31

Мое следующее знакомство с террористической деятельностью Усамы бен Ладена состоялось на Бали через год после 11 сентября. Две бомбы, заложенные исламскими экстремистами, связанными с бен Ладеном, были взорваны в людных участках этого чудесного индонезийского острова, и более 200 человек были убиты – большинство из них были приехавшими на отдых туристами с Запада, и большинству не было и 30.

И в этот раз всего через несколько часов после полученного вызова я оказался в самолете. Я сидел рядом с довольно крупными мужчинами. Подумал, что они, возможно, силовики. Мы не обменялись ни словом на протяжении всего полета, хотя я и подозревал, что мы летели на Восток по одной и той же причине. Я подумал, что они приняли меня за туриста или журналиста. Когда же меня никто не встретил в аэропорту Денпасара, они обратили на это внимание и впервые повернулись ко мне у багажной ленты.

– Вас подбросить, док?

– Откуда вы знаете, кто я такой?

– По вашему виду мы решили, что вы, должно быть, судмедэксперт.

– Как?

– Ну, для начала вы не смеялись над фильмом.

Вот вам и судмедэксперты. Жалкие, помешанные на смерти мясники с кислыми лицами. Но я был благодарен за то, что меня подвезли. И первым человеком, встреченным мною в гостинице, стала коронер Элисон Томпсон, которая по стечению обстоятельств была в Гонконге и приплыла прямиком сюда, понимая, что тела британцев попадут под ее юрисдикцию, когда окажутся в Хитроу. Мы тепло поприветствовали друг друга и, хотя на Бали было раннее утро, решили отправиться в больницу, в которой хранились тела.

ПОСЛЕ ЛЮБОЙ КАТАСТРОФЫ, МЫ, СУДМЕДЭКСПЕРТЫ, РАБОТАЛИ ПО ПРИНЦИПУ КОНВЕЙЕРА, ПРИНИМАЯСЬ ЗА ОЧЕРЕДНОЕ ТЕЛО НЕЗАВИСИМО ОТ ЕГО НАЦИОНАЛЬНОСТИ.

Перед тем как я покинул Лондон, мне сказали, что я лишь буду представлять в этой операции сторону Великобритании. Когда же я зашел в морг, остальные судмедэксперты – главным образом из Австралии, но также из Дании и Германии – узнали меня по совместным международным конференциям и сразу же вручили мне медицинский халат, фартук, резиновые перчатки и нож со словами: «За дело, Дик».

Работники британского посольства проделали удивительную работу по обнаружению тел британцев. Более того, они раздобыли топливо для работы генератора одного из немногих охлаждающих контейнеров в этом месте – если не во всей стране. По сути, как и после любой другой катастрофы, мы, судмедэксперты, работали по принципу конвейера, принимаясь за очередное тело независимо от его национальности.

Проблема была в нехватке мест для хранения трупов там, где царила изнурительная жара. Я никогда не забуду вид и запах тел, уложенных в тени и накрытых пакетами со льдом из супермаркета. Как же мне хотелось раздобыть полный льда грузовик, чтобы высыпать его поверх них. Они быстро менялись, и далеко не к лучшему. Многие тела изначально были разорваны, и процедура опознания была типичной головоломкой, усложнявшейся из-за необученных поисково-спасательных групп, которые просто бросали все найденное в одном месте в один мешок. Было большим облегчением наткнуться на отдельную кисть руки с обручальным кольцом, на внутренней стороне которого было выгравировано имя владельца. Это был небольшой трагический личный предмет, который немного помог нам в разрешении головоломки.

Многие жертвы атаки на этот изнеженный остров были молодыми и красивыми. Они развлекались в баре и клубе, в которых одна за другой взорвались две бомбы. Бомбы были заложены экстремистской группировкой, финансируемой, как считалось, «Аль-Каидой».

В КОНЕЧНОМ СЧЕТЕ БЫЛО ПОДТВЕРЖДЕНО, ЧТО СРЕДИ ЖЕРТВ – 28 БРИТАНЦЕВ И ЧТО В ОБЩЕЙ СЛОЖНОСТИ РАНЕНЫ БОЛЕЕ 200 И УБИТЫ 202 ЧЕЛОВЕКА.

В конечном счете было подтверждено, что среди жертв 28 британцев и что в общей сложности ранены более 200 и убиты 202 человека. Это было изнурительное и тяжелое время – как физически, так и психологически. Впоследствии я посетил мемориалы, посвященные этому кошмару, как в Лондоне, так и в городе Перт на западе Австралии, однако мне не нужны были никакие мемориалы, чтобы вспомнить разлагающиеся трупы, лед, тот запах, единственный капающий кран в морге, который был нашим источником воды, а также всеобъемлющее чувство бессмысленности терроризма. Подозреваю, что оно так никогда меня полностью и не покинуло.

Когда я вернулся домой, моя профессиональная жизнь оказалась под угрозой. Мир судебной медицины менялся, и теперь мы столкнулись с новой неопределенностью, с которой великому Симпсону в жизни не приходилось иметь дела. Университетские медицинские школы всегда платили нам за проведение лекций по нашему предмету, однако теперь решили – практически все, одна за другой, – что больше не будут финансировать преподавание нами судебной медицины. Основным их доводом стало недостаточное количество проводимых исследований в области судебной медицины, а также слишком малое число статей в престижных научных журналах. Мы были слишком заняты со всеми этими вскрытиями, коронерами и судами, чтобы отвечать этим новым плановым академическим показателям. Настала эпоха оценки результатов умственного труда на основе научных исследований. И, как оказалось, мы, судебно-медицинские эксперты, не дотягиваем до нужного уровня.

Постепенно медицинские школы с великими традициями в области судебной медицины закрыли свои отделения, и вскоре после смерти Иэна Уэста его царство в больнице Гая исчезло. Сент-Джордж продержался немного дольше, однако распоряжение уже было подписано.

По сути, нас превратили в частную компанию. Отныне вместо предоставления своих услуг по судебной медицине бесплатно и получения зарплаты от университетов, в которых мы преподавали, мы должны были напрямую выставлять счета полиции, коронерам или солиситорам защиты.

Я понимал, что без зарплаты будет сложно выполнять некоторую необходимую, но неоплачиваемую работу, например общественную деятельность вроде моего текущего вклада в обучение органов власти безопасным методам усмирения. Также мне было необходимо сократить свое участие в планировании действий при чрезвычайных ситуациях. Все остальные в группе получали зарплаты в полиции или других организациях: меня же больше не поддерживал университет.

Исчез не только регулярный доход, но также и лекции, а вместе с ними и студенты, за исключением нескольких специализированных центров за пределами Лондона. На моих лекциях всегда было битком, и я знал, как студентам-медикам была интересна судебная медицина. Мне также казалось, что как минимум основы судебной медицины должны остаться важной частью их программы обучения. Каждый врач, независимо от его специальности, должен уметь определять признаки подозрительных обстоятельств смерти, чтобы понимать, когда нужно вызывать эксперта или полицию. Тем не менее слишком много разных видов «настоящей» медицины соревновались за слишком ограниченное место в учебном плане, и теперь судебная медицина стала доступна только в аспирантуре нескольких университетов.

Я создал группу под названием «Служба судебной медицины», через которую судмедэкспертам в Лондоне и на юго-востоке Великобритании предстояло работать в нашем дивном новом мире частной практики. В какой-то момент, однако, будучи глубоко погруженным в организационные вопросы и планирование, я внезапно осознал, что, возможно, не хочу в этом участвовать.

С тяжелым сердцем я отвез Анну той осенью в университет: она наконец приняла решение изучать медицину. Итак, они нас покинули: оба наших ребенка уехали учиться на север Англии. Разумеется, они по-прежнему в нас нуждались, но уже совсем по-другому. Наш дом стал казаться огромным, пустым и тихим. Поэтому ли мы все больше и больше времени проводили на острове Мэн? Этот дом был ближе к нашим детям, чем Лондон. Было ли дело в том, что после отмены моих лекций в Сент-Джордже нас теперь мало что там удерживало? Было ли дело в том, что мы любили свой коттедж на острове и хотели поддерживать овдовевшую мать Джен, хотя Мэгги не позволила потере мужа встать на пути ее социальной жизни?

Или же… моя работа в Лондоне попросту стала меня изматывать? Изматывать настолько, что даже полеты по пятницам были не в состоянии восстановить мои силы. Каждое мое выступление в суде словно превращалось в избиение, и порой мне казалось, что мне не хватает психологической устойчивости с этим справляться. Я больше не шел вприпрыжку, когда полиция вызывала меня на очередное место преступления к очередному телу. Я уже оставил надежды, что они когда-нибудь позвонят мне, чтобы узнать мое мнение по делу. Заглядывая в будущее, я мог представить, как судмедэксперты в конечном счете начнут соревноваться за контракты, бороться за каждое тело, сбивать цены. Судебная медицина перестала быть тем миром скрупулезных интеллектуалов, в который я когда-то вступил, в котором было место спорам, исследованиям и социальным изменениям, превратившись в обычную услугу.

В этот же период и Джен стала разочаровываться в своей работе. Несмотря на свой невероятный подвиг, когда она решила стать врачом во взрослом возрасте, теперь, начав работать терапевтом, она поняла, что на самом деле ей этого не хочется. Ей всегда хотелось, чтобы мы перебрались на остров Мэн, где она смогла бы работать по своей собственной специальности, дерматологии, при этом наслаждаясь жизнью в любимом месте.

Что еще толкало нас на переезд туда? Осознание того, что мы стареем? Стремление к образу жизни, которым наслаждались Мэгги и Остин? Надежда, что, если мы будем проводить больше времени вместе в изоляции от остального мира на острове, наша исчезнувшая любовная связь каким-то чудом снова появится?

Я БОЛЬШЕ НЕ ШЕЛ ВПРИПРЫЖКУ, КОГДА ПОЛИЦИЯ ВЫЗЫВАЛА МЕНЯ НА ОЧЕРЕДНОЕ МЕСТО ПРЕСТУПЛЕНИЯ К ОЧЕРЕДНОМУ ТЕЛУ.

Возможно, у меня – и у Джен, вероятно, тоже – наступил тот период в жизни, который люди называют кризисом среднего возраста, который ни один судмедэксперт на свете не смог обнаружить в человеческом теле даже под микроскопом. Когда же мне предложили написать 12-е издание «Судебной медицины Симпсона» (третье издание этой книги, как вы, возможно, помните, привлекло меня к этой профессии), это приглашение стало для меня большой честью. Так что я стал участником становления новой судебно-медицинской службы, однако сам не остался в ее рядах. Мы с Джен раз и навсегда покинули Лондон. Мы променяли аккуратные живые изгороди и постриженные газоны Суррея ради открытого ветрам прекрасного коттеджа на острове неподалеку от Ливерпуля. Большинство моих коллег и сверстников решили, что я окончательно спятил.

Я был очень счастлив, проводя все свое время за ремонтом коттеджа. Мы прогуливались многие мили по диким и ветреным болотам под необъятным небом, которое порой было настолько чистым, что можно было разглядеть выступавшие из-за моря на горизонте горы Морн. Либо же мы просто любовались через поля океаном, в глубинах которого зарождался сильнейший шторм. В этот период я не провел ни единого вскрытия.

Кроме того, здесь у нас была социально насыщенная жизнь. До сих пор мы вечно были слишком заняты для этого, однако теперь у нас появились друзья. Нас мало беспокоило, что мы были значительно моложе большинства из них. Мы попросту вошли в общество, подготовленное для нас Мэгги. Ну и что, что она не молодела? Она по-прежнему ходила на все вечеринки, нарядившись в свои дорогие модные платья, от которых ломились шкафы практически в каждой спальне в доме. С каким-нибудь очередным булькающим на плите объеденьем, неизменным джин-тоником под рукой, она всегда была окружена восхищавшимися ею друзьями. Мне было по душе находиться здесь, быть одним из них. Дети частенько у нас гостили.

Вскрытий я, может, и не проводил, однако в интересной работе недостатка не испытывал. Я писал книгу по судебной медицине. Я летал на большую землю, чтобы заседать в комитетах Британской ассоциации судебной медицины, которые все еще разбирались с нашими контрактами с Министерством внутренних дел и другими аспектами новой эпохи частной практики. Я состоял в нескольких министерских рабочих группах, придумывая и продвигая более гуманные методы усмирения.

Разумеется, я следил одним глазом за любопытными изменениями в своей области. Я узнал, что полиция возобновила дело по убийству Рэйчел Никелл: теперь они наконец начали признавать, что ее мог убить кто-то помимо Колина Стагга. Понадобилось еще шесть лет совершенствования методов ДНК-анализа, чтобы уличить в ее смерти Роберта Наппера – человека, столь жестоко убившего Саманту Биссет, который уже пожизненно содержался в больнице Бродмур. Я вспомнил, как проводил повторное вскрытие изуродованного тела Саманты Биссет, а также вспомнил свои слова детективу о том, как сильно мне это напоминало убийство Рэйчел Никелл. Теперь я сожалел, что ограничился лишь беглым замечанием и не стал настаивать на своем мнении и задавать вопросы.

Дело Салли Кларк – матери, обвиненной в убийстве двух своих сыновей, – также не стояло на месте. Оказалось, что она планирует повторную апелляцию. Она находилась в тюрьме к этому моменту уже два года, однако новая апелляция должна была быть основана на новых доказательствах. И ими стали данные судебно-медицинской экспертизы.

Были обнаружены результаты анализов крови и образцов ткани, взятых у ее второго ребенка. Судмедэксперт не предоставлял этих материалов прежде. С точки зрения некоторых специалистов, хотя, определенно, не всех, эти результаты говорили о том, что второй ребенок мог умереть естественной смертью из-за бактериальной инфекции (стафилококк).

Задачей Апелляционного суда было решить, могла ли повлиять эта информация, будь она предоставлена в момент судебных разбирательств, на вынесенный присяжными обвинительный приговор. Трое судей решили, что могла, в результате чего было постановлено, что приговор недостаточно обоснован.

В 2003 году Салли Кларк, к тому времени ставшую алкоголичкой, выпустили из тюрьмы. Она умерла четыре года спустя.

Рой Мидоу, рассказавший об удивительной статистике, согласно которой вероятность естественной смерти двоих детей в одной семье составляла один к 73 млн, был публично опозорен. Несколько других матерей, против которых он давал показания и которые теперь отбывали свои приговоры, подали успешные апелляции. Его математические расчеты были опровергнуты статистами, и его исключили из Генерального медицинского совета. Гораздо позже ему удалось успешно оспорить свое увольнение в суде, однако к этому времени ему уже было за 70. Одна неудачная придуманная на ходу статистика, высказанная им в суде в ходе напряженного перекрестного допроса, стала для этого прежде высокоуважаемого человека печальным завершением его карьеры.

Судмедэксперта, который обследовал обоих младенцев, изменил причину смерти одного из них и, как оказалось, скрыл результаты анализов, Генеральный медицинский совет признал виновным в совершении серьезного должностного проступка. Его на полтора года отстранили от проведения вскрытий для Министерства внутренних дел.

Дэвид Саутолл был, скорее, комментатором, чем непосредственным участником дела о братьях Кларк, однако освобождение Салли Кларк спровоцировало неизбежную ответную реакцию против его взглядов, а также против растущего движения в защиту детей. Он, может, и углубил наше понимание медицинских и моральных проблем, связанных с младенческой смертностью в целом и с СВДС в частности, однако находящиеся под подозрением родители и все сочувствующие им (и разве не все мы сочувствуем тем, кто был несправедливо обвинен?) сформировали недовольные группы давления.

Эти группы подали в Генеральный медицинский совет жалобу на профессора Саутолла. Его отдали под медицинский трибунал, в результате чего он был признан некомпетентным, и его исключили. У него ушло много лет, прежде чем Апелляционный суд отменил это решение. Его осуждение Генеральным медицинским советом получило широчайшую огласку: его последующее полное оправдание осталось практически без какого-либо внимания.

Дело Салли Кларк, пожалуй, наглядно проиллюстрировало историю наших отношений с СВДС. Моде на определенные взгляды не должно быть места в мире научной истины, однако она определенно присутствует. Десятью годами ранее ее бы посчитали лишь несчастной женщиной, трагически потерявшей двоих маленьких детей. К моменту смерти ее сына распространенность СВДС уже шла на спад, однако она все равно оставалась частой указываемой причиной смерти. К моменту смерти ее второго ребенка взгляды изменились еще больше, и любой судмедэксперт в стране непременно бы стал учитывать все обстоятельства дела. В качестве причины смерти было указано, что ребенка трясли, и это стало отражением актуальности синдрома детского сотрясения на тот момент. В целом это дело выявило наше скрытое подозрительное отношение к матерям, внезапно потерявшим своих детей. Ее успешная апелляция же, в свою очередь, возможно, стала отражением того, что общество стало пересматривать эти свои подозрения.

Хотя занимавшийся этим делом судмедэксперт, без всякого сомнения, и допустил ошибки при составлении отчета и предоставлении материалов, медицинские данные были крайне запутанными и противоречивыми, и огромное число экспертов спорили друг с другом в суде практически по каждому аспекту смерти обоих детей. Правда по делу Кларк, равно как и по многим другим, оказалась крайне изменчивой и неустойчивой. Суды требовали правды, а затем уже сами принимали решение, как быть с крайне сложными и запутанными медицинскими вопросами.

Трагедия, связанная с делом Кларк, затронула всех. Для судебно-медицинских экспертов она определенно стала ужасным напоминанием об огромной ответственности людей нашей профессии.