14

Вскоре после этого я узнал о правде еще больше – хотя теперь и оказался в совершенно иной ситуации. Обвинение и я придерживались по делу совершенно одинакового мнения, и к моменту судебных разбирательств у нас не было ни малейших сомнений, что мы достучались до правды.

Это был очередной вызов в воскресное утро. Снова чувство вины, так как Джен пришлось отложить в сторону свои учебники, чтобы присматривать за детьми, а это значило, что ей придется наверстывать ночью. Джен, должно быть, задавалась вопросом, почему мертвые в нашем доме, казалось, были важнее живых, и, оглядываясь назад, я не могу ее винить. Дети уже подросли и стали более самостоятельными, однако наши взаимоисключающие потребности частенько провоцировали стычки между их родителями. Тем не менее наше разделение труда было для меня очевиднее некуда: так как я был кормильцем семьи, то приоритет должен отдаваться моей работе. Только теперь я могу взглянуть на все глазами Джен и понять, насколько это ее обескураживало, а также как сильно, должно быть, я выводил ее из себя. В конце концов, она училась не просто так, и однажды должна была стать врачом, значительно увеличив наш семейный доход. К сожалению, тогда это до меня не доходило: я был настолько погружен в свою работу и настолько сосредоточен на том, чтобы в нашей сумбурной жизни был хоть какой-то порядок, что не мог, ну или не хотел, осознавать ее недовольства.

Тем солнечным утром я направился в центр Лондона, и чувство волнительного возбуждения перевешивало чувство вины. Я обожал своих детей, и совместно проведенное воскресенье сулило много чего: веселье, хлопоты, усталость, чувство удовлетворения. И тем не менее – что теперь мне кажется совершенно неправильным, во что мне сейчас верится с трудом – все эти радости ни в какое сравнение не шли с перспективой пораскинуть мозгами на интересном вскрытии.

Хотя я уже и работал судмедэкспертом несколько лет, каждое мое новое дело по-прежнему невероятно меня будоражило. Романтика, которую внушила мне в детстве книга Кейта Симпсона, все еще никуда не подевалась. Пускай у других сердце уходит в пятки при приближении к Вестминстерскому моргу: мое сердцебиение учащалось, когда я начинал думать о новом деле, о связанной с ним истории, о загадках, которые таило в себе ожидающее меня тело. И все это несмотря на то, что я знал: велика вероятность, что в воскресенье утром я буду снова иметь дело с последствиями очередной пьяной субботней стычки у бара.

Вестминстерский морг скрывается за коронерским судом на Хорсферри-роуд в центре Лондона, однако это не самое знаменитое здание в этом районе. На самом деле туристы, направляющиеся в сторону галереи Тейт, редко когда обращают внимание на прекрасный старый дом из красного кирпича и уж точно не догадываются о расположенном за ним морге. Как и все остальные связанные со смертью учреждения, оно достаточно неприметное, чтобы не напоминать о неизбежном конце тем, кто этого не хочет.

В этом морге не так давно был проведен капитальный ремонт, и теперь он был самым современным в стране. Главный вход был застеклен, лампы ярко светили, все кабинеты были новенькие и аккуратные, а комнаты для скорбящих родственников окрашены в пастельные тона. Тем не менее, несмотря на все это стекло и новизну, поездка сюда в выходной день знаменовала переход от семейной жизни к мрачному миру, в котором, несмотря на дружелюбный персонал и приятную обстановку, все крутилось вокруг смерти.

МОЕ СЕРДЦЕБИЕНИЕ УЧАЩАЛОСЬ, КОГДА Я НАЧИНАЛ ДУМАТЬ О НОВОМ ДЕЛЕ, О СВЯЗАННОЙ С НИМ ИСТОРИИ, О ЗАГАДКАХ, КОТОРЫЕ ТАИЛО В СЕБЕ ОЖИДАЮЩЕЕ МЕНЯ ТЕЛО.

Запах морга, этот знакомый парфюм смерти, ударил в нос, и я поприветствовал небольшую группу ожидавших меня людей: работник морга, криминалист, молодой полицейский и два детектива. Еще был полицейский фотограф, чьи дежурства, казалось, частенько совпадали с моими, так что виделись мы далеко не первый раз.

Закипел чайник, и мы направились в крошечную комнату отдыха персонала. Она пустовала. Детектив-инспектор Фокс заговорил первым.

– Итак, усопший – молодой парень. Субботний вечер, много выпил, немного травки…

Значит, это все-таки было обычное воскресное дело. Мое сердце оборвалось. Лучше бы я остался дома с детьми.

– Немного повздорил…

Это я слышу тоже не в первый раз. Нож, бутылка, кулаки?

– Со своей девушкой, и…

Она зарезала его ножом, как пить дать. Детектив замялся.

– В общем, она его задушила.

Я недоумевающе на него уставился. Такого поворота я не ожидал. Женщина, задушившая кого-то насмерть, – это невероятная редкость, такого практически не бывает. Оглядываясь назад на годы своей карьеры теперь, десятки тысяч вскрытий спустя, могу сказать, что больше с подобными делами я не сталкивался.

– Она призналась? – спросил я.

– Пришла в полицию посреди ночи в крови, царапинах, блузка порвана, вся в слезах. Мы вызвали «Скорую». Она сказала, что сцепилась со своим парнем, и она, возможно, серьезно его ранила.

– Сколько к тому моменту прошло времени?

– Видимо, считаные минуты. Мы поспешили туда, пульса не было, сделали все, что могли. Приехала «Скорая», но без толку. Когда мы сказали ей, что он мертв, она… в общем, это было ужасно.

Он выглядел расстроенным. Было очевидно, что он давно в полиции, и я задумался, почему это дело так его затронуло.

– Я несколько часов допрашивал ее, и она все придерживалась своей версии. Самооборона. И… ну… она милая юная девушка.

Его коллега согласился.

– Да, ее зовут Тереза Лазенби. Приятное личико. Все время в слезах.

Детектив-инспектор кивнул.

– Кажется, хорошая девушка. Не верится, что она могла… но он пытался ее убить, и ей пришлось спасать свою собственную шкуру.

Мне хорошо знакомо, как живые посылают нам сигналы, призванные тронуть наши сердца. Я по себе знаю, как легко можно им поддаться. Переживания этой девушки явно воздействовали на детективов, и, несмотря на признание в ужасном преступлении, они явно ей сочувствовали. Я почувствовал облегчение от мысли о том, что трупы никак не способны повлиять на наши эмоции. Они могут лишь поведать правду без прикрас.

ТРУПЫ НИКАК НЕ СПОСОБНЫ ПОВЛИЯТЬ НА НАШИ ЭМОЦИИ. ОНИ МОГУТ ЛИШЬ ПОВЕДАТЬ ПРАВДУ БЕЗ ПРИКРАС.

Работник морга протянул мне кружку с чаем, я осушил ее и направился к шкафчикам, чтобы надеть свой рабочий костюм, фартук и сапоги. Когда мы перешли в ту часть морга, куда обычных людей не пускают, лязг и грохот тележек усилился, а вместе с ним усилился и запах. Я бегло осмотрел людей вокруг. Для криминалиста это было обычным делом. Детективы тоже видели все это раньше и вели себя безразлично, ну или хотя бы старались казаться безразличными. Когда же мы миновали холодильники и ряд стоящих у них тележек, я заметил, что молодой полицейский нервничает. Он не стал есть предложенное ему к чаю печенье, теперь его лицо побледнело и осунулось. У дверей в секционную он выпалил:

– Это мое первое вскрытие!

К этому времени я научился куда лучше обращаться с наблюдателями. Никак не мог забыть про того полицейского на своем первом вскрытии, которому так и не смог помочь: казалось, он перенял мое собственное напряжение, что значительно усилило его потрясение. С тех пор я изо всех сил старался выглядеть расслабленным. Вспомнил про вскрытие Майкла Росса, на котором старший детектив с трудом держался на глазах у младших коллег. С тех пор я решил, что с моих вскрытий никто не должен уходить травмированным.

Моим единственным оружием был разговор.

– Когда мы смотрим на мертвое тело, – сказал я полицейскому, – мы ни в коем случае не забываем, что раньше это был человек, про его скорбящих родных, о том, что покойный и его семья заслуживают уважения. Мы собираемся помочь им всем, пытаясь выяснить, что именно случилось. Мы ищем доказательства, мы хотим, чтобы тело поведало нам свою историю. Для всех скорбящих по нему людей важно, чтобы мы отложили наши собственные чувства в сторонку и хорошенько ради них потрудились. Итак, тело, которое мы будет изучать сегодня, будет нашим безмолвным свидетелем и учителем.

Полицейский хмуро кивнул.

Я говорил максимально добрым, подбадривающим голосом.

– Не переживайте, я буду объяснять все свои действия. Будет гораздо легче, чем можно подумать, если будете знать, что именно происходит.

Умудренный жизнью детектив-сержант сказал:

– Это дело привычки.

Детектив-инспектор же решил строить из себя мачо:

– Слушай, эти люди в холодильниках, их уже нет. Так что соберись.

Мы вошли в ярко освещенное помещение, в котором нас ожидало на металлическом столе обнаженное тело, завернутое в полиэтиленовые простыни.

– Его уже опознали, – сказал криминалист, когда я стал разворачивать простыни.

– Как его зовут?

Он знал имя, однако переадресовал вопрос молодому полицейскому, который с радостью оторвал свой взгляд от тела и принялся копаться в своих бумагах.

– Э-э-э, Энтони Пирсон, 22 года.

У Энтони Пирсона была копна светлых волос и ярко выраженные черты лица. Его глаза были закрыты. Покойники обычно выглядят умиротворенно, а их лицо ничего не выражает. Было ли в нем что-то, отдающее злостью? Не от того, что он злился перед смертью – просто черты его лица создавали такое впечатление.

Тогда я посчитал, что у него легкое ожирение, однако нормы с тех пор настолько поменялись, что сейчас я бы описал его просто коренастым. На обеих его руках были большие татуировки, а также кровоподтеки, а старый рубец вокруг запястья намекал на то, что жизнь у него была непростая. Гораздо более свежие рассечения, обозначенные кровавыми линиями вдоль подбородка, это подтверждали. Следы от дефибриллятора на груди свидетельствовали о попытках его реанимировать, описанных полицейским.

Самым же примечательным была его шея. Больничная простынь под ней была обильно залита кровью. Поперек нее проходила толстая, неровная полоска высохшей крови, которая стекла из уголка рта.

Я кивнул полицейскому фотографу – папарацци для мертвых. Он поднял свой массивный фотоаппарат и поставил две вспышки, вроде тех, что можно увидеть на премьерах фильмов. Щелк!

– Ок, общий план сделал, док.

– Теперь крупным планом шею, пожалуйста, – попросил я.

Я уже стал заполнять свои официальные бланки. Странгуляционная борозда[5] – важнейшее доказательство, и она, разумеется, может указать на тип использованного материала. Если для удушения была использована проволока, электрический кабель, струна или тонкий шнур, тогда след останется отчетливый и глубокий, с четко выраженными краями. В данном же случае борозда была крайне неровной. Я бы даже сказал с зазубринами. Должно быть, она использовала нечто мягкое. Ткань? Может быть, шарф?

Для следующего снимка я поспешил разместить линейку поперек горла Энтони, чтобы по фотографиям можно было сверить размеры, которые я укажу в своем отчете. Щелк!

Я записал:

«Ободранная и стертая странгуляционная борозда поперек шеи спереди, начиная от правого угла нижней челюсти и не доходя 2 см вбок до левого угла. На одном уровне с кадыком. Глубокие повреждения по обе стороны от кадыка…»

Я внимательно изучил область вокруг повреждения на шее на предмет наличия других следов. Мне доводилось видеть жертв удушения, у которых вокруг странгуляционной борозды были царапины и ушибы – это указывало на то, что жертва либо пыталась освободиться от удавки, либо что нападавший сначала пытался задушить ее руками и только потом взялся за удавку. В данном же случае ничего подобного не было.

– Она сказала, что использовала ленту, – поведал мне детектив-сержант.

Инспектор покачал головой. Он уже говорил это раньше и теперь повторил:

– Она ведь совсем крошечная.

– Миниатюрная девочка, – согласился с ним детектив-сержант. – Полагаю, когда твоя жизнь под угрозой, ты находишь в себе новые силы.

Я подробно описал рубцы на запястье, царапину на тыльной части левой руки, а также следы от дефибриллятора, измерив их и обозначив их расположение.

– Теперь татуировки и запястья, пожалуйста, – сказал я фотографу.

Он сделал крупным планом снимки живописных татуировок: мультяшный персонаж Топ Кэт, а на правом плече слово «ЛЮБОВЬ». Под ним более крупными буквами было написано «НЕНАВИСТЬ».

Так как родственники уже опознали Энтони, татуировки нам для этого были не нужны, однако мы, следуя протоколу, все равно их фотографировали. В те дни, до эпохи ДНК-экспертиз, многие тела опознавали по татуировкам, особенно если из-за начавшегося процесса разложения другие способы оказывались бесполезны.

Несмотря на столь большую странгуляционную борозду, я стал проверять тело на наличие других признаков того, что Энтони действительно умер в результате асфиксии. Первым красноречивым свидетельством было покраснение кожи на его лице, вызванное сдавливанием тончайших вен шеи. Артерии, снабжающие кровью мозг, куда более широкие, и сдавить их не так-то просто, так что кровь может продолжать по ним поступать – проблема в том, что из-за сдавленных вен путь обратно к сердцу оказывается перекрыт. Вместе с тем основной индикатор, стала ли асфиксия следствием удушения, удушья или какой-то другой причины, можно обнаружить вокруг глаз. У большинства людей в результате асфиксии образуются крошечные пятнышки крови на конъюнктиве – тончайшей ткани, покрывающей заднюю поверхность век. Их называют точечным кровоизлиянием (петехиями): в редких случаях такие точки также могут появиться, если человек особенно сильно кашлянет или чихнет. Они редко образуются при удушье, однако практически у всех, кого насильно задушили, они непременно появляются. Были они и у Энтони. Я широко раскрыл его глаза щипцами, чтобы фотограф мог все запечатлеть. Щелк!

Я измерил рост Энтони (180 см), после чего перевернул его на живот, чтобы сфотографировать спину. Полицейский, которого я так успокаивал, ахнул от изумления. Мне стало немного стыдно, что я забыл про него и свое намерение все ему объяснять, однако, с другой стороны, я еще и за скальпель не взялся. Подняв глаза, я увидел, что он с ужасом смотрит на тело Энтони.

– Господи, да она его избила до посинения!

Я покачал головой.

– Нет-нет, подобное изменение цвета является нормальным после смерти.

Он с сомнением перевел взгляд на меня.

– Это называется трупными пятнами. Кто-то называет это еще цианозом. Знаю, что очень похоже на синяки, и когда видишь первый раз, можно не на шутку встревожиться. Но это абсолютно нормально.

Я немного объяснил механизм образования трупных пятен, рассказав, как после смерти под действием гравитации к земле притягиваются красные кровяные тельца, создавая столь шокирующие фиолетовые пятна. Я также отметил, насколько важными они могут быть с точки зрения судебной медицины. Так как эти пятна неизменно образуются в самой нижней точке, то по ним можно определить положение, в котором тело находилось после смерти. Если же положение тела было изменено, то наложение новых пятен на старые также об этом поведает. Вместе с тем гипостатический застой может запросто ввести в заблуждение. У человека, лежащего лицом вниз с прижатым к постели носом, будет лилово-синее лицо с белыми участками вокруг рта и носа: типичный гипостатический застой. На основании этого можно запросто предположить, будто имела место асфиксия, и я знавал многих судмедэкспертов, которые попадали в эту ловушку.

ДО ЭПОХИ ДНК-ЭКСПЕРТИЗ, МНОГИЕ ТЕЛА ОПОЗНАВАЛИ ПО ТАТУИРОВКАМ, ОСОБЕННО ЕСЛИ ИЗ-ЗА НАЧАВШЕГОСЯ ПРОЦЕССА РАЗЛОЖЕНИЯ ДРУГИЕ СПОСОБЫ ОКАЗЫВАЛИСЬ БЕСПОЛЕЗНЫМИ.

Теперь, когда Энтони лежал на животе, я мог детально изучить его шею ниже линии роста волос. Здесь никаких следов странгуляционной борозды не было. Совершенно ничего. Я подозвал фотографа, чтобы запечатлеть это, после чего перевернул тело Энтони обратно. Следы были на месте, прямо поперек горла. Но только на горле они и были.

Так как я еще не сделал ни единого разреза, полицейский, должно быть, надеялся, что случится чудо, и мне этого не потребуется. Ему было интересно слушать про трупные пятна, и он даже расслабился, ну или почти расслабился. Затем я взялся за свой верный PM40, большой и тяжелый. Первые годы моей практики, когда я проводил вскрытия людей, умерших внезапной, но естественной смертью, в ходу был лишь его младший брат скальпель. Когда же я перешел в судебную медицину, то постепенно в обиход стал входить PM40 – нож, специально предназначенный для вскрытий, с большими съемными лезвиями. Теперь же он был лучшим приятелем каждого судмедэксперта.

Рукоятка легко легла мне в ладонь, и я ощутил столь знакомую тяжесть. Внезапно все разговоры утихли, и напряжение в помещении стало чуть ли не осязаемым. Я услышал, как полицейский сделал глубокий вдох, словно рассчитывал какое-то время не дышать. Мне же было приятно взять в руку PM40, как если бы я был дирижером, а он – моей палочкой. Оркестр был готов заиграть.

PM40 – НОЖ, СПЕЦИАЛЬНО ПРЕДНАЗНАЧЕННЫЙ ДЛЯ ВСКРЫТИЙ, С БОЛЬШИМИ СЪЕМНЫМИ ЛЕЗВИЯМИ. ОН БЫЛ ЛУЧШИМ ПРИЯТЕЛЕМ КАЖДОГО СУДМЕДЭКСПЕРТА.

Я сделал свой обычный первый разрез, ровно посередине груди.

Я сказал:

– Нам всем понятно, что Энтони задушили, и мы получили подтверждающие это показания, однако я все равно должен удостовериться, не было ли каких-либо других причин смерти. Какой-то естественной причины, к примеру. Возможно, проблемы с сердцем, ну или у него могла быть какая-то болезнь, из-за которой он был особенно уязвим. Я должен осмотреть все его органы, чтобы это установить. Но сначала, конечно же, мне нужно будет изучить травмы внутри шеи, под странгуляционной бороздой.

Ответа от полицейского не последовало. Я продолжил работать, не прекращая говорить.

– Внутренние повреждения, вызванные удушением, могут быть не особенно выраженными. Энтони было всего 22. В его возрасте хрящ гортани все еще гибкий и податливый. С возрастом он все больше твердеет, становясь более хрупким, так что у пожилых он гораздо чаще ломается в результате удушения.

Полицейский наклонил голову, словно кивая. Или он пытался сдержать рвотный позыв?

– Судмедэксперты на протяжении поколений интересовались удушением, потому что никто толком не понимал механизмы, приводящие к смерти, – продолжил я. – Когда-то считалось, что жертвы попросту задыхались. Даже сейчас большинство обывателей наверняка думают, будто сдавливание шеи попросту перекрывает доступ воздуха, однако известно, что сама по себе асфиксия не всегда может быть единственной причиной смерти, так как порой жертвы умирают от сдавливания шеи очень быстро. На самом деле некоторые погибают чуть ли не мгновенно, не демонстрируя каких-либо признаков классической асфиксии. И даже те, у кого эти признаки присутствуют, умирают слишком быстро, чтобы единственной причиной можно было назвать нехватку кислорода.

К моему удовольствию, интерес полицейского к моему рассказу пересилил на какое-то время его отвращение к происходящему.

– Так почему же они умирают? – еле слышно спросил он.

– Что ж, нам известно, что сдавливание яремной вены – здесь, на шее – слишком сильно увеличивает венозное давление в голове – вот отчего лица некоторых жертв синеют. Сдавливание сонных артерий, вот тут, быстро приводит к потере сознания, так как прерывается кровоснабжение мозга. Кроме того, при удушении могут быть сдавлены нервы шеи, что может отразиться на парасимпатической нервной системе, контролирующей различные процессы в организме, о которых нам не приходится думать, такие как пищеварение. Одним из главных в этой системе является блуждающий нерв, и от сдавливания шеи можно умереть мгновенно, если этот нерв в результате сложных механизмов даст сердцу указание перестать биться. Это рефлекторная реакция.

– Значит, так Энтони и умер? – спросил полицейский, уставившись на вскрытую шею Энтони.

– У него застой крови в голове и шее, а в глазах точечные кровоизлияния. Это указывает на асфиксию, ну или по крайней мере определенно говорит о том, что смерть не наступила мгновенно.

Я склонился над телом.

– Очень знаменитый судмедэксперт, профессор Кейт Симпсон, описывал случай, когда один солдат во время танцев легко и нежно ущипнул свою партнершу за шею, после чего она упала замертво. Сам того не ведая, он воздействовал на ее парасимпатическую нервную систему. С тех пор адвокаты защиты по делам об удушении стали пытаться убедить суд, будто обвиняемый не был намерен никого убивать, а просто взялся за шею жертвы, и из-за рефлекторной реакции блуждающего нерва человек умирал практически без видимой причины.

– Но Тереза Лазенби использовала ленту, – заметил один из детективов, хотя и несколько, как мне показалось, нерешительно.

Как же ей так удалось завоевать сердца этих суровых мужчин?

– Судя по полученным травмам, я бы сказал, что она действительно использовала ленту, причем держала ее довольно долго, – подтвердил я. – Так что если на этом строится ее защита, то дела ее плохи.

– Ее защита строится на том, что он пытался ее убить, – поправил детектив.

– Бедняжка, – согласился его коллега.

Полицейский хоть и не принимал участия в этом разговоре, но все еще оставался в помещении, и мне хочется верить, что именно мои подбадривающие разговоры помогли ему продержаться столь долго. Он ринулся наружу, только когда работник морга пришел разрезать череп, чтобы я мог вытащить мозг. Во время этой шумной процедуры, для которой используется специальная пила, даже оба опытных детектива отвели взгляды. Хотя криминалист, для которого это было повседневным событием, и продолжал болтать со мной, перекрикивая жужжание пилы, было практически невозможно не заметить на каком-то глубоком, подсознательном уровне, что пахнет жженой костью.

Когда я закончил вскрытие, полицейские отправились обратно в участок, чтобы доложить своим коллегам результаты и подписать протокол.

– И я скажу тебе, что нам понадобится после этого. Кружка пива. Ну или три. Присоединитесь к нам в пабе, док?

Я бы с радостью посмотрел, как полицейский, которого я всячески подбадривал, возвращается к жизни за пинтой пива, однако ради Джен отказался. Итак, я двинул домой. Всю дорогу, однако, меня преследовало ощущение, будто что-то не так. Мне было как-то некомфортно. Как если бы я надел ботинок не на ту ногу или рубашку наизнанку. Мне не давало покоя дело Энтони Пирсона. Это как-то было связано с его девушкой, сознавшейся в его убийстве. С тем, что сказали про нее полицейские. Но что бы это ни было, оно улетало у меня из-под носа, словно пух, только я был готов за него ухватиться. Наверняка завтра все прояснится, когда я напишу свой отчет о вскрытии. Пока же у меня попросту нет времени об этом думать – я уже у двери своего дома. Портала обмана.

Я обманывал себя, убеждая, будто можно отделить собственные эмоции от всего, с чем мне приходится иметь дело ежедневно: от свидетельств бесчеловечных поступков людей по отношению друг к другу. Не испытывать ничего, помимо научного любопытства, когда сталкиваешься со смертельными проявлениями безумия, безрассудства, печали, безысходности, бесконечной уязвимости человеческого рода. Вести себя по-мужски, как это делали, казалось, все мои коллеги. Быть неуязвимым на работе, никак не реагировать на тот музей человеческой ничтожности, коим является морг, где выставляется напоказ человеческая сущность; не переживать из-за того, как порой сложно отличить, что правильно, а что нет. А затем, подобно все тому же Кларку Кенту, заходить в свой дом и мгновенно превращаться в любящего и заботливого, чуткого и всецело отдающего себя мужа и отца, который, как мне казалось, скрывался за моей рабочей маской.

Я ОБМАНЫВАЛ СЕБЯ, УБЕЖДАЯ, БУДТО МОЖНО ОТДЕЛИТЬ СОБСТВЕННЫЕ ЭМОЦИИ ОТ ВСЕГО, С ЧЕМ МНЕ ПРИХОДИТСЯ ИМЕТЬ ДЕЛО: ОТ СВИДЕТЕЛЬСТВ БЕСЧЕЛОВЕЧНЫХ ПОСТУПКОВ ЛЮДЕЙ ПО ОТНОШЕНИЮ ДРУГ К ДРУГУ.

Итак. Глубокий вдох. Перестань думать о том, что и как Тереза Лазенби сделала Энтони Пирсону. Просто перестань. Ключ. Дверная ручка. Ступенька. Улыбка. Будь веселым. Задавай вопросы. Приготовь что-нибудь. Улыбайся. За ужином спроси у Джен, как прошел ее день, поговори о том, чем она будет вынуждена заниматься ночью. Не думай об Энтони Пирсоне, о той тонкой полоске крови из уголка его рта, о неровной красной странгуляционной борозде. Хорошо.

На следующий день в больнице я достал из портфеля свои записи о проведенном вскрытии. От них на мгновение повеяло запахом сломанных веток и зимнего леса. Запахом морга.

Я написал свой отчет от руки, чтобы Пэм потом его перепечатала. Я заключил, что у Энтони Пирсона не было естественных болезней, и в качестве причины смерти указал «удушение петлей». Я заметил:

«Расположение и распределение странгуляционной борозды на шее указывает на то, что нападавший находился сзади покойного, когда сдавливал ему шею, и что петля не касалась шеи сзади».

Я все еще не мог понять, что именно тревожило меня в этом деле, однако как только отчет был составлен и подписан, сразу же о нем забыл. Я решил, что Королевская прокуратура все равно когда-нибудь со мной свяжется, чтобы получить от меня показания на суде Терезы Лазенби, и вот тогда я достану свою папку и снова обо всем подумаю. Пока же я был слишком для этого занят.