30

Расследование, за которое так отчаянно сражалась семья Стивена Лоуренса, близилось к завершению вместе с веком. В своем окончательном отчете, составленном в начале 1999 года, сэр Уильям Макферсон написал: «Мы полагаем, что проведенное расследование… убедительно донесло до общественности правомерные жалобы мистера и миссис Лоуренс, а также до сих пор преуменьшаемое возмущение и неудовлетворенность этнических меньшинств как в местных, так и в национальных масштабах в связи с этим и другими делами, а также то, как ими занималась полиция».

Полицейское расследование смерти Стивена Лоуренса было явно неподобающим, и я полагаю, что именно в этот раз общественность впервые столкнулась с выражением «институциональный расизм». Публичное расследование и его результаты знаменовали важное изменение в отношении общественности к полиции: они перестали по умолчанию быть надежными друзьями невиновных. В рамках же лондонской полиции расследование также, пожалуй, привело к изменению отношения к миноритарным сообществам.

Для семьи Лоуренсов все было еще не закончено. Дальнейшая их история известна: она разворачивалась на протяжении следующих 13 лет и, возможно, продолжает разворачиваться до сих пор. Как минимум частично благодаря этому делу закон о повторном привлечении к ответственности за одно и то же преступление был пересмотрен, из-за чего обвиненных можно было снова судить в случае появления новых доказательств. К 2011 году благодаря научному прогрессу ДНК Стивена была найдена на одежде подозреваемых, и этого нового доказательства стало достаточно, чтобы снова предать подозреваемых суду. Это было последнее на данный момент – хотя, наверное, и не последнее в моей жизни – появление в суде по этому делу. В январе 2012-го Гари Добсона и Дэвида Норриса признали виновными в убийстве и приговорили к тюремному заключению сроком примерно на 14 лет каждого. Трое остальных убийц Стивена Лоуренса избежали наказания, во всяком случае за это преступление. Главных подозреваемых многократно открыто называли по именам.

ПОЛИЦЕЙСКОЕ РАССЛЕДОВАНИЕ СМЕРТИ СТИВЕНА ЛОУРЕНСА БЫЛО ЯВНО НЕПОДОБАЮЩИМ, И Я ПОЛАГАЮ, ЧТО ИМЕННО В ЭТОТ РАЗ ОБЩЕСТВЕННОСТЬ ВПЕРВЫЕ СТОЛКНУЛАСЬ С ВЫРАЖЕНИЕМ «ИНСТИТУЦИОНАЛЬНЫЙ РАСИЗМ».

В конце 1990-х жизнь в Сент-Джордже казалась обманчиво стабильной, а жизнь в целом мне скрашивали полеты. Потому что теперь я мог летать один. Да, одним холодным и ясным январским днем я взмыл вверх. В небо. Совершенно один.

Я не знаю, почему наличие одного лишь воздуха подо мной, надо мной и во все стороны от меня приносило такое облегчение от суровых реалий моей работы. Я не знаю, почему наличие столь обширного пространства вокруг меня и способность перемещаться по нему давали мне иллюзию контроля над своей судьбой, которой я не мог получить ни от чего земного. Я не знаю, почему управление небольшим самолетом попросту устраняло все проблемы, которые крутились у меня в голове бо?льшую часть времени. Я просто знаю, что мне это нравилось, и когда я летал, то не думал ни о чем, кроме как о текущем моменте, ни о чем, кроме как об управлении самолетом.

Я стал мечтать о том времени, когда мои полеты перестанут ограничиваться пятничными занятиями в летном клубе лондонской полиции. В этом году Анне предстояли итоговые экзамены, а Крису – экзамены по программе средней школы повышенного уровня. Наша домашняя жизнь и в какой-то мере наши профессиональные жизни вращались вокруг наших детей. Теперь они не нуждались в том, чтобы рядом постоянно находился кто-то из нас, хотя теперь им и нужна была поддержка другого рода. Но пройдет еще пара лет, и они нас покинут. Это была определенность, которая меня ужасала. Нам придется пересмотреть наш мир. И признать, что настанет день, когда наша работа будет окончена.

ТЕПЕРЬ Я МОГ ЛЕТАТЬ ОДИН. ДА, ОДНИМ ХОЛОДНЫМ И ЯСНЫМ ЯНВАРСКИМ ДНЕМ Я ВЗМЫЛ ВВЕРХ. В НЕБО. СОВЕРШЕННО ОДИН.

Вот почему мы купили коттедж на острове Мэн. Мы влюбились в него во время одного из отпусков. Он находился неподалеку от дома Остина и Мэгги и нуждался в серьезном ремонте, однако мы сошлись на том, что хотели бы жить в нем постоянно. Хотя это и казалось нам весьма и весьма отдаленным будущим.

В 1999 году я наконец бросил курить. Новое тысячелетие, новый век, действительно ли я хотел встретить их в тумане убивающего легкие сигаретного дыма? Нет, не хотел. Хотел ли я снизить свои шансы увидеть больше, чем несколько лет нового века, на ежедневной основе употребляя в промышленных количествах дорогостоящие канцерогены? Нет, не хотел. И хотя прежде я уже пытался многократно завязать, грядущее наступление 2000 года помогло мне на этот раз добиться успеха. После четырех месяцев раздражительности, никотиновой жвачки и разработанных, как у хомяка, челюстей от постоянного ее пережевывания я достиг приятного момента. Внезапно я понял, что могу жить без сигарет и что с наступлением нового века больше не выкурю ни одной. И я больше никогда не курил.

В 1999 ГОДУ Я НАКОНЕЦ БРОСИЛ КУРИТЬ. НОВОЕ ТЫСЯЧЕЛЕТИЕ, НОВЫЙ ВЕК, ДЕЙСТВИТЕЛЬНО ЛИ Я ХОТЕЛ ВСТРЕТИТЬ ИХ В ТУМАНЕ УБИВАЮЩЕГО ЛЕГКИЕ СИГАРЕТНОГО ДЫМА? НЕТ, НЕ ХОТЕЛ.

Новый год мы встретили на острове Мэн.

– Я хочу здесь жить, – сказала Джен. – Вот чего я на самом деле хочу от нового века.

– Думаю, скоро мне дадут свидетельство пилота. Мы сможем жить тут и просто летать всюду, куда нам понадобится, – сказал я. Места всегда кажутся приятней, если добираться до них по воздуху. Но я никуда не спешил. Мне еще не было и 50, а остров Мэн был местом для людей на пенсии. Не так ли?

Крис планировал через год-другой начать учиться на ветеринара. Анна готовилась к своим выпускным экзаменам повышенной сложности и все еще не могла решить, стать ли ей ветеринаром или врачом.

– Пап, думаю, мне имеет смысл побывать на вскрытии, – сказала она мне однажды.

Автоматическая реакция.

– Нет.

Анна, столь юная, столь неопытная, с ее гладкими щечками и светящимися глазами не должна была столкнуться с уродливыми реалиями жизни в морге, это было очевидно.

– Но Крис бывал! А ему даже 16 не было!

– Крису просто показал секционную тупой помощник коронера. И ему это не особо понравилось.

– На этот раз будет по-другому, потому что я буду подготовлена. Ты мне все расскажешь, расскажешь ведь?

– Нет.

– И когда я подам документы в медицинскую школу, только подумай, каким это будет для меня плюсом. Готова поспорить, что никто из остальных абитуриентов не видел вскрытия.

– Нет.

В общем, в один прекрасный день она пришла со мной на вскрытие. Разумеется, это не была жертва убийства или самоубийства – всего лишь пара внезапных естественных смертей. Когда мы склонились над телом, я глянул на Анну – у нее было сосредоточенное лицо в то время, как я показывал ей на следы кровоизлияния в мозг, на полностью закупоренную коронарную артерию, на пораженную циррозом печень, похожую на пятнистую скумбрию.

– Если ты пойдешь в медицину, тебе не обязательно становиться судмедэкспертом, – напомнил я ей по дороге домой. – Поговори с мамой по поводу дерматологии.

Она сказала:

– Уже. Просто я пытаюсь понять, не тянет ли меня больше стать судмедэкспертом.

Было странно подумать о том, что новое повзрослевшее поколение Шепердов выйдет на работу. Потому что это означало, что предыдущее поколение стареет.

Я понял это наверняка одним летним днем в 2001 году, оказавшись на похоронах Иэна Уэста. Он умер всего в 57 от рака легких, вызванного, могу сказать без сомнений, его курением – привычкой, которой вплоть до недавнего времени грешил я сам.

Мы знали, что он умирает, вот уже несколько месяцев, но когда я услышал эту новость, то с трудом мог поверить своим ушам. Незадолго до этого я видел его в Вестминстерском коронерском суде. Он пришел дать показания: ничто не могло заставить его отказаться от любимого дела. Возможно, он понимал, что последний раз в жизни дает клятву и очаровывает суд. Увидев его, я подумал, как сильно он постарел и насколько плохо выглядел. Он поднимался по ступенькам к обшитому дубом залу суда очень медленно – но никто не посмел предложить ему помощь. Затем, когда он вышел, чтобы дать показания и дать клятву, произошла метаморфоза. Старый добрый Иэн Уэст никуда не делся. Он по-прежнему был здесь. По-прежнему еще у руля.

Теперь, когда его не стало, я остро ощутил, что он, будучи моим наставником и учителем, моим оппонентом и соперником, был также и моим другом. Эти долгие совещания у него в кабинете и в пабе, эти внезапные приступы доброты, очевидная, но непризнанная близость коллег, работавших бок о бок на протяжении многих лет, – это была самая настоящая дружба, пускай и на работе. И вот теперь моего друга не стало, и я даже толком не постарался повидаться и провести с ним время, когда он болел и был вынужден уйти со своего поста в Гае.

И словно это было недостаточно печально, в тот же самый день отец Джен, достопочтенный Остин, умер на острове Мэн, разбив сердце своей семье.

Целых две смерти сразу. Вы могли подумать, что судмедэкспертам, постоянно смотрящим смерти в лицо, нет нужды напоминать об их собственной смертности. На самом деле нужно. Нам тоже необходимо, чтобы смерти наших близких напоминали нам о скором осуществлении в своей жизни задуманного. Для меня и Джен одной из таких вещей был переезд на восхитительный остров Мэн. Теперь мы стали подумывать, что стоит с ним поспешить. Мы также думали, что будем нужны матери Джен, овдовевшей Мэгги. Пришло время всерьез задуматься о том, что если мы хотим перебраться жить на этот остров, то нельзя вечно откладывать.

В тот 2001 год были также опубликованы окончательные отчеты о крушении «Маркизы». Лорд-судья Кларк провел как официальное расследование самой катастрофы, так и неофициальное (которое открывает больше возможностей и в меньшей мере ограничено бюрократией) расследование обращения с жертвами крушения «Маркизы» и их родными. По результатам расследования были высказаны дополнительные рекомендации по совершенствованию систем безопасности на Темзе. В ходе неофициального расследования лорд-судья Кларк подтвердил, что родные жертв крушения «Маркизы» стали жертвами человеческих и системных ошибок. В своем отчете он подтвердил путаницу с процедурой опознания жертв: он указал на недопонимание между ключевыми фигурами, находившимися в отпусках, и их заместителями, между полицейскими различных званий, коронером и служащими, которые брали отпечатки пальцев, между помощниками коронера, между персоналом морга и гробовщиками.

Что касается меня, то это расследование закрыло важную главу моей жизни. Судмедэкспертов наконец освободили от какой-либо ответственности за совершенные ошибки. Спустя 11 лет после катастрофы я наконец освободился от гнева, спровоцированного проблемами с опознанием, в особенности пропавшими руками. Злобные звонки и презрение прессы, которые то и дело снова давали о себе знать в моей жизни, в одночасье прекратились.

Отчет по результатам неофициального расследования был сосредоточен на подробных рекомендациях о том, как следует обращаться с родственниками и проводить опознание жертв в случае катастрофы. Так получилось, что я вот уже несколько лет усиленно размышлял об этой проблеме. В 1990-х я задавался вопросом, насколько эффективно мы – судебно-медицинские эксперты и кризисные группы в целом – в Лондоне справимся с очередной массовой катастрофой. Потому что природа этих катастроф менялась.

В 1990-Х Я ЗАДАВАЛСЯ ВОПРОСОМ, НАСКОЛЬКО ЭФФЕКТИВНО МЫ – СУДЕБНО-МЕДИЦИНСКИЕ ЭКСПЕРТЫ – СПРАВИМСЯ С ОЧЕРЕДНОЙ МАССОВОЙ КАТАСТРОФОЙ.

К 2001 году безопасность наших транспортных систем и городов значительно возросла. Наибольшую угрозу теперь начал представлять терроризм. Устроенные ИРА взрывы бомб в 1970, 1980 и 1990-х все еще оставались в нашей памяти. Пострадали и другие города. В 1993-м во Всемирном торговом центре в Нью-Йорке была взорвана бомба, убившая шестерых и ранившая сотни. В 1995-м сектанты пустили газ зарин в токийском метро.

Коронер Западного Лондона, Элисон Томпсон, разделяла мои опасения по поводу планирования – или, скорее, его отсутствия – действий при природных и техногенных катастрофах. В ее юрисдикцию входил морг Фулема, в котором работали судмедэксперты Сент-Джорджа, а также, что более важно, аэропорт Хитроу. Все понимали, что в случае массовой катастрофы в Лондоне тела будут доставлены в специальный ангар в аэропорту. Мы решили поехать, чтобы его осмотреть. И обнаружили то, что больше напоминало просторный гараж. Он был заполнен снегоуборочными машинами и вспомогательным оборудованием.

Было бы сложно найти менее подходящее место. Помимо того, что оно было в грязи, машинном масле и заставлено тяжелой техникой, подъезд к нему был неудобный и в нем располагалась только одна раковина. Мы предложили полиции, другим экстренным службам, муниципальным властям и благотворительным организациям пересмотреть лондонские планы на случай крупномасштабного происшествия. Оказалось, что мы не одни переживали по поводу того, как столица справится в случае подобного события, и все изъявили желание участвовать в изменениях.

ЭКСТРЕННАЯ СИТУАЦИЯ – ЭТО КОГДА В МОРГЕ НЕ ХВАТАЕТ МЕСТА КАК МИНИМУМ ДЛЯ ОДНОГО ТРУПА.

Мы уже знали, как определить экстренную ситуацию. Доктор Дэвид Пол, вышедший в отставку коронер Северного Лондона, однажды сформулировал это в очень простой форме, сказав: «Для меня экстренная ситуация – это когда в морге не хватает места как минимум для одного трупа».

Наша группа регулярно собиралась в полицейском участке Хитроу, и первым делом мы попытались предвидеть, какого рода экстренные ситуации могут возникнуть. Мы частенько сидели за столами, потягивая кофе и обсуждая, что делать в случае эпидемии гриппа. Или крушении в городе большого самолета. Или террористической атаки. Но мы знали, что, какими бы невероятными и из ряда вон выходящими ни были наши фантазии, на деле все будет совершенно иначе, и нам нужно было думать и планировать от общего к частному.

Как оказалось, мы были правы. Крис вот-вот собирался уехать. Его вещи были собраны, и вскоре он должен был сесть на поезд в северном направлении, чтобы отправиться изучать ветеринарию, как вдруг раздался его звонок.

– Мы с Анной смотрим телевизор…

– Что сморите?

– Пап, а ты выезжаешь на вызов в случае международных катастроф?

Это было 11 сентября 2001 года.

Я включил телевизор и смотрел, как рейс 11 «Американских авиалиний» врезается в Северную башню Всемирного торгового центра. С первого взгляда это было похоже на ужасный несчастный случай, который мы обсуждали в нашей группе. Но когда рейс 175 авиакомпании «Юнайтед» вскоре после этого врезался в Южную башню, до меня дошло, что, хотя мы и обсуждали возможные террористические атаки и крушения самолетов по отдельности, нам и в голову не приходило, что они могут оказаться совмещены столь смертоносным способом.

Затем на глазах всего мира совершенно невероятным, немыслимым образом башни-близнецы рухнули. Сначала Южная. А затем и Северная. И тогда я понял, что эти террористы довели катастрофу до уровня, который значительно, значительно превосходил все, что я только мог себе представить.

Я был потрясен и загипнотизирован этим ошеломляющим зрелищем не меньше, чем весь остальной мир. Мне и в голову не приходило, что я приму в этом какое-то участие. Я предположил, что мои американские коллеги возьмутся за грандиозную работу по спасению раненых, а также поиску и опознанию жертв: чем им могли помочь британцы? Но вскоре мне позвонила Элисон Томпсон.

Будучи коронером Западного Лондона, Элисон должна была принять тела возвращенных на родину британцев в Хитроу, и ее задачей было установить причину их смерти. По британскому закону любые случаи смерти британских подданных за границей должны быть расследованы: так было заведено с 1982 года, когда отец молодой британской медсестры, погибшей при сомнительных обстоятельствах в Саудовской Аравии, отказался принимать официальную причину ее смерти, и последовавшие изменения в законодательстве давали о себе знать на протяжении следующих десятилетий.

ПО БРИТАНСКОМУ ЗАКОНУ ЛЮБЫЕ СЛУЧАИ СМЕРТИ ПОДДАННЫХ ЗА ГРАНИЦЕЙ ДОЛЖНЫ БЫТЬ РАССЛЕДОВАНЫ.

Элисон также прекрасно знала, что более десяти лет тому назад после крушения гражданского самолета над шотландским Локерби из-за взорванной на борту террористами бомбы был допущен ряд ошибок, в том числе с опознанием лишь нескольких из множества жертв. Но эти несколько ошибок в столь критической ситуации нарушили спокойствие и встревожили огромное количество семей.

В результате беспокойства Элисон по поводу приема тел британских подданных были в кратчайшие сроки сформированы группы в Скотленд-Ярде, состоящие не только из полиции и работников экстренных служб нашего Комитета по чрезвычайным ситуациям, но также из многих более высокопоставленных официальных лиц.

Мы задавались следующими вопросами: как мы можем помочь работающим в Нью-Йорке? Как нам следует организовать возвращение тел наших сограждан? Следует ли провести вскрытие британских жертв на территории нашей страны? Сочтут ли их родные приемлемым эти дальнейшие действия с телами их близких? Или же нам следует оставить проведение вскрытий и процедур опознания Бюро судебно-медицинской экспертизы в Нью-Йорке? Если мы вернем тела, они могут быть развезены по всей стране местным коронерам, и в этом случае должен ли каждый местный коронер провести самостоятельное расследование и вынести свое собственное заключение?

Можно было вообразить, что эти расследования могут затянуться на месяцы или даже годы, и в результате определенно будут вынесены различные и, возможно, противоречащие друг другу заключения, начиная от случайной смерти и заканчивая убийством.

Мы решили, что сначала следует проанализировать действия бюро в Нью-Йорке, после чего мы сможем сформулировать официальный ответ Великобритании и предложить соответствующую помощь.

Мы отчитались напрямую перед премьер-министром Тони Блэром в центральной группе координации чрезвычайных ситуаций кабинета министров. Было решено, что нам нужно составить профессиональное мнение непосредственно на месте и что 20 сентября – в день, когда мне исполнилось 49, – я полечу в Нью-Йорк, чтобы понять, как в американском бюро со всем справляются. Я позвонил своей коллеге из бюро Ивон Милевски и договорился о встрече с ней по прилете. Она казалась уставшей и эмоционально истощенной, но в то же время была приветливой.

Я приземлился в Нью-Йорке, где было необычайно тихо даже для середины ночи. Город все еще был притихшим от ужаса. Через девять дней после обрушения башен пыль и характерный запах после случившегося все еще витали в воздухе. И хотя дороги были перекрыты, а туннели закрыты, когда машины стояли в пробке, никто не осмеливался посигналить. Я сказал водителю, где остановлюсь, на что он ответил, что с таким названием есть по меньшей мере четыре гостиницы. Так что мы поехали по тихим улицам, решив объехать все. Наконец мы поняли, что нашли нужную, поскольку в фойе было полно британских полицейских и некоторых я узнал. Они тепло поприветствовали меня и спросили, не прочь ли я выпить, но я отказался. Я договорился с Ивон о встрече в морге бюро и вызвал такси прямо туда.

20 СЕНТЯБРЯ – В ДЕНЬ, КОГДА МНЕ ИСПОЛНИЛОСЬ 49, – Я ПОЛЕЧУ В НЬЮЙОРК, ЧТОБЫ ПОНЯТЬ, КАК В АМЕРИКАНСКОМ БЮРО СО ВСЕМ СПРАВЛЯЮТСЯ.

Я приехал в полтретьего ночи, и передо мной открылось ужасающее незабываемое зрелище. Здание представляло собой уродливую бетонную коробку постройки 1960-х годов, однако наше внимание было сосредоточено не на здании. Окружающие улицы и парковки были огорожены и тщательно охранялись, потому что морг круглосуточно принимал новые тела. Миновав пост службы безопасности, я оказался на импровизированной залитой светом стоянке, где стояли палатки с кофе, и рабочие, устроив перерыв, пили кофе с пончиками. Позади стояли огромные прицепы-рефрижераторы, не меньше 30 штук, аккуратно выстроенные в линию у накрытых тентами стоянок, у входа цветы, американский флаг приспущен.

Я принюхался. Этот запах. Было очевидно, что прицепы заполнены человеческими останками.

Катафалки с мешками для трупов всё подъезжали и подъезжали. Поисковые операции на месте катастрофы велись круглосуточно, и судмедэксперты тоже не сидели без дела: Ивон добровольно вызвалась работать в ночную смену. И в дневную смену. Она недолго спала в перерывах при любой подвернувшейся возможности.

Нужно обладать огромной психологической устойчивостью, чтобы справляться со всем в столь странных и обескураживающих обстоятельствах. Для многих людей это оказалось не по силам, и спасатели вместе с работниками морга получили огромную душевную травму. Кто-то справился. Кого-то отправили домой – они выглядели как контуженные.

Дежурства были устроены так, чтобы исключить любые задержки в процессе официального осмотра и опознания. Было известно, что некоторые мешки содержат тела полицейских или пожарных, рискнувших своей жизнью и потерявших ее. Специально для них были выставлены военные с флагом, которые отдавали им честь, официально вознося хвалу их отваге.

Внутри большинства мешков были целые или почти целые тела. Небольшие части тела иногда поступали в коробках поменьше. В соответствии с основным правилом при проведении поисковой операции, в случае если спасатели находят, скажем, палец, то, даже если кажется очевидным, какому телу он принадлежит, его необходимо включить в список отдельно и присвоить уникальный номер. Из-за природы данной катастрофы, из-за огромной силы ударов и взрывов тела были зачастую настолько раздроблены, что собрать людей на месте, руководствуясь их расположением или одеждой, было попросту невозможно. Почти сразу же стало очевидно, что для опознания многих, а то и большинства потребуется проведение ДНК-экспертизы. Позже на основании этой удивительной методики конечности, отдельные части тел и фрагменты тканей будут соединены для получения некоего подобия тела или того, что от него осталось. Как и в случае со всеми массовыми катастрофами, опознание жертв должно было стать серьезной операцией, требующей централизованного управления и привлечения различных ученых. Только в случае данной катастрофы задача была во всех смыслах серьезней, хуже и тяжелее, чем что-либо, с чем доводилось сталкиваться ранее.

По прибытии тела попадали в комнату первичного приема, где проводился предварительный осмотр. После этого их перемещали напрямую в один из смотровых кабинетов. В каждом кабинете было полно полицейских, судмедэкспертов, рентгенологов и ассистентов. Все записывалось в мельчайших подробностях, и эти детали связывали с фрагментами одежды, личными вещами – украшениями, кредитными картами и т. д., – а также любыми другими особенностями и характеристиками места, где были найдены тела. Затем аккуратно пронумерованные тела или части тел укладывались в специально отведенные места на пронумерованные полки в пронумерованных прицепах.

К телам относились с огромным уважением, и прицепы содержались в чистоте и полном порядке. В каждом имелись корзины с цветами в память о людях и звездно-полосатый флаг в память об утрате их государством. Прицепы-рефрижераторы решили главную проблему любой подобной катастрофы: трудность была не столько в том, чтобы разобраться с трупами, сколько в их хранении до окончания процесса опознания. По его завершении тела были отданы своим семьям. Мне сразу стало понятно, что американцы прекрасно справляются, с уважением и методично выполняя все необходимые процедуры.

Я старался быть максимально незаметным, поскольку каждый здесь работал в полную силу. То же самое наблюдалось и на следующий день, когда я вернулся для встречи со старшим судмедэкспертом Чарльзом Хиршем. Это был невысокий, худощавый и крайне напряженный мужчина за 60, со швами на голове и переломанными ребрами, который руководил этой масштабной операцией. Он был среди первых спасателей, прибывших во Всемирный торговый центр незадолго до падения первой башни. Как ему удалось отделаться столь незначительными травмами, если стоявшего рядом с ним коллегу завалило обломками и теперь он лежал в реанимации?

Прицепы быстро наполнялись. В конечном счете было вынесено заключение о 2753 жертвах, и в общей сложности было найдено порядка 70 000 фрагментов и частей тел. Многие тела были стерты в порошок либо изначальным взрывом, либо в результате обрушения здания. Было бы гораздо проще похоронить всех в единой братской могиле, однако, разумеется, семьям погибших вряд ли бы понравилась идея, что их любимые близкие могут быть закопаны вместе с угонщиками самолетов.

Вскоре все обломки Всемирного торгового центра стали перевозить на мусорный полигон на Стейтен-Айленд в Гудзонском заливе со странным названием «Фреш Киллс»[7]. Они были просеяны, кусочек за кусочком, не один, а целых два раза опытной командой под управлением полиции и ФБР, в которую входили антропологи и врачи. И тогда начался долгий процесс ДНК-анализа почти 3000 людей. Каждый крошечный фрагмент человеческой ткани, каждая личная вещь должны были быть опознаны.

Этот процесс на самом деле продолжался многие годы: еще в 2013-м опознания продолжали проводиться. Наконец, в 2015-м были опознаны 1637 жертв – лишь 60 % тех, кто, как считалось, погиб в результате катастрофы: все остальные стали прахом, как это происходит в конечном счете со всеми нами. Теперь рассматриваются планы превратить полигон «Фреш Киллс» в один из самых больших в мире городских парков.

БЫЛО ВЫНЕСЕНО ЗАКЛЮЧЕНИЕ О 2753 ЖЕРТВАХ, И В ОБЩЕЙ СЛОЖНОСТИ БЫЛО НАЙДЕНО ПОРЯДКА 70 000 ФРАГМЕНТОВ И ЧАСТЕЙ ТЕЛ.

Одна моя подруга-антрополог, занимавшаяся просеиванием обломков, получила психологическую травму подобно многим другим участвовавшим в устранении последствий катастрофы. После нескольких месяцев просеивания в поисках кусочков человеческих тканей и костей она стала бояться летать на самолете. Когда она возвращалась домой в Англию, то перед посадкой написала свое имя на каждой части своего тела, на каждой конечности на случай, если самолет потерпит крушение и ее тело окажется расчленено. Прошел не один год, прежде чем она смогла вернуться к работе.

Ближе к концу моей непродолжительной поездки меня отвезли к непримечательному зданию на Манхэттене, которое занимал один из офисов британского посольства в Нью-Йорке. Меня ожидала группа из Министерства иностранных дел Великобритании. К этому моменту мы знали, что среди погибших было много британцев, однако понятия не имели, насколько именно много.

– Итак, – спросил один из чиновников, – как мы планируем доставить тела британцев домой?

Мне было интересно, как они представляют себе перевозку тел на родину. Потом один из них, какой-то политик, стал разглагольствовать про колонну гробов, которые будут перевезены медленной процессией из аэропорта в Лондон, и каждый будет обернут британским флагом.

В 2013-М ОПОЗНАНИЯ ПРОДОЛЖАЛИ ПРОВОДИТЬСЯ. НАКОНЕЦ, В 2015-М БЫЛИ ОПОЗНАНЫ 1637 ЖЕРТВ – ЛИШЬ 60 % ТЕХ, КТО, КАК СЧИТАЛОСЬ, ПОГИБ В РЕЗУЛЬТАТЕ КАТАСТРОФЫ: ВСЕ ОСТАЛЬНЫЕ СТАЛИ ПРАХОМ.

Я покачал головой. Я провел здесь почти два дня и был потрясенным и уставшим. После того как я побывал в гуще событий, вся эта болтовня про катафалки с флагом казалась мне политической уловкой, призванной сгустить краски и предоставить правительству возможность попозировать перед фоторепортерами. Я почувствовал, как во мне назревает нечто страшное, что-то по-настоящему пугающее, нечто, способное, если я это допущу, обернуться яростью. А я никогда не злюсь, не говоря уже о приступах гнева. Теперь же я дал себе волю.

– Гробы? Вы сказали гробы? Большинство этих людей были стерты в порошок, как вы этого не понимаете? Вместо гробов вы, скорее, будете отправлять их на родину в спичечных коробках!

Они уставились на меня. Диалог на этом практически закончился. Меня поблагодарили и отпустили.

В своем отчете я всячески хвалил то, как американцы справляются с последствиями катастрофы, сказав, что мы можем использовать составленные ими бумаги, вместо того чтобы составлять свои собственные. Как результат, хотя итоговое количество смертей для Великобритании равнялось 67, лишь один коронерский суд в стране под председательством опытного и чуткого коронера разбирался со всеми британскими жертвами. Лишь один американский полицейский прилетел для дачи показаний. И был лишь один вердикт. Противоправное убийство.

Четыре года спустя Лондон тоже стал жертвой атаки исламистов: 7 июля 2005 года 52 человека были убиты и более 700 получили ранения при взрыве четырех террористических бомб, три из которых были в лондонском метро и одна в автобусе. Буквально за несколько дней до этого с участием теперь уже многих организаций был подписан план действий при чрезвычайной ситуации, о котором мы с коронером Элисон Томпсон начали раздумывать еще в 1990-х.

7 ИЮЛЯ 2005 ГОДА 52 ЧЕЛОВЕКА БЫЛИ УБИТЫ И БОЛЕЕ 700 ПОЛУЧИЛИ РАНЕНИЯ ПРИ ВЗРЫВЕ ЧЕТЫРЕХ ТЕРРОРИСТИЧЕСКИХ БОМБ, ТРИ ИЗ КОТОРЫХ БЫЛИ В ЛОНДОНСКОМ МЕТРО И ОДНА В АВТОБУСЕ.

Я в это время был не в Лондоне, однако когда прозвучал призыв о помощи, я сразу прилетел обратно и принялся за работу в превосходном временном морге-шатре, сооруженном менее чем за двое суток на футбольном поле почетных артиллерийских компаний в районе Сити. Все тела отвезли сюда, и временный морг, как и весь наш план, оказался полностью работоспособным. Я проводил свою работу с безмерной горечью. Возможно, глубоко в душе, в каком-то иррациональном ее уголке, я надеялся, что, если мы составим план, нам никогда не придется приводить его в действие. Какое ложное самоуспокоение.

Коронеры, руководящие этой кризисной ситуацией, возможно, сожалели об одном. Родственники погибших на «Маркизе» ожесточенно критиковали проведенные нами полные вскрытия, утверждая, будто в них не было никакой необходимости, так как причина смерти после такой катастрофы не вызывала никаких сомнений. Как результат, после взрывов бомб 2005 года нам было велено не проводить полные вскрытия. Наша работа заключалась лишь в опознании. Если мы и вскрывали тела, то лишь с целью обнаружения желчного пузыря или аппендикса, так как их отсутствие могло помочь с опознанием.

Впоследствии, что было совершенно удивительно, службу «скорой помощи» стали критиковать за слишком медленный сбор раненых. Бригады отправлялись туда, где они были подвержены опасности, и в связи с вероятностью, что были заложены еще бомбы, их заставляли ждать, прежде чем пускали на места взрывов. Последовали обвинения, будто эти задержки послужили причиной ряда смертей. Был разговор о том, что адвокаты родственников некоторых жертв будут требовать компенсации от служб экстренного реагирования. Так как полные вскрытия проведены не были, нам, судмедэкспертам, было сложно ответить на вопросы, задаваемые родственниками и коронером, чтобы разобраться с этими обвинениями.

Я сделал соответствующие выводы. Годы спустя я был главным судмедэкспертом, когда водитель такси принялся расстреливать людей в Камбрии. Этот случай сильно напоминал устроенную Майклом Райаном в Хангерфорде резню более чем 20 годами ранее. Ряд людей убеждали меня не проводить полные вскрытия на основании того, что причина смерти была очевидна. Вспоминая о лондонских взрывах, я не стал поддаваться их мольбам. Каждому пациенту была сначала проведена МРТ, чтобы обнаружить положение каждой пули, и для каждого тела было проведено вскрытие. На действия экстренных служб не было получено ни единой жалобы.