка, когда мы проводили вскрытие. Равно как и о том, что никто не стал сообщать нам о новых открывшихся данных о семье ребенка.

Он постановил, что, основываясь на соотношении вероятностей – а именно от такого критерия вины он отталкивался, – отец убил маленького Ноа. В ходе перекрестного допроса было установлено, что в ночь смерти ребенка было употреблено в большом количестве спиртное и некоторое количество наркотиков, и когда ребенок заплакал, успокаивать его пошел отец. Судья предположил, что он попытался сделать это, надавив ребенку на грудь, а возможно и на лицо, тем самым задушив его и, возможно, сломав ребра. Состояние задних ребер ребенка, как сказал он, говорило о том, что, возможно, такое уже бывало и раньше. В этот же раз мать попросила его сделать что угодно, лишь бы ребенок перестал плакать, и хотя она знала, что он жестоко поступает с ребенком, не стала вмешиваться. Таким образом, этим родителям нельзя доверить воспитание других детей. Их нового ребенка следует изъять из семьи для последующего усыновления.

Я даже представить себе не могу, что чувствовали родители маленького Ноа, когда был вынесен этот вердикт. Я был настолько им ошеломлен, что чуть ли не начал задыхаться. Эти жесткие слова судьи о судмедэксперте Министерства внутренних дел не могли пройти бесследно. Мне уже перевалило за 60, и на протяжении всей своей жизни я изо всех сил старался заниматься медициной в интересах правосудия. И теперь, казалось, я сам был лишен этого правосудия.

В ту ночь я не мог уснуть. С трудом дышал. Столь жесткие комментарии требуют проведения расследования, и я, будучи судмедэкспертом Министерства внутренних дел, обязан сообщить о случившемся в министерство. Начнет ли тогда Министерство внутренних дел в отношении меня расследование? Генеральный медицинский совет может лишать врачей лицензии, если признает их виновными в серьезном проступке.

МНЕ УЖЕ ПЕРЕВАЛИЛО ЗА 60, И НА ПРОТЯЖЕНИИ ВСЕЙ СВОЕЙ ЖИЗНИ Я ИЗО ВСЕХ СИЛ СТАРАЛСЯ ЗАНИМАТЬСЯ МЕДИЦИНОЙ В ИНТЕРЕСАХ ПРАВОСУДИЯ.

От того, насколько несправедливым было подобное развитие событий, я присел в постели. Меня обвиняли в ошибке, основываясь на фотографиях плохого качества. Травмы на губах и зажившие трещины на задних ребрах могли свидетельствовать о насилии в прошлом, однако не было никаких травм губ и передних частей ребер, которые нельзя было бы объяснить реанимационными мероприятиями, да и трещины на задних ребрах отсутствовали. Я был в этом уверен, Элли была в этом уверена, рентгенолог был в этом уверен. В своем отчете мы указали, что, хотя травмы передних ребер и были, скорее всего, получены при попытке реанимации, мы не исключали вероятность того, что они были нанесены умышленно. С другой стороны, конечно, мы указали в качестве причины смерти СВДС.

Не могли же меня уволить за это?

Когда я наконец уснул, мне снилась странная каша из залов суда и младенцев. На следующий день перед сном эти неприятные мысли продолжали меня преследовать. Я не думал про это судебное дело напрямую, однако оно все равно отражалось в каждом моем действии. В животе налет страха. В голове ощущение кризиса. Сидя за своим письменным столом в тот день, терзаемый необъяснимой тревогой, я перестал бороться. Я знал, что произойдет. Это произошло, когда я недавно летел над Хангерфордом. Затем снова после взрывов бомб в Париже. Я научился сжимать кулаки и, прикладывая невероятное усилие, чуть ли не удерживал себя от падения в бездну. Теперь же она открывалась прямо передо мной.

Я закрыл глаза. Она ждала меня. Тела, сваленные в высокую кучу, смрад разложения и жара, молодые люди, танцевавшие в момент взрывов, когда прогулочный корабль пошел ко дну, молодые люди без рук, эксгумированные дети в своих гробах, беззащитные свидетельства человеческой жестокости на крошечных телах младенцев, обугленные тела, утонувшие тела, тела, изуродованные в железнодорожной аварии. Глубокая, глубокая выгребная яма человеческих страданий.

Я снова поднял глаза вверх. Моргнул. Осмотрел свой кабинет. Компьютер, стол, фотографии, папки, собаки. Все в норме. Очередное мимолетное путешествие в ад, такое же внезапное и шокирующее, как эпилептический припадок.

Как бы то ни было, я снова вернулся в настоящее. Я собирался продолжить работу, которая заключалась в том, чтобы написать в Министерство внутренних дел, доложив им о комментариях судьи в отношении меня по делу о маленьком Ноа.

Вскоре после этого из министерства внутренних дел ответили. Как оказалось, они уже были в курсе какое-то время, хотя и не сочли нужным ставить меня в известность. Полицейский, задействованный в деле, доложил им про меня, и они решили передать материалы в Генеральный медицинский совет. Они сказали, что мне, возможно, стоит обсудить этот вопрос со своим адвокатом.

МОЯ КОМПЕТЕНЦИЯ БЫЛА ПОСТАВЛЕНА ПОД СОМНЕНИЕ ИЗ-ЗА УКАЗАННОЙ ИНФОРМАЦИИ В ОТЧЕТЕ О ВСКРЫТИИ МАЛЫША НОА, НА КОТОРОМ СТОЯЛА МОЯ ПОДПИСЬ.

Так я и сделал. Она всячески заверяла меня, что беспокоиться не о чем, однако я беспокоился. По ночам мне снились омерзительные сны. Днем у себя в кабинете я боролся с кошмарами.

Наконец я получил письмо. Открыл его трясущимися руками. Как же мне хотелось, чтобы в нем было написано, что мое дело закрыто и все кончено. В нем говорилось, что Генеральный медицинский совет рассматривает мой случай. Моя компетенция была поставлена под сомнение из-за указанной информации в отчете о вскрытии малыша Ноа, на котором стояла моя подпись.

Что же насчет всех этих штук, что я отказывался называть паническими атаками? Что ж, даже я был вынужден признать, что это именно они и были.

Всю свою профессиональную жизнь я изучал различные дела. Теперь же сам стал делом. Теперь меня рассматривали другие. Генеральный медицинский совет (ГМС) – это частный суд, ведущий расследование в своем собственном темпе и за закрытыми дверями. Он не сообщает, как долго вопрос будет решаться, и не предоставляет никакой информации, кроме вынесенного постановления – на которое я должен ответить в кратчайшие сроки.

Я знал, что ГМС тайно связывается с моими коллегами, коронерами, полицейскими, со всеми, кто со мной когда-либо работал, чтобы узнать их мнение обо мне и моих профессиональных навыках. ГМС не сообщил, будет ли мое дело передано в вышестоящую инстанцию – трибунал. Меня должны были проинформировать, если это произойдет.

Под трибуналом в данном случае подразумевается Трибунал медицинских работников Великобритании – орган, который существует независимо от ГМС и выносит решения по делам, направляемым в него ГМС. В нем выслушиваются данные под присягой, а адвокаты проводят допросы и перекрестные допросы. В результате трибунал выносит вердикт относительно того, способен ли врач выполнять свои профессиональные обязанности. По сути, это обычный суд.

И все это из-за того, что другой судмедэксперт, работающий на семейный суд, решил, что я допустил ошибку, что я не заметил очевидные травмы и указал неверную, как ему казалось, причину смерти малыша Ноа. Патология как наука представляет собой смешение фактов, опыта и экспертного суждения. Но трибунал может все это проигнорировать и заключить, основываясь на выдвинутых обвинениях, что мне нельзя доверять установление причины смерти ребенка и, как следствие того, подвержены ли другие дети в этой семье риску. Они могут решить, что меня следует отстранить, то есть исключить из реестра зарегистрированных врачей.

Когда ГМС начал свое расследование, мои панические атаки пугающим образом участились. Сменявшие друг друга душераздирающие образы полностью порабощали мой разум.

Я старался рассматривать эти приступы отстраненно, с медицинской точки зрения. Итак, все началось, когда я в один прекрасный день летел над Хангерфордом. Почему именно они начались, почему именно они прекратились? Очевидно, расследование ГМС спровоцировало их отвратительное и решительное возвращение. Неужели эти всеобщие сомнения в человеке, который никогда не должен ошибаться, вскрыли пучину скрытых страхов? И не вышли ли эти страхи теперь из-под контроля?

Ответов не было. Лишь образы, которые внезапно и в самые неожиданные моменты наполняли мою голову. Стоило мне положить Линде в бокал немного льда, как я мысленно тут же переносился на Бали, смотрел на молодые тела, гниющие под пакетами тающего льда. И речи не шло о том, чтобы открыть одну из скопившихся у меня в кабинете папок. Потому что внутри них прятались фотографии. А я и без того не мог справиться со всеми образами у меня в голове. Чувство страха меня парализовало. Я был наполнен ужасом, который могу назвать лишь неисчерпаемым. Зловоние смерти меня не покидало.

Каждый приступ лишал меня сна, лишал радостей, терзал чувством тревоги, наполнял неуверенностью в себе. Лишившись покоя, я вскоре оказался не в состоянии читать. Не мог принять решение взять в руки книгу, открыть ее. Я вообще больше не мог принимать решений. Может, попить чай? Я понятия не имел. У меня едва хватало решимости вставать по утрам, не говоря уже о том, чтобы одеваться. Будущее? Его не существовало. Все, что, как мне казалось, я знал, что было мне небезразлично, внезапно утратило какой-либо смысл. Бо?льшую часть дня я попросту старался не моргать, потому что преследовавшие меня образы сразу же набрасывались на меня, стоило мне закрыть глаза.

Одним знойным летним утром мой разум преследовали гниющие части тела. Там были кишки. Внутренние органы. Сердца, которые не бились. Кисти рук, на пальце одной из которых было надето обручальное кольцо. Мне пришлось его стащить, чтобы прочитать выгравированную надпись и понять, кому эта рука принадлежит. От преследующего меня смрада разложения у меня захватывало дыхание.

Я решил, что лучше умереть, чем так жить.

Но как?

Броситься под поезд было быстрым, но эгоистичным способом. Когда люди попадают под поезд, машинист получает травму, а получившаяся кровавая каша до конца дней преследует их близких в кошмарах. Повеситься может не получиться, либо это займет слишком много времени. Застрелиться было бы неплохо, но где мне раздобыть пистолет? Съехать на машине с утеса казалось мне идеальным решением. Только мне придется найти подходящий утес, на который можно заехать. Все это было слишком сложно, когда я с трудом находил в себе силы переключиться со второй скорости, не разломав коробку передач.

ПОСМЕЮ ПРЕДПОЛОЖИТЬ, ЧТО КАЖДЫЙ ЧИТАЮЩИЙ ЭТУ КНИГУ УЖЕ ПОНЯЛ, ЧТО У МЕНЯ БЫЛ ПОСТТРАВМАТИЧЕСКИЙ СИНДРОМ.

Я не знаю, что делал или говорил, поскольку видел мир лишь изнутри моей головы, и это был не тот мир, в котором кому-либо захотелось бы продолжать жить. Мои действия, какими бы они ни были, крайне встревожили Линду. Меня отвели без каких-либо протестов с моей стороны в отделение неотложной помощи, откуда направили к психиатрам. Старший судмедэксперт доктор Шеперд в здравом уме и трезвом рассудке сидел и трясся, пока психиатр вежливо расспрашивал его об образах у него в голове. Я попытался их описать. Но ни единого слова не прозвучало.

Поставить диагноз было несложно. Посмею предположить, что каждый читающий эту книгу уже понял, что у меня был посттравматический синдром. Видимо, я был один, кто не смог распознать симптомы.

Мой посттравматический синдром не был вызван каким-то конкретным из 23 000 тел, вскрытие которых я провел. Он не был вызван всеми ими в совокупности. Он не был вызван какой-то конкретной катастрофой, последствия которой я помогал устранять. И он не был вызван всеми ими в совокупности. Он стал следствием того, что всю свою жизнь я становился непосредственным свидетелем жестокости людей по отношению друг к другу со стороны всех – судов, родных, общественности.

Результат этого диагноза? Летом 2016 года я не работал. Два лекарства: разговоры и таблетки. Ну и эта книга.

Я должен был вернуться к проведению вскрытий, однако не понимал, как вообще снова смогу делать свою работу. Я не понимал, как смогу резать на крохотные кусочки артерии, либо снова доставать мозги из черепных коробок, либо снова изучать изнутри мышцы лица, либо стоять посреди переполненного морга после очередной катастрофы, в то время как своей очереди на вскрытие ожидает множество трупов. Снова, и снова, и снова. Я не мог представить для себя будущего в судебной медицине.

Затем произошли изменения, сначала небольшие. Я начал говорить. Я вспомнил, как мы с Джен сидели вместе в кабинете психолога в Клэпхеме, как мои мысли блуждали, однако мой рот по большей части оставался закрытым. Теперь, в тихой комнате наедине с благожелательно настроенным профессионалом, я позволял своим мыслям поблуждать – совсем немного поначалу, – а затем рассказал этому профессионалу, где я только что был. Это была опасная игра – позволять своему разуму идти куда вздумается. Потому что одному Богу известно, что он выкинет, если не держать его под контролем. Но в присутствии профессионала я очень постепенно, неделя за неделей, контролируемо высвобождал свои мысли. И когда я рассказал о своих путешествиях в ад, они стали происходить реже. Постепенно.

В один прекрасный день, не так давно, мне стало легче. От ГМС по-прежнему не было ни слова, и я не имел ни малейшего понятия, куда делось лето, почему внезапно настала осень. Почти так же внезапно, как та первая паническая атака в небе над Хангерфордом, мое острое беспокойство отступило. Огромный валун, который должен был задавить меня в любой момент, внезапно потерял свой импульс. Страх, настолько тяжелый, что мои ноги не могли ходить, а мой разум не мог думать, поднялся в воздух и улетел прочь, словно радиоактивное облако.

На смену ему пришел намек – возможно, призрак – моей былой радости от жизни. Я понимал, что это ненадолго, что это лишь проблеск нормальной жизни, однако на тот момент этого было достаточно. Мне хватило поймать этот момент, сесть за штурвал самолета и полететь, ощутить трепетное волнение при взлете, взмыть над мелочами жизни, над повседневными буднями. Разумеется, после моего безумия летом меня вынудили временно сдать удостоверение пилота.

Я ворвался к Линде, которая работала за своим письменным столом, немного хмурясь над делом о детском насилии, которое вскоре должно было быть рассмотрено судом.

– Давай прогуляемся! – крикнул я. Пожалуй, немного громче, чем следовало. Она посмотрела на меня удивленным взглядом, однако перестала печатать.

Так что мы посадили нашу старую собаку и маленького щеночка в машину, и мне казалось, что осеннее солнце жжет сильнее, чем на протяжении всего лета. Меня поразила красота сельской местности вокруг, словно я прежде никогда в жизни не выезжал за город. Когда мы приехали в нетронутое цивилизацией место, листья так сильно шуршали и светили золотом, что были похожи на разбросанные на холме лампы. Щенок неугомонно бегал кругами, гавкая, и даже старая собака немного попрыгала. Мир вокруг был чудесный, он словно нарядился для праздника. Все лето он был нарядным, и все лето я совершенно этого не замечал, не восхищаясь этим.

Линда сказала:

– Ты выглядишь…

– Лучше?

Она кивнула, и ее лицо переменилось, не шелохнувшись, словно, повинуясь какому-то тайному правилу, каждая клеточка просто поменяла свое положение. Ей даже не нужно было улыбаться, чтобы выглядеть счастливой. Насколько же тяжело приходится тем, кто становится свидетелем посттравматического синдрома.

Я попытался впитать в себя этот склон холма, эти листья и собак, и Линду, а также красоту мира вокруг, жадно поглотить его, как некоторые мужчины поглощают пиво, забрать в себя как можно больше, прежде чем надо мной снова сгустятся тучи. Потому что я понимал, что это неизбежно. В мире посттравматического расстройства, к сожалению, не бывает полного исцеления. Однако этого проблеска мира без болезни – он длился, должно быть, два, может, три часа – было достаточно, чтобы придать мне сил добиться большего. Следующий намек на нормальность продлился немного дольше. В конечном счете настал момент, когда такой момент продлился целый день. Шаг за шагом мир цвета и красоты начал заново выстраиваться вокруг меня, словно пазл.

Конечно, у меня было – и до сих пор бывает – много рецидивов. Если Линда смешивала себе коктейль, то непременно клала в него лед сама. После любого разговора с моим солиситором по поводу расследования ГМС, даже если она просто говорила, что никаких новостей нет, я целый день был не в состоянии делать что-либо, словно она физически сбивала меня с ног. В кабинете по-прежнему лежали файлы, я был вынужден их избегать, так как они содержали снимки, на которые я не мог смотреть. Даже в этой книге (я писал ее время от времени на протяжении года или двух, пока наконец не отложил на потом) по-прежнему были главы, которые я пока предпочитал не пересматривать. Лето, однако, дало мне понять, что я хочу ее закончить, что не хочу, чтобы работа всей моей жизни, судебная медицина, стала призрачным, скверным секретом от окружающих. Потому что от разговоров о том, что цивилизованное общество требует от цивилизованных людей, всем нам становится лучше.

В МИРЕ ПОСТТРАВМАТИЧЕСКОГО РАССТРОЙСТВА, К СОЖАЛЕНИЮ, НЕ БЫВАЕТ ПОЛНОГО ИСЦЕЛЕНИЯ.

Затем в один прекрасный день зазвонил телефон – это был мой солиситор. Она еще не получила официального письма, однако ей сказали, что оно отправлено. Дело против меня было закрыто. Внезапно. Без каких-либо объяснений или разговоров, точно так же, как оно было открыто. Оно даже не приблизилось к тому, чтобы дойти до трибунала.

Я не могу назвать это грандиозной победой. Я через столько всего прошел, столько натерпелся ради этого. Но мне полегчало. Мир вокруг стал более ясным, более четким, словно кто-то заново сфокусировал мое зрение. В течение нескольких минут я не знал, что чувствовать. Будь то из-за расследования ГМС или чего-то другого, в моей психике образовалась глубокая трещина, которая навсегда там останется.

Когда я поделился хорошей новостью с Линдой, облегчение и радость на ее лице передались мне, и я начал немного ощущать ее радость, а затем, возможно, и свою собственную. Итак, многие годы моей работы не оборвутся в пучине несправедливых обвинений. Я могу продолжать. Если захочу.

Мне было страшно возвращаться к работе. Я договорился о конкретной дате, но когда она стала приближаться, то почувствовал, что попросту не могу этого сделать. Психолог напомнила мне, что я научился справляться с плохими воспоминаниями. Она была права. Я мог вызывать их по собственному желанию, а затем прятать обратно в шкаф, когда считал это нужным. Они никуда не делись. Но их можно было контролировать. Я решил вернуться к работе.

ДАЖЕ В ЭТОЙ КНИГЕ, КОТОРУЮ Я ПИСАЛ ВРЕМЯ ОТ ВРЕМЕНИ НА ПРОТЯЖЕНИИ ГОДА ИЛИ ДВУХ, ПОКА, НАКОНЕЦ, НЕ ОТЛОЖИЛ ЕЕ НА ПОТОМ, ПО-ПРЕЖНЕМУ БЫЛИ ГЛАВЫ, КОТОРЫЕ Я ПОКА ПРЕДПОЧИТАЛ НЕ ПЕРЕСМАТРИВАТЬ.

Когда я зашел в морг в свой первый день после возвращения, был момент, когда я почувствовал запах этого места, когда за мной закрылась дверь, момент, в который я замер. Я не мог пойти вперед. И не мог пойти назад. Для меня было немыслимо войти, немыслимо сбежать. Я завис, мой разум затуманило. И в этот самый момент пришли полицейские.

– Привет, док, рады вас видеть, как вы?

Теперь я не мог развернуться и уйти. Но мне не было нужды и двигаться вперед – мы можем поздороваться и поговорить прямо здесь. Я продолжал стоять на месте.

Я знал пришедшего детектива, и он мне нравился. Он сказал:

– У нас сегодня для вас очень странное дело, не терпится узнать, что вы обнаружите.

Очень странное дело, говорите? Должно быть, именно эти слова дали мне толчок вперед. Пять минут спустя я сидел на диване с кружкой горячего чая в одной руке и печеньем в другой.

Детектив просматривал свои записи.

– Покойной за пятьдесят, полная пьянчуга, да и, если честно, далеко не подарок. Ее зять занял у нее деньги, а затем бросил ее дочь, однако долг так и не вернул, так что в один прекрасный день эта женщина хорошенько накатила и решила прийти к нему домой потребовать вернуть деньги. Много криков и ругани. Он сказал, что стал легонько ее выпроваживать, чтобы она ушла, однако та была настолько пьяной, что упала. Женщина сказала, что он ее толкнул. Как бы то ни было, она оказалась на земле.

Звучало совершенно нестранно. В моем мире такое происходило регулярно.

– Так он ее толкнул? – спросил я.

– Нам кажется, что толкнул. Хотя его новая девушка сначала говорила, что он этого не делал, а она у нас единственная свидетельница.

Пока ничего странного.

Я услышал лязг дверцы холодильника – одни тела выкатывали, другие закатывали. Я сглотнул. Этот звук пробудил у меня воспоминания о многих катастрофах, о многих телах. Я постарался сосредоточиться на детективе.

– Вопрос для вас, док, в следующем: если он ее все-таки толкнул, то от этого ли она умерла?

– А через какое время после падения она умерла?

– Спустя много дней. Она упала и не смогла встать. Он вызвал «скорую». В больнице сказали, что у нее перелом таза, и с этим ничего не поделать. Нужно лишь просто постоянно принимать обезболивающее. Это стандартная терапия. А она все кричала и ругалась на персонал в отделении неотложной помощи, и они никак не могли от нее отделаться…

Неужели дело обернется врачебной халатностью? Я отхлебнул чай. Дело начинало становиться интересным.

– Она стала жить у дочери, где во всю прихлебывала свое любимое пойло. Боль была адская, и никакие таблетки со спиртным ей не помогали. Наконец, несколько дней спустя дочь вызвала «скорую». На этот раз ее увезли в другую больницу. Там ей сказали, что у нее не один, а пять переломов таза, и ей следует остаться. Но она задыхалась, и ортопеды решили, что ее следует положить к ним в палату из-за сильной астмы.

– И врачи согласились? Ну и глупцы. Значит, она астматик-алкоголик с сильно поломанным тазом?

– Кажется, у нее еще и эпилепсия, на самом деле…

Детектив передал мне документы из больницы и продолжил говорить, в то время как я изучал записи. Остеопороз. Астма. Алкоголизм. Эпилепсия…

– Ох, да еще и диабет, – сказал я.

– Да эта женщина была живым трупом, – сказал кто-то из полицейских. – Про нее надо в медицинских учебниках писать.

Детектив сразу же его оборвал:

– Но это вовсе не значит, что она умерла естественной смертью.

– Не значит, – согласился я. – Так что же случилось дальше?

– Ну, в терапевтическом отделении у нее начался судорожный кашель, и ее стали лечить от астмы и легочной инфекции. Она все кашляла и кашляла, судя по всему, до потери сознания. Где-то пять дней спустя снова начался ужасный кашель, только на этот раз он закончился ее смертью.

– Что сделали в больнице?

– Пытались реанимировать, конечно же. Они решили, что у нее эмбол… эмбол…

– Эмболия легких? Переломы таза, и она днями не вставала с кровати – это очевидный диагноз.

– Именно так. Как бы то ни было, они начали ее реанимировать и ввели что-то для… эм…

– Рассасывания тромбов.

Мне было жаль это услышать. Они сделали все как надо, однако не смогли спасти пациента и значительно усложнили работу судмедэксперта. Потому что, будь у нее тромб, который я мог бы найти, теперь он рассосался.

– Мы ждали, пока ей станет лучше, чтобы обсудить обвинения в причинении тяжких телесных против ее зятя, и когда мы позвонили в больницу, чтобы узнать, можно ли задать ей вопросы, медсестра сказала: «Ой, мы забыли вам сообщить – она мертва». Вот так тяжкие телесные превратились в непредумышленное убийство.

Я допил чай. Теперь дело становилось странным. Мне только что назвали пять возможных причин смерти, а в итоге дело может вовсе оказаться в чем-то совершенно другом. Только ее тело могло нам сказать, почему она умерла, и оно нас теперь ждало. Я встал. Эта загадка вызывала у меня любопытство.

– Ладно. Давайте на нее взглянем.

На пути в секционную я сказал детективу:

– Это ваше дело, а не мое, конечно, но у вас не так много доказательств того, что зять ее толкнул. Если она была пьяна, то запросто могла оступиться и упасть еще даже до того, как пришла к нему домой.

– Ну у нас есть слова девушки. Она с ним рассталась. И теперь изменила свои показания. Говорит, что видела, как он толкнул эту женщину, причем сильно толкнул.

Хм. Мало кому из присяжных понравится свидетель, кардинально меняющий свои показания.

– И, – добавил он, – у нас есть запись с видеокамеры, на которой запечатлена покойная за пять минут до прихода к своему зятю. На ней она прекрасно ходит, так что нам нужны теперь ваши, док, доказательства, чтобы завести дело.

Конечно, я собирался искать эти доказательства. Но при этом постоянно отдавая себе отчет в возможных обвинениях в непредумышленном убийстве и потенциальном сроке для обвиняемого. Я должен быть на сто процентов уверен в своей правоте, прежде чем дам полиции свое заключение.

Женщине было 56, а выглядела она на все 96.

– Вы уверены, что не напутали с возрастом? – спросил я.

Полицейский кивнул.

Я изучил ее опухшее тело снаружи. Оно было усеяно рубцами и ссадинами, как это часто бывает с пьяницами. Каждый нужно было измерить и описать. Я сделал свои заметки и стал давать указания фотографу.

– Какое качество снимков у вас настроено на фотоаппарате? – спросил я его.

Он посмотрел на меня с удивлением.

– Минимальное, док.

Я был потрясен.

– Почему минимальное – разве фотографии не должны быть максимально возможного качества?

– Да, – сказал он, – но компьютерная система полиции не справляется с большими файлами, так что нам приходится фотографировать с низким разрешением.

Не было никакого оправдания подобной осознанной неточности, и я не слышал в его голосе какого-либо осуждения. Ему подобное решение казалось простым и разумным с учетом медленной компьютерной системы. Казалось, ему все равно, что сделанные им снимки будут использованы, чтобы осудить сотни людей. Моя карьера была близка к завершению. Я вздохнул. Что еще я мог поделать?

Я ПОСТЕПЕННО ВСКРЫЛ ТЕЛО, ВОЙДЯ В БРЮШНУЮ ПОЛОСТЬ С ПОМОЩЬЮ УНИКАЛЬНОГО РАЗРЕЗА. УНИКАЛЬНОГО, ПОТОМУ ЧТО Я ЕГО ПРИДУМАЛ. ДАВАЙТЕ БУДЕМ НАЗЫВАТЬ ЕГО РАЗРЕЗ ШЕПЕРДА.

Затем пришел черед делать мой первый разрез. Я встал справа от пациента. PM40 в руке. Казалось, будто прошло много лет с тех пор, как я последний раз стоял возле обнаженного трупа. Действительно ли мне хотелось этим заниматься? Добавлять новые плохие воспоминания в тот отвратительный альбом в моей голове, который все еще мог раскрыться сам по себе в любой момент?

Я постепенно вскрыл тело, войдя в брюшную полость с помощью уникального разреза. Уникального, потому что я его придумал. Давайте будем называть его разрез Шеперда. Вместо того чтобы разрезать мышцы вдоль срединной линии, я делал разрез вдоль нижних ребер и по бокам живота. Затем я убирал мышцы брюшной стенки, словно открывая крышку коробки. Аккуратно, эффективно. И здесь, в области поломанного таза, я обнаружил обильное количество крови в мышцах и тканях.

– Выглядит многообещающе! – радостно сказал детектив.

– У нее явно было кровоизлияние, – согласился я, продолжив вычерпывать кровь, а затем осмотрев внутренние органы в брюшной и грудной полости, – только не похоже, чтобы это было недавно.

Я осматривал ее, приподнимал органы, тыкал в них пальцем, и передо мной открывалась история ее жизни.

– Это ее печень? – спросил полицейский, показывая на небольшой серый орган в ее животе, сверху. Даже непосвященный мог понять, что с этим органом давно были проблемы. – Похожа на мертвого попугая.

– Не придется ее мариновать, док, – она уже ее замариновала, – сказал другой.

Детектив стал качать головой. Он сказал:

– Только не говорите мне, док, что ее убила печень.

Я сказал:

– Согласен, выглядит ужасно, но я смогу узнать, насколько именно все плохо, когда осмотрю ее под микроскопом… Легкие у нее тоже не в лучшей форме. Эмфизема тут та еще.

Покойная либо провела свою жизнь у оживленной автострады, либо работала на грязном заводе, либо много курила. Ее легкие были темными, местами даже черными, и они были изъедены многочисленными большими дырами.

– То, что ее убила астма, мне тоже не хотелось бы услышать, – подавленно сказал детектив. – А если вы скажете, что у нее еще были и проблемы с сердцем, то я запла?чу.

– Со всем этим наверняка были. Мне нужно будет достать ее сердце, чтобы внимательно рассмотреть.

– Док, только не говорите, что смерть случилась по естественным причинам. Мне так и хочется прижать этого зятя. Этой женщине, может, и 56 всего, но выглядит она очень старой и хрупкой, а он здоровая детина, и с силой ее пихнул, после чего она сломала свой таз в пяти местах, а затем умерла. Ему это не должно сойти с рук.

Я сказал:

– Ее семья может подать в суд на первую больницу, откуда ее отправили домой с парацетамолом, в то время как у нее было пять переломов таза. Если, конечно, она потом не упала уже у дочки и не получила еще четыре…

– Дочь ничего такого не говорит, но мы проверим рентгеновские снимки из первой больницы, – сказал детектив, делая записи в своем блокноте. – Хотя я не особо заинтересован в иске против больницы. Изначально она сломала таз из-за того, что он ее толкнул.

– Как вообще она могла умереть от перелома таза? – спросил другой полицейский.

– Косвенной причиной смерти из-за перелома таза была бы эмболия легких: она днями лежала в больничной кровати, и у нее в ногах запросто мог образоваться тромб, который потом попал по сосудам в легкие. К сожалению, в больнице ей дали в ходе реанимации препарат, рассасывающий тромбы, так что его я вряд ли найду – если он вообще был.

– Господи, – сказал детектив. – Нам нужны доказательства.

– Ну, другой распространенной причиной смерти после перелома является другой вид эмболии, жировая. Неизвестно, как именно это происходит. Возможно, жир из костного мозга в месте перелома проникает в поврежденные кровеносные сосуды, а оттуда в легкие. Оказавшись там, он может попасть в сердце, в почки, в мозг… Зачастую это заканчивается смертью. Самое странное, что смерть наступает примерно через неделю после травмы.

– Ага! – лицо детектива засияло. – Когда вы поймете, нет ли у нее этого?

– Наверное, в какой-то мере это у нее есть в любом случае, как у многих людей после перелома, да много после чего. Вопрос остается в степени тяжести… Мне просто нужно понять, как много у нее жировых эмболов, прежде чем я смогу назвать их причиной смерти.

– Когда вы будете знать наверняка, док?

– Где-то через неделю, но мы все равно будем ждать токсикологического отчета.

Детектив посмотрел на меня.

– Говорил же, что дело странное, – сказал он.

Я ухмыльнулся ему в ответ:

– Да, – согласился я, – странное.

Я много размышлял об этом деле. Но не на следующий день. Потому что я только что вернул свое удостоверение пилота и отправился летать. Я был подвешен в одиночестве в пустоте в окружении пустоты, и подо мной открывался великолепный вид английского сельского ландшафта, а где-то вдалеке виднелась темная синева моря. Самолет парил. Я сам парил. Мои мысли были такими же ясными, как небо, как море.

Спустя неделю или около того я повстречал все того же детектива на другом вскрытии. Еще одно странное дело.

Мужчина вышел из паба, а затем его тело нашли в реке. Его семья была убеждена, что на него напали, а затем бросили в воду.

– Ну? – спросил детектив, стоя по другую сторону стола. – Удалось установить причину смерти той пьющей женщины, которую толкнули?

Я бегло осматривал мужчину из реки. У меня была теория на его счет.

– Это дело не давало мне покоя. Случай действительно запутанный. Я действительно нашел изрядное количество эмболов в мозге и легких, однако, если верить исследованиям, их было недостаточно, чтобы со стопроцентной уверенностью утверждать, что именно они ее убили.

Он застонал.

– Я собираюсь указать в качестве причины смерти кровоизлияние и жировую эмболию. Также добавлю, что у нее был цирроз, диабет и т. д.

Он уставился на меня.

– Вот как! Значит, все-таки дело было в переломах!

– Я лишь высказываю свое мнение по поводу причины смерти. Другие могут не согласиться, и в конечном счете уголовной прокуратуре решать, хотят ли они заводить дело. Думаю, им следует это сделать. Учитывая, однако, что? сейчас творится в прокуратуре… – я закатил глаза. – Разумеется, в итоге решать присяжным, действительно ли это не подлежит сомнению.

– Они не смогут ничего решить, если на него не заведут дело. Спасибо, док. Говорю вам, я арестую этого зятя за непредумышленное убийство.

– Прокуратура разрешит вам это сделать, только если они будут уверены, что дело выигрышное, а пока что они не уверены.

– Что их останавливает?

– Они хотят, чтобы я придал большее значение переломам таза.

Он пристально на меня посмотрел.

– Ну а вы могли бы, док?

Я посмотрел на него в ответ.

– Я сделал ровно столько, сколько мне позволяет совесть.

– Но…

– В указанной мной причине смерти все отмечено. Она умерла от осложнений переломов таза, однако уже была больной женщиной с кучей хронических недугов. Вы же ничего не додумываете про жертв, которых находите, так ведь? Если кто-то из халдеев в прокуратуре не может понять, что я написал – а они вряд ли могут, – но при этом категорически отказали мне в запрошенной встрече, чтобы я мог объяснить, что мне удалось обнаружить, то что еще я могу сделать?

– Док…

– Я был честен. Это моя работа – быть честным.

К этому моменту судмедэксперты могут начать сильно раздражать детективов, так что я сосредоточился на теле, которое лежало передо мной. У меня были подозрения, что это окажется один из случаев смерти в результате мочеиспускания. Известно, что пьяные люди плохо стоят на ногах и шатаются. Шатание может стать проблемой, если пьяный человек остановится по дороге домой, чтобы облегчиться в озеро или реку. Затем, если его шатнет слишком сильно, может случиться беда: у пьяного человека в холодной воде мало шансов.

ПЬЯНЫЕ ЛЮДИ ПЛОХО СТОЯТ НА НОГАХ И ШАТАЮТСЯ. ШАТАНИЕ МОЖЕТ СТАТЬ ПРОБЛЕМОЙ, ЕСЛИ ПЬЯНЫЙ ОСТАНОВИТСЯ, ЧТОБЫ ОБЛЕГЧИТЬСЯ В ОЗЕРО ИЛИ РЕКУ.

Я тщательно осмотрел тело на предмет следов ударов, которые, по убеждению его семьи, его убили. Несколько небольших кровоподтеков… совсем немного порезов – скорее всего, он получил их уже в реке. Самым же главным было то, что его ширинка оказалась расстегнутой, а пенис вытащен наружу. Я не сомневался, что обнаружу переполненный мочевой пузырь, когда стану осматривать область таза. К тому же во рту и носу было полно пены – классический симптом утопленника. Значит, этот мужчина был жив, когда попал в воду, а потом… я настолько сильно сосредоточился, что чуть не позабыл про недовольного детектива.

– Док?..

Я поднял голову и прищурился.

– Я вами восхищаюсь.

Я прищурился еще сильнее. Ни один полицейский в жизни мне ничего подобного не говорил. Никогда.

– Все эти годы вы делали работу, о которой большинство даже думать не хочет. И вы по-прежнему делаете ее увлеченно – я за вами наблюдал. Вот какой-то придурок, который, скорее всего, умер, потому что упал в реку, пока писал. Та женщина была безнадежным алкоголиком, которая в любом случае была на пороге смерти. И вы все равно серьезно к ним относитесь. Как бы то ни было, вы достаточно неравнодушны, чтобы быть честным.

За нами раздалось бряцанье – на тележках перевозили трупы. Рядом, в комнате для скорбящих родственников в пастельных тонах и с мягким освещением, громко рыдал кто-то из родных. Нас ждали полицейские, которые смотрели на нож в моей руке. Я глянул на тело перед собой. Избыточный вес, залысины, пальцы сморщенные и белые, кожа местами отходит, немного следов разложения, большая неудача.

Я хотел было ответить на слова детектива какой-нибудь беспечной, непринужденной фразой. Что-нибудь насчет того, что после 40 лет работы мне по-прежнему нравилось разгадывать головоломки. Но я не смог. Потому что знал, что он прав. Мне было не все равно. И по-прежнему не все равно.