19

После пяти занятий мне пришлось отказаться от полетов. После пожара в нашем доме возникло столько трудностей и проблем, что времени на необузданные всплески безграничной радости в моей жизни попросту не осталось. Проводить свое ограниченное свободное время наедине с инструктором в воздухе, а не в кругу семьи, было с моей стороны крайне, как мне казалось, эгоистично. Так что я вернулся к своим дневным вскрытиям и вечерним хлопотам: готовке, составлению отчетов, звонкам строителям. Спустился с небес на землю.

Не то чтобы эта жизнь была скучной. Мне нравилось в моей работе ее разнообразие – за одну неделю я мог столкнуться с самоубийством, отравлением угарным газом, утопленником, жертвой поножовщины, передозировкой наркотиками, различными случаями внезапной естественной смерти. У каждой был свой собственный почерк, каждая была интересна, если в достаточной степени отстраниться от той эмоциональной нагрузки, что несет смерть для окружающих ее живых людей.

Передозировки наркотиками были все еще редким явлением, особенно если человек умирал с иглой в руке: этим уж точно можно было впечатлить заинтересованных коллег (сейчас, разумеется, подобное случается регулярно). Если умерший от передозировки вводил себе наркотики внутривенно, велика была вероятность наличия у него ВИЧ, так что подобные смерти требовали значительных мер предосторожности. СПИД был все еще относительно новым и загадочным явлением, он внушал ужас, и в дни общей неосведомленности о способах его передачи по больничным коридорам разгуливал страх.

ПОСЛЕ ПЯТИ ЗАНЯТИЙ МНЕ ПРИШЛОСЬ ОТКАЗАТЬСЯ ОТ ПОЛЕТОВ. ПОСЛЕ ПОЖАРА В НАШЕМ ДОМЕ ВРЕМЕНИ НА НЕОБУЗДАННЫЕ ВСПЛЕСКИ БЕЗГРАНИЧНОЙ РАДОСТИ В МОЕЙ ЖИЗНИ НЕ ОСТАЛОСЬ.

Иэн Уэст стал величайшим экспертом Великобритании, а возможно, и всего мира, в смертях от пули или бомб: его карьера взлетела параллельно с активностью ИРА (Ирландская республиканская армия), и о его работе то и дело писали в газетах. Мне нравилось, с каким разнообразием дел мне приходилось сталкиваться, однако коллеги намекали, что и мне тоже следует выбрать для себя область, в которой я бы мог стать узкоспециализированным экспертом. Только какую?

Смерти от передозировки наркотиками случались все чаще, равно как и смерти из-за вдыхания паров клея, однако подобные случаи требовали в большей степени вмешательства токсикологов, чем судебно-медицинских экспертов.

Младенцы? Ну уж нет, спасибо. Мне казалось, мало кто из судмедэкспертов может получать удовольствие от работы со столь сложными с моральной точки зрения и эмоционально изматывающими делами, хотя в ближайшие годы эту специальность и ждал бурный рост – ей предстояло стать куда более важной и сложной.

Моя интеллектуальная любознательность тянула меня к ножам – орудию убийства, которое было старо как само человечество и которому всегда будет, как мне казалось, место на земле, покуда на ней живут люди. Одной из любопытных особенностей убийств с использованием ножей является то, что зачастую холодное оружие выбирают женщины. Каждый кухонный нож в стране – это потенциальное орудие убийства. К тому же они просты в использовании. Не нужно какой-либо подготовки или специализированных знаний. Даже особых сил прикладывать не нужно. Все, что требуется, – это вплотную подобраться к жертве.

Вместе с тем меня интересовал не столько бытовой или уличный аспект поножовщины, сколько тот факт, что с каждым разом у меня крепла уверенность, будто по одним только порезам я могу попытаться восстановить обстоятельства убийства. Хотя я уже и смирился с фактом, что в постсимпсоновскую эпоху полиция, казалось, не рассматривала подобные реконструкции событий в качестве настоящего доказательства, а у адвокатов все реже и реже находилось время или желание их выслушать, я просто не мог полностью отказаться от того, из-за чего я и стал судебно-медицинским экспертом: чтобы помогать распутывать загадки, связанные со смертью.

МНЕ НРАВИЛОСЬ В МОЕЙ РАБОТЕ ЕЕ РАЗНООБРАЗИЕ – ЗА ОДНУ НЕДЕЛЮ Я МОГ СТОЛКНУТЬСЯ С САМОУБИЙСТВОМ, ОТРАВЛЕНИЕМ, УТОПЛЕННИКОМ, ЖЕРТВОЙ ПОНОЖОВЩИНЫ, РАЗЛИЧНЫМИ СЛУЧАЯМИ ВНЕЗАПНОЙ ЕСТЕСТВЕННОЙ СМЕРТИ.

Не думаю, что я принял осознанное решение стать специалистом по ножам. Казалось, эта специализация сама меня нашла. Мой интерес закрепился окончательно после того, как меня вызвали одним солнечным воскресным осенним утром, когда я встал спозаранку, чтобы полюбоваться чистым небом и с грустью помечтать, как я лечу по нему на маленьком самолете. Наш сгоревший дом был отремонтирован и продан, суматоха переезда осталась позади, в нашем новом доме все было более-менее в порядке… И тем не менее я понимал: не могло быть и речи о том, чтобы вместо семьи и работы тратить время на мои летные занятия.

Было холодное утро, листья на деревьях уже меняли цвет, и я направлялся к деревушке, в которой на полу своей кухни был обнаружен старик с перерезанным горлом. Приближаясь к указанному адресу, я увидел череду полицейских машин, припаркованных у обочины. Утомленный молодой констебль пытался убедить кучку судачащих между собой соседей отойти в сторону.

Старик жил в большом старом доме из красного и черного кирпича. Когда я приблизился, соседи притихли. Они прислушивались, когда я представлялся констеблю, а когда тот приподнял ограждающую ленту, чтобы я прошел, снова разом заверещали. Уголком глаза я заприметил кого-то в полицейской машине. Это была женщина, обхватившая свою голову руками.

– Я помощник коронера, спасибо, что так скоро приехали, – сказал высокий краснолицый мужчина у двери, который, как мне показалось, подобно многим помощникам коронера того времени, был бывшим полицейским. Криминалисты возились со сбором улик, и я заприметил пару старших детективов. Прибыл полицейский фотограф.

ОДНОЙ ИЗ ЛЮБОПЫТНЫХ ОСОБЕННОСТЕЙ УБИЙСТВ С ИСПОЛЬЗОВАНИЕМ НОЖЕЙ ЯВЛЯЕТСЯ ТО, ЧТО ЗАЧАСТУЮ ХОЛОДНОЕ ОРУЖИЕ ВЫБИРАЮТ ЖЕНЩИНЫ.

– Его обнаружила дочь, – пробормотал помощник коронера, показывая на полицейскую машину, в которой сидела женщина. – Позвонила ему, а когда никто не ответил, сразу же ринулась сюда…

На кухне рядом с задней дверью ногами ко входу в гостиную лежало тело старика.

– Мистер Джозеф Гарланд. Восемьдесят два года, – пробубнил помощник коронера мне в ухо.

Мистер Гарланд лежал на правом боку. Его одежда была испачкана кровью. Пол под ним также был залит кровью. Кровь была на шкафах и стенах.

На нем была пижама, твидовый пиджак. Его руки были окровавлены. Он был босиком. У открытой задней двери стояли окровавленные резиновые сапоги.

Я слышал разговор двух детективов у себя за спиной.

– Итак, они постучали в дверь, а может, он просто увидел их снаружи в саду. Он накидывает пиджак, надевает сапоги, выходит, и… они ударяют его ножом, но ему удается вернуться в дом, наверное, он тянулся к телефону…

Я оглянулся на мистера Гарланда. Расположение пятен крови было необычным. Его пижама и пиджак были обильно пропитаны кровью спереди. Кровавое пятно странным образом продолжалось вниз до верхней части голени. Ниже крови не было – только на подошве. Резиновые сапоги, однако, были снаружи в крови, внутри же имелся лишь тоненький ободок из крови вверху.

Было очевидно, что сапоги были на нем в момент нанесения травм или сразу же после этого. Зайдя в дом, он их снял. Они аккуратно стояли на своем явно привычном месте у двери. Должно быть, у их владельца была давно укоренившаяся привычка снимать их, как только он переступал порог.

– Готов поспорить, когда-то у него была жена, которая всю плешь ему проела, чтобы он не заносил грязь в дом, – сказал я, ни к кому конкретно не обращаясь.

Я смотрел на зеленый сад, который теперь прочесывали полицейские. К теплице вел кровавый след. Снаружи теплицы стояли горшки, а внутри через запачканные окна виднелись посаженные летом помидоры. Их листья были коричневыми – они погибали с наступлением осени.

За теплицей находился гараж и площадка для стоянки, которая была залита кровью: очевидно, ранение было нанесено именно здесь. Поблизости под странным углом стояла красная машина. Водительская дверь была закрыта не до конца, словно кто-то в спешке из нее выпрыгнул.

– Это машина дочки, – объяснил помощник коронера.

Фотограф закончил с предварительными снимками, и я вернулся к телу. Я перевернул его: сбоку на шее, прямо над лацканами, зияла огромная резаная рана. Нож разрезал мышцы и правую яремную вену, а также частично повредил сонную артерию. Имелись также несколько горизонтальных порезов поперек горла, однако ни один из них не был таким же глубоким, как основное ранение, которое почти наверняка его убило.

Я потрогал его руки и ноги. Мышечное окоченение уже началось, однако в ногах оно было не полным. Я измерил температуру тела.

Полицейский внимательно прислушивался к своей рации.

– Подозрительный фургон… двое мужчин, 20 с небольшим, подходили утром к этому пенсионеру. Интересовались, не нужны ли ему садовые рабочие. Фургон – белый «Форд», регистрационные номера, скорее всего, содержали буквы T и K…

– Пускай кто-нибудь займется их поиском, – услышал я голос человека в возрасте, который позже представился детективом-суперинтендантом.

Я сидел на корточках у тела и теперь встал.

– Не могли бы вы спросить у его дочери, не левша ли он, случаем?

Детектив глянул на меня, а затем исчез в полицейской машине. Через открытую дверь я услышал, как заплаканная дочь мистера Гарланда подтвердила, что тот действительно был левшой. Она поняла, что означал этот вопрос. Возможно, даже раньше детектива, потому что сразу завыла.

– Не думаю, что мы имеем дело с убийством, – сказал я вернувшемуся детективу.

Суетившиеся на месте преступления полицейские – как внутри, так и снаружи дома – казалось, разом оцепенели.

– Эти ранения не были причинены кем-то другим. Боюсь, мистер Гарланд покончил с собой.

Детектив покачал головой.

– Так мы сначала и подумали. Но мы обыскали все вдоль и поперек, а ножа так и не нашли.

– Он должен где-то быть.

Детектив стал раздражаться:

– Нельзя убить себя, а потом избавиться от ножа. Его здесь нет, значит, это убийство.

– Может быть, он бросил нож куда-то в кусты.

Детектив показал рукой на своих полицейских, все еще рыскающих по цветочным клумбам.

– Они уже второй раз прочесывают сад. Он не такой уж большой, а ножа как не было, так и нет.

Я был уверен, что нож где-то там. Был уверен, что старик покончил с собой. Я задумался. Насколько был уверен?

Детектив не сводил с меня глаз.

– Вы не можете ничего утверждать, пока не проведете вскрытие, док.

Люди вечно полагают, будто, вскрывая мертвых, я нахожу спрятанные внутри них секреты, словно взломщик сейфов. В данном же случае я уже многое узнал, внимательно изучив тело снаружи.

Смысла спорить не было, так как вскрытие мне предстояло проводить в любом случае. Я повернулся к помощнику коронера.

– Не могли бы вы позаботиться о том, чтобы тело доставили в морг?

Он кивнул и подозвал двух полицейских в форме.

– Что ж, давайте его в пакет, а потом в Ройал Суррей.

Я повернулся к детективу. Я был уверен на все сто.

– Конечно, я проведу вскрытие, но уверен, что это самоубийство.

– Откуда такая уверенность? – спросил он меня нелюбезным тоном. Подобная интонация была хорошо мне знакома, однако я редко сталкивался с ней на месте преступления, где все обычно работали сообща и вели себя доброжелательно. Подобному ехидству было место в суде, когда старший адвокат задавался целью публично унизить судмедэксперта, чьи показания доставляли неудобства его клиенту.

ЛЮДИ ВЕЧНО ПОЛАГАЮТ, БУДТО, ВСКРЫВАЯ МЕРТВЫХ, Я НАХОЖУ СПРЯТАННЫЕ ВНУТРИ НИХ СЕКРЕТЫ, СЛОВНО ВЗЛОМЩИК СЕЙФОВ.

Я ответил максимально хладнокровным голосом.

– Во-первых, место ранения. Мистер Гарланд порезал себя несколько раз, и выбранное им место является совершенно типичным для ран, которые люди наносят себе сами. Они практически всегда приходятся на шею или запястья. Он порезал себе шею справа, что было бы крайне маловероятно, будь он правшой. Но вы только что подтвердили, что он левша. И вы только посмотрите на эти небольшие порезы. Они все параллельны.

Детектив неохотно бросил взгляд на шею старика. Я показал на тонкие, поверхностные полоски крови по обе стороны от большого разреза и рассказал ему про подобные нерешительные раны.

– Неизвестно, зачем люди это делают: возможно, так они просто набираются смелости. Подготавливают себя к боли. Либо же пытаются найти нужное место. Как бы то ни было, нерешительные раны являются надежным индикатором самоубийства.

Детектив по-прежнему был настроен скептически.

– Эти линии всегда указывают на самоубийство?

– Согласно моему опыту, как правило, да…

Мой опыт к тому времени был не таким уж и богатым, однако рассказывать об этом детективу у меня намерений не было.

– Если он порезал себя здесь, – детектив указал на лужу вязкой крови на площадке для стоянки, – и умер здесь, то сколько у него было времени, чтобы избавиться от ножа?

НЕРЕШИТЕЛЬНЫЕ РАНЫ ЯВЛЯЮТСЯ НАДЕЖНЫМ ИНДИКАТОРОМ САМОУБИЙСТВА.

Я задумался.

– До минуты.

Не то чтобы он был в состоянии спрятать нож, потеряв столько крови. Возможно, у него хватило бы сил его куда-то швырнуть, однако он практически наверняка просто его обронил.

Детектив, которому явно хотелось порадовать себя в воскресенье убийством, сказал:

– Кто-то мог ударить его ножом, а потом скрыться с орудием убийства.

– Ну…

– Но это возможно, вы же признаете возможность того, что эти ранения ему нанес кто-то другой?

Я замялся. Разумеется, такое было возможно, вообще все на свете возможно. Но моя работа заключалась в сборе и представлении доказательств, а не в обдумывании каждой сумасбродной теории.

Я сказал:

– Это маловероятно. Но возможно.

Детектив выглядел ликующим.

– Тем не менее я полагаю, что нож где-то здесь, – настаивал я. – Причем в весьма очевидном месте.

Полицейские, разыскивающие нож, это услышали. Они прекратили поиски. Кто-то поднес руки к губам. Кто-то стоял, словно вкопанный, уставившись на меня. Они уже довольно давно занимались поисками, и им было неприятно услышать, будто они упустили что-то очевидное.

Я вышел через небольшую заднюю дверь, миновал окровавленные резиновые сапоги, миновал теплицу и старые глиняные цветочные горшки, миновал поваленное набок жестяное корыто, идя по кровавому следу к его источнику.

– Он потерял много крови и стал терять ее быстрее по мере приближения к дому. Думаю, он бросил нож где-то рядом с этим местом, а не швырнул его, – сказал я. – Может, его дочь?..

Когда имеешь дело с самоубийством, у кого-то из друзей или родных сразу же возникают такие подозрения. Возможно, мистер Гарланд угрожал покончить с собой либо же просто выглядел крайне подавленным. Я попытался представить, как его дочка средних лет подъезжает второпях на своей машине, ее сердце стучит, она боится того, что может увидеть. Первым делом она должна была увидеть кровавую лужу. Ее машина едва в эту лужу не заехала. Оставив машину поперек, даже толком не закрыв дверь, она выскочила из нее и побежала в дом, где и нашла своего отца.

– Нет ножа – нет самоубийства, – решительно отрезал детектив.

– Не могли бы вы, пожалуйста, отогнать машину?

Все переглянулись между собой, и детектив пошел просить у дочки ключи, после чего вернулся и медленно откатил машину назад.

Там, где изначально было колесо, лежал окровавленный хлебный нож с рукояткой из кости.

Детектив даже представить себе не мог, какое облегчение я почувствовал, когда моя теория подтвердилась. Должно быть, моя речь звучала очень самоуверенно. Да я и был чрезвычайно уверен. Тем не менее глубоко в душе я с самого детства понимал, что жизнь представляет собой череду непредсказуемых поворотов судьбы. Осознание этого не давало мне покоя. Хотя по работе я и должен был быть во всем уверен, в тот день не мог отделаться – да и по сей день не могу отделаться – от самой большой неопределенности, которая заключается в том, что всегда возможно что-то еще.